Под колпаком ведьмы

      Я в седьмой раз отмотала видео на минуту назад, пытаясь вслушаться в текст, озвучиваемый диктором. Возможно, это было бесполезно, но я, как и неваляшка, продолжала возвращаться в исходную точку. У меня просто не было выбора. Сил не было совсем. Какого-то желания тоже. Ничего не было. Я сидела на холодном кафеле на кухне, поставив ноутбук на стул. Тетради лежали рядом. Раскрытые, но совершенно пустые. Что мне делать. Что мне делать.       Она не выходила из комнаты, но в тот единственный момент, когда она проснулась и прошла в ванну, я успела увидеть бинты. После произошедшего, мы все старались не сталкиваться. Избегали друг друга.       Я вновь прослушала нужную фразу. В восьмой раз вернулась к исходной точке. Над моим ухом взвыли, и я медленно оторвала взгляд от экрана. Босая девушка закрыла лицо руками. Она в основном молчала, но иногда вот так срывалась. Не выдерживала. Вот и сейчас, едва не заходилась рыданиями, смотря на осколки на столе. Те, что она отчаянно собирала по кусочкам, стараясь вернуть их в прежний вид. Сделать из них единое целое. У неё не получалось.       Я потянулась рукой к её юбке, но от этого простого жеста её передёрнуло. Она, бледнее, чем обычно, посмотрела на меня. Губы у неё дрожали. Почему? Я опустила руку, отклоняя голову и останавливая видео. Возвращая в девятый раз к тому моменту и останавливая запись там, я поднялась на ноги и бесшумно пробралась к зеркалу в комнате.       На моём лице не было ничего необычного. Ни следа недосыпа, ни чего-то другого. Я даже не улыбалась, хотя это единственное, что могло бы напугать её в такой момент. После всего, что произошло. Ей показалось. Ничего не изменилось. Это было моё обычное выражение, не более.       В конце концов, смотреть на это стало просто тошно. Меня повело. Я вернулась и снова включила видео, усаживаясь на кафель. Девушка подскочила с места, нервно и беспокойно озираясь. Шумно. Я следила за её до поразительного неловкими движениями, вновь пропуская мимо ушей объяснение на видео. Она потянула за плед, сложенный на соседнем стуле, приподняла его… демонстративно. Как будто предлагала укрыться. Зачем?       Я остановила видео и вернула его к началу в десятый раз. Могла ли я сделать что-то иначе, чтобы ничего этого не произошло? Могла ли я сделать что-то, чтобы исправить всё то, что я натворила? Заслужить прощение?       Она говорила, в этом нет моей вины. Сама же просила прощения за то, что я такое увидела. Это странно. Это неправильно. В конце концов, я прекрасно помнила это ощущение. Досконально. Вплоть до кончиков своих пальцев.       Единственной виновной в случившемся была я.       Она зажала рот рукой, сдерживая вскрик, когда одна из стекляшек, оставленная ею без присмотра, лопнула. Я не отреагировала. В квартире, за исключением голоса в наушниках от ноутбука, царила совершенная тишина. Этот звук не касался никого, кроме нас двоих. Она была в своей комнате и не выходила оттуда.       Девушка своей босой ногой едва не раздавила один из скатившихся осколков, когда отшатнулась от меня. Снова с тем же до ужаса напуганным лицом. По какой-то причине я сейчас вызывала у неё куда больший страх, чем возможность моей попытки её прикончить. Или она ждала как раз этого? Зря. Мне уже было всё равно.       Уголки губ как будто тянулись вверх. Может, я действительно улыбалась? Я вновь поднялась на ноги и прошла к зеркалу, чтобы убедиться в обратном. Всё было таким же. Ничего не менялось. Всё то же до отвратительно скользкого ощущения в животе неприятное зрелище.       Я хотела вернуться к работе, отмотать видео в одиннадцатый раз. Но, когда я вновь села перед ноутбуком, девушка, до того собиравшая осколки на столе, рухнула рядом со мной, опускаясь чуть ли не до пола лбом. Трясясь, как болезненный листик на ветру. Рыдая.       — Так не должно было случиться… Мне так жаль…       Разве? Всё шло к этому. Она наверняка понимала это. Видела. Предчувствовала. Мы обе это знали. Мы обе закрывали глаза и надеялись на лучшее. Верили в него. Но мы не учли одного. Тому, кто придумал людей, их смерти, этот мир и ведьм, давно было плевать. Если он вообще существовал. Он никогда не услышит её сожалений. Он никогда не услышит наших молитв. Кто бы ни назвал его отцом, владел невероятным чувством юмора. Либо был пророком и так предрёк, через что предстояло пройти многим поколениям в грядущем. В конце концов, в этом не было и капли любви и заботы.       Она вцепилась в мою футболку, испуганно потянув к себе. Я смотрела на её измученное горем, осунувшееся лицо, но не испытывала ни капли жалости за то, что отрицала существование того, во что она верила безоговорочно.       — Нет, пожалуйста… нужно просто верить…       Я знала, что, как только вернусь к зеркалу, не увижу ничего нового. То же осунувшееся выражение, как и прежде. И всё же, я была уверена, что моё лицо перекосило. Иначе объяснить то, что настолько сильно ошарашило девушку передо мной, нельзя. Она выпустила ткань и замерла. У неё дрожали губы, пока слёзы беспрестанно капали на юбку.       Всемогущий бог не может быть милостив. Он может быть лишь справедливым. Тем не менее, я не видела ни капли справедливости в произошедшем. В таком случае, мог ли бог быть осуждён за свои неправомерные деяния? И мог ли он заслужить прощения, если бы попросил его у тех, чьи жизни он сломал?       Но всё это несущественное. В конце концов, она беспокоилась о другом. Но в ответ на её безоговорочную веру я держала в уме вопрос.       Как после такого можно было вернуться к тому, чтобы верить в светлое будущее?       Она поднялась, и на одеревеневших ногах вернулась за стол, к своему бессмысленному и бесконечному занятию: попыткам собрать воедино осколки того, что обязана была защищать, вплоть до моего последнего часа.       Я в двенадцатый раз запустила видео сначала.       Двенадцать. Почти как полночь. Сакральное число, после которого что-то могло поменяться. Начаться вновь.       Или беспощадно закончиться.