Почеркушки

      Жизнь Роберта была делом нелёгким. Он учился на филфаке, а филфак, как известно, место концентрации всевозможных девчонок. Если бы Роберта спросили, поступал он сюда ради любви к литературе или ради любви к девчонкам, он затруднился бы с выбором.       Филологические девы оказались сплошь начитаны, часто очкасты, местами экзальтированны, временами романтичны. Встречались ещё красивые и умные — во всех возможных сочетаниях этих двух слов. Роберту нравились любые. И дело было не в его неразборчивости, а в любви. В любви к деталям. Его порой и в автобусе накрывало, когда он цеплялся за поручень и вдруг видел, как рядом из кружевного манжетика трогательно выглядывает тонкое запястье с круглой полупрозрачной косточкой. Такой щемящей нежностью отдавала эта картина в сердце Роберта, что это чувство тут же обжигало его огнём где-то в районе желудка, а потом одним стремительным броском перебрасывалось в пах. А по длинным темноватым коридорам филфака он и вовсе ходил, как по минному полю: никогда не было известно, где и на кого там можно нарваться. У Снежаны — миловидное круглое лицо — точь-в-точь портрет Ольги Лариной. У Юли — густые роскошные волосы, блестящие на солнце, как драгоценный мех. У Лены весёлые конопушки разбежались по щекам — глядишь на них, и тебе всегда хочется улыбаться. У Тани — щёки, похожие на персик, с его румяным бочком и бархатистой, покрытой нежнейшими волосками кожицей. А Олины формы! Про Олины формы можно было сложить не одну поэму, посвятить им не один панегирик. Но больше всего, конечно, хотелось сложить на эти выдающиеся перси буйну голову и замереть в немом восторге, в благоговейном экстазе настолько, насколько хватит выдержки.       Загвоздка состояла в одном — росточка Роберт был невысокого. А большинство филологических дев, хоть и провели они большую часть жизни, сгорбившись над пыльными фолиантами в тиши библиотек, вымахало выше его ростом. А Оля так и вообще на целую голову. Так что лицо Роберта при встрече с ней всегда оказывалось примерно вровень с выдающейся, ласкающий усталый, и с трудом пробудившийся, и слегка нетрезвый, и мучающийся с похмелья, да и любой другой взор грудью. Поэтому объекты для ухаживаний подбирались Робертом сообразные его комплекции, зато к выбранному объекту он устремлялся твёрдой походкой пусть не таких уж и длинных ног и цепко удерживал его в объятьях коротковатых, но сильных и мужественных рук. Кроме прочих достоинств, кои в различных комбинациях наличествовали у девушек с филфака, было одно неоспоримое: с ними всегда было о чём поговорить. И, поскольку разговоры Роберт предпочитал заканчивать в кровати, наутро у него не возникало неловкости от мучительного гнетущего молчания: прерванный вчера разговор легко можно было возобновить наутро.       А потом, после проведённой ночи любви (а Роберт предпочитал обозначать акт соития красивыми благозвучными сочетаниями), ему неизменно вспоминались детали: блестящая на губах слюна, когда он толкался членом в приоткрытый рот, прядка волос, тонким завитком чернеющая на подушке, переливающаяся в блеклом отблеске уличного фонаря испарина на спине, особенно томный вскрик, тень от ресниц на щеках. И ни с чем не сравнимое ощущение влажной плоти, по которой так сладко скользить к вожделенному финалу.       Наверное, Роберт всё-таки был в душе поэтом. И если бы он и впрямь взялся за рифмоплётство, первые же его стихи были бы посвящены ей — ебле, названной, конечно, куда более скромным, но вместе с тем и более возвышенным, да и куда более всеобъемлющим словом «любовь». Из уст Роберта никогда не вырывалось грубостей вроде «ебаться» или, прости господи, «трахаться». Роберт не «трахался», он «любил». На худой конец — «занимался любовью».