Привычки Кимхана

      Бывают дни, когда Киму приходится защищать Чэ от себя самого. Это даже логично, на самом деле. За долгие годы отшельничества он привык все эмоции держать внутри. Не выплёскивать на коллег-музыкантов или менеджеров, потому что, мать его, имидж. А больше никого рядом не было. Редкие партнёры и партнёрши не задерживались в его жизни, их отношения не выходили за пределы постели и взаимного удовольствия. Причём людей он выбирал тщательно. Чаще всего они не знали, кто он, и не узнавали в нём Вика. Так было проще всего. В долгих отношениях он вообще никогда не состоял, считая их тягостными и мешающими развиваться. Он недоумевал, пытаясь хотя бы предположить в своей жизни кого-то мало-мальски важного. И не находил даже мысленно для этого кого-то времени и сил.       Теперь этот кто-то превратился в конкретного и неизменного Чэ, которому, по нескромному мнению Кима, не повезло вляпаться в отношения с ним.

~~~

      Ким намеренно не едет в особняк. День выдаётся просто невероятно тяжёлым и выматывающим. Он злится буквально на всё: на моросящий дождь, на красный свет светофора, на лезущую в глаза прядь, на медленно плетущуюся Мазерати и даже на свою гитару. В таком состоянии ему нельзя появляться перед Чэ, потому что он впервые в жизни боится, что может сорваться на кого-то важного для себя.       Но небеса его убеждений не поддерживают и подкидывают подлянку. Порчэ сам приезжает в его квартиру.       Когда они днём списывались, и Чэ узнал, что Ким приехать не сможет «из-за усталости», он решил наведаться сам. Его буквально до двери доставил Пол и только когда передал прямо в руки Киму, откланялся и ушёл. Чэ явился не из-за скуки или недоверия, а из-за банального беспокойства. Порчэ хотел, чтобы он хотя бы нормально поел и пошёл спать, а не засел до утра в обнимку с гитарой.       Кимхан не знает, перед кем конкретно провинился. Видимо, заслуги, которые он получал в храме, уже давно иссякли, раз сейчас на его пороге стоял слегка смущённый, переминающийся с ноги на ногу Порчэ. Ким не будет врать, что он ему не рад. Но бурлящее внутри раздражение и гнев невольно могут вырваться наружу. Вдобавок ко всему он ещё и выпить успел. Немного, но кровь разгорячило это знатно.       — Пи’Ким, я привёз ужин. Знаю, что ты после репетиций не ешь, — Чэ поднимает бумажный пакет, демонстрируя свою ношу, и прошмыгивает на кухню.       — Спасибо, Чэ, но не стоило, я всё равно собирался спать, — Ким облокачивается на стену, посматривая на мельтешащего Чэя. Раздражение всё ещё зудит под кожей, но оно смешивается с чувствами к Порчэ и превращается во что-то тягуче-тёмное и опасное. И этому тёмному хочется выйти наружу.       Ким подходит со спины к Чэ, который увлеченно наблюдает за тем, как тарелка с едой вращается в микроволновке. Кажется, он не слышит шагов Кима, поэтому вздрагивает, когда чувствует обвившиеся вокруг талии руки и холодный нос, уткнувшийся в затылок. По коже бегут миллионы мурашек, разбегаясь стайками по спине и груди. Чэ накрывает его руки и легко сжимает, молча выражая поддержку. На самом деле, решение приехать было спонтанным. Он ни в коем случае не хотел Киму мешать, но воспоминание о том, что он из-за своей занятости, обычно, заправляется кофе и ложится спать, заставило его заявиться вот так, без приглашения. Он купил какое-то незамысловатое блюдо европейской кухни, а ещё любимые булочки Кима, желая хотя бы немного его порадовать. Порчэ надеется, что на него не разозлятся, и что он не доставит неудобств.       Если бы он только знал, что оставаясь здесь, в своей пустой квартире Ким хотел обуздать темноту, готовую выплеснуться на того, кто этого абсолютно не заслуживал, то он бы… Всё равно приехал бы, потому что Чэ — упрямый мальчишка.       Ким прижимается теснее к по-мальчишески хрупкому телу и глубоко вдыхает запах. На коже осел аромат дождя, ночного Бангкока, мыла и немного пота. Одуряющий запах, который хочется попробовать на вкус. Кимхан оставляет поцелуй у кромки волос, поддевая носом короткие пряди, затем ещё один и ещё, спускаясь вниз по шее. Чэ тихонечко ахает и подаётся назад, поближе к чужому теплу.       — Котик просит ласки, — бормочет ему в шею Ким, прикрывая глаза.       — Пи’, поцелуй меня, — зовёт Чэ, пытаясь развернуться. Но ему не позволяют.       — Давай я лучше вызову Нона, и он отвезёт тебя домой, — проговаривает Ким и делает шаг назад, увеличивая между ними расстояние. Чэ расстроен и ему сразу же становится неуютно, поэтому он не видит, как у Кима мелко подрагивают пальцы. Но он обязан так сделать. Просто обязан. Иначе он не простит себя за то, что может натворить.       — Но, Пи’Ким… — Порчэ не понимает, что он сделал не так. Ему стыдно за свою просьбу, а ещё очень неприятно, что он получил хоть и не прямой, но отказ.       — Тебе правда лучше сегодня уехать. Я очень устал и хочу отдохнуть, — на фоне слышится «дзынь», и Ким наклоняется вперёд, оставляя лёгкий поцелуй на чужой щеке:       — Спасибо за ужин.       Порчэ сглатывает ком обиды и кивает, обходя Кима по дуге. Через две минуты в дверь уже стучит телохранитель Кима и сообщает, что они могут ехать. Ким видит, что он всё равно обидел Чэ, хоть и не хотел этого. Но этот вечер мог закончиться ещё хуже, потому что он до сих пор чувствует покалывание на губах от ощущения нежной кожи под ними. В таком состоянии, когда возбуждение смешивается со сдерживаемой целый день злостью, он мог невольно сделать Чэ больно или неприятно. А этот ангел такого не заслужил. Ким знает себя, знает, что тьма отступит уже завтра, с ней нужно просто переспать. Поэтому утром он поедет в особняк, накупив всяких вкусностей, завалится к Порчэ и попросит прощения.       Но это будет завтра. А сегодня он обнимает обиженного Чэя на прощание:       — Сладких снов, Чэ.       Пока они едут в дом главной семьи, Порчэ бездумно пялится в окно, не замечая мелькающие дома и вывески. Обидно от того, что его буквально выставили за дверь, ничего не объясняя. Но в голове зудит мысль, что Ким так делал раньше, чтобы его защитить. Но что опять? От чего защищать его нужно сейчас?       Порчэ решает, что первым уж точно он писать и звонить не будет. Ким должен объявиться и объясниться сам.

~~~

      Ким приезжает ближе к полудню с пакетами, наполненными любимой едой Порчэ. Вопреки ожиданиям, его полностью не попускает, но это же Чэ, он уж точно не сделает ничего такого, чтобы спровоцировать вспышку злости. Во всяком случае, Ким на это надеется.       Ему везёт не повстречаться с Кхуном или Поршем по дороге в комнату Чэя, поэтому он беспрепятственно заходит внутрь и слышит приглушённый смех. Дверь на балкон нараспашку, Порчэ сидит в кресле и с кем-то увлечённо болтает, громко смеясь. Ким чувствует укол чего-то, когда понимает, что Чэ с ним так не смеётся.       Порчэй не замечает своего гостя, быстро говорит о новой игре и о том, что ждёт её выхода.       Кимхан борется с желанием вырвать телефон из его рук и обратить внимание на себя. Он ожидал, что Чэ будет грустным и обиженным, насуплено поглядывающим ежом. А он рад и счастлив. «Видимо, собеседник то, что нужно», — говорит эгоистичная агрессивная часть Кима.       Чэ вовремя заканчивает разговор, поворачивается и вздрагивает, сталкиваясь с потемневшими глазами Кима.       — Пи’, привет, ты меня напугал, — проговаривает Чэ, хватаясь за сердце.       — Ну, ты был так увлечён разговором, — вкрадчиво замечает Ким, чувствуя себя хищником, готовым напасть на жертву.       — Да мы обсуждали новую игру с Макао и…       — С Макао? — Кимхан перебивает, уже острее чувствуя это что-то внутри. Его бесит, что Чэ так премиленько общался с кузеном, не замечая его присутствия.       — Ну да… Пи’, что-то не так?       — Да нет, что ты, всё так, — бросает он и уходит в комнату. Непонятно откуда взявшееся желание кричать и ругаться бурлит под кожей, и Ким не знает, что с ним делать.       Порчэ чувствует, что он снова пытается от него отгородиться и сбежать, поэтому хватает его за запястье и дёргает на себя, обнимая руками за шею.       Чэ такой тёплый и так вкусно пахнет, что у Кима в секунду сносит крышу. Кимхан подхватывает Порчэ под коленями и усаживает на рабочий стол, сбрасывая его школьные принадлежности, и вклинивается между ног, прижимаясь ближе. Порчэ открывает рот, чтобы что-то сказать, но Ким его перебивает:       — Выполняю вчерашнюю просьбу, — и голодно целует, сразу ныряя языком в горячий рот. Чэ немного напуган таким напором, но это же Ким, он точно не сделает ему больно, поэтому парень закрывает глаза и чуть наклоняет голову в сторону, цепляясь пальцами за кожаную куртку.       Кимхан целуется непривычно агрессивно и напористо, прикусывает губы, толкается глубже, полностью подчиняя. У Порчэ чувство, что его рот буквально трахают языком. Ощущения острые и новые, но ему, почему-то не нравится. Он нежно пробегается пальцами по чужому затылку, надеясь успокоить, но Ким практически рычит в его рот и забирается руками под футболку. Его ладони сжимают бока и ползут выше по рёбрам, добираясь до груди. Он гладит пальцами напряжённые соски Чэ, а потом болезненно сжимает, перекатывая между пальцами. Чэ вскрикивает от боли. Ему совсем не нравится такой Ким. Он пугающий и резкий. Порчэ пытается его оттолкнуть, но Кимхана накрывает его темнота, и он тонет в ней. Вскрик парня он воспринимает как одобрение. Лижет и кусает пухлые нежные губы, ощущая привкус крови, целует подбородок и толкается бёдрами вперёд. Он даже не замечает, что Чэ совершенно не возбуждён, демоны Кима просто ведут его за собой. Он спускается губами по шее, а руками сжимает чужие упругие ягодицы. Порчэ становится страшно. Ужас сковывает всё его тело, и он буквально каменеет.       Ким прикусывает нежную кожу, оставляя бордовый засос, а затем лижет её. Его голова в тумане возбуждения и похоти, он так хочет этого мальчика, его так разозлил его смех, предназначенный не ему. Он всем докажет, что этот ангел только его. Зубы сжимаются на местечке между плечом и шеей, и в этот момент он слышит всхлип и тихое:       — Больно.       Его будто окатывает ледяной водой. Он отскакивает от Чэ и не может поверить тому, как он вёл себя со своим любимым мальчиком.       У Порчэ в глазах стоит ужас, футболка задралась, оголяя нежную кожу живота, на боках видны красные отпечатки, оставленные жёсткими ладонями. На шее уже сейчас видны яркие засосы, а на губе блестит алая капля крови.       Киму хочется выдрать себе волосы и оторвать руки. Как он мог так касаться своего ангела? Как он посмел так себя вести с ним?       Возбуждение выветривается в тот же миг, как только он осознаёт, что наделал. Чэ не плачет и не ругается, он замер изваянием, так и сидит на столе, наблюдая за Кимом испуганным зверьком.       Кимхан медленно подходит к нему, протягивает руку и осторожно касается щеки. Порчэ дёргается от него, отклоняясь назад.       — Чэ, — беспомощно, надломленно зовёт он, — прости, Чэ.       Порчэ будто отмирает, делает глубокий вдох и начинает плакать. Ким осторожно обхватывает его плечи, и гладит напряжённую спину. Порчэ упирается руками ему в грудь, неосознанно стараясь оттолкнуть. Но Ким знает, если он отойдёт сейчас, Чэ ещё долго будет бояться его прикосновений, запомнив только боль.       — Прости, маленький, прости меня, — шепчет он, уткнувшись носом в его волосы. Чэ громко всхлипывает и продолжает плакать. Он не понимает, что только что случилось, и кто это был. Это был точно не его Ким. Не тот человек, которого он любит всем сердцем. Не тот человек, который оберегает и защищает его. Этого человека он не знает и боится. И хоть прикосновения становятся, как и раньше нежными, ему страшно поднять глаза и снова столкнуться с тем тёмным леденящим взглядом.       — Малыш, я не хотел, я правда не хотел сделать тебе больно… Мне так жаль, Чэ, — продолжает шептать севшим голосом Ким, находясь на грани собственной истерики. Он не удержал свою тьму, замарал своё солнце, сделал ему больно. Ему бы уйти, и больше никогда не возвращаться, держаться подальше. Но он не может. Больше не может. Он ненавидит себя за то, что не смог совладать со своими эмоциями. Просто к вчерашнему раздражению добавилась неуместная ревность (он осознаёт, что это была именно она), и всё вылилось в непонятное дерьмо.       Чэ понемногу успокаивается, всхлипы становятся реже и тише, он уже не пытается оттолкнуть Кима.       — Чэ, посмотри на меня, пожалуйста, — просит на грани слышимости Кимхан, перебирая мягкие пряди, — Чэ, пожалуйста.       Порчэ зажмуривается и поднимает заплаканное лицо. Он боится снова увидеть того страшного Кима, но набирается смелости и открывает глаза. Ким выглядит напуганным, его губы дрожат, но он старается нежно улыбнуться, с трепетом опуская ладони на щёки Чэ.       — Маленький, — он целует ласково, практически невесомо скулы, собирая губами ещё не подсохшие слёзы и нашептывая, будто в бреду, — прости, прости, прости меня.       Порчэй больше не чувствует внутреннего страха и дрожи, чужие прикосновения снова становятся знакомыми и любимыми, такими, в которых хочется утонуть.       — Пи’, — он не знает, что сказать. Всё, что ему приходит в голову, звучит крайне глупо. Он думает, что Ким выглядел злым, перед тем, как его поцеловал. Но гнев не может служить ему оправданием. Ничего не может.       — Ты меня напугал, Пи’, — проговаривает он на грани слышимости.       Ким выдыхает, обдавая кожу щёк горячим дыханием.       — Я знаю. И мне жаль, Чэ. Я…       — Расскажи, что случилось, — Ким чувствует, как под куртку неуверенно пробираются чужие руки, и обнимают, хватаясь пальцами за футболку.       Кимхан сглатывает и делает глубокий вдох. Ему всё ещё сложно говорить о своих чувствах и эмоциях, но он так проебался перед Чэ, снова, поэтому не может сейчас просто отвернуться, вывернуться из нежных, абсолютно незаслуженных объятий. Как он может с таким трепетом относиться к такому монстру, как он? Откуда он берёт в себе столько любви, что прощает его снова и снова? Ким в миллионный раз готов признать — он не заслуживает Порчэ.       — Чэ…       — Просто расскажи. Как есть, Пи’. Всё, что у тебя в голове. А я… Я попытаюсь понять.       — Ангел, — на грани слышимости, в тёплую кожу, истерзанную грубыми поцелуями. Он замарал его своей грязью, хоть клялся самому себе этого не делать.       — Я рядом, — шепчет Чэ, пропуская сквозь пальцы чужие непослушные пряди и массируя затылок. Ким правда его не заслуживает. Такого светлого, чистого, идеального. Глаза щиплет, будто в них насыпали песка. Он поправляет чужую футболку, одёргивая ткань вниз, и обнимает за талию, бережно прижимая его к себе, мечтая вплавить под кожу, забрать полностью.       Ким не знает, что ему говорить. Все его мысли такие глупые, злые, скомканные, что озвучивать их становится неприятно. Но Порчэ ждёт, прощая за ту боль, которую Ким снова умудрился ему причинить.       — Извини.       — Что? Нет, я…       — Извини за вчера. За то, что оттолкнул, за то, что практически прогнал и заставил уйти. Дело не в тебе и не в том, что я не хотел твоего общества. Как раз наоборот. Но мысль о том, что ты увидишь меня таким… таким злым, заставила тебя выставить, — он прижимается губами к ключице и улавливает лёгкую дрожь. Но это не страх. Потому что теперь Ким знает, как он ощущается и горчит на языке. Хуже полыни.       Чэ тянется к родному теплу, страх практически уходит, уступая место беспокойству.       — Пи’Ким, я знаю, кто ты. И я знаю, что у тебя тоже не всегда всё хорошо. Ты — живой человек, ты можешь быть расстроенным, уставшим, злым, обеспокоенным. Но это всё ещё ты, — Кимхан вдыхает, заполняя лёгкие горько-сладким ароматом его тела. Он дышит, а внутри всё просто трепещет и дрожит от любви и обожания. За проступки и шалости его никогда не ругали. Мама, когда была жива, сажала сына на колени и спрашивала, почему он это сделал. И у него, даже мелкого, всегда были причины. Детские, глупые и несерьёзные, но такие важные для него причины. Сейчас же он вырос, о причинах его действий, до недавнего времени, некому было беспокоиться, во всей вселенной он был один. И если ему хотелось выплеснуть гнев, боль, тоску или разочарование, то струны его гитары злились, плакали и тосковали. Потому что не было другого выхода, потому что до него не было никому дела.       А сейчас было. Он — конченая мразь, а о нём всё ещё беспокоятся, любят и принимают любым.       — Я не заслуживаю тебя, — звучит надрывно искренне, слова опускаются выдохом на коже, и Ким прижимается изо всех сил, позволяя одной единственной слезинке сорваться с ресниц и впитаться в ткань. Пальцы Порчэ гладят напряжённую спину, он жмурится от того, как сердце ударяется о рёберную клетку, запуганной птицей, захотевшей на волю.       Ким отходит, а Чэ думает, что пытается сбежать, хватая за рукав кожаной куртки. Воспоминание, болезненное, жгучее ударяет, кажется, по самому нутру. Но Кимхан не говорит «прости», на его лице нет ленивой улыбки. Он сжимает его руку и легонько дёргает, направляясь к дивану. Куртка летит на спинку, а сам он, по ощущениям, почти проваливается в подушки, придавленный грузом вины. Пальцы ныряют в уложенные волосы, натягивая, делая почти больно.       Чэ мнётся, не зная, куда себя деть, пока Ким не дёргает его за штанину и не усаживает рядом. Они соприкасаются бёдрами и сидят какое-то время, думая о своём. Первым тишину нарушает Ким, стараясь говорить максимально честно.       — Когда у меня что-то не получалось, а я злился, в квартире меня всё равно никто не ждал и эту злость было девать некуда. Я выпивал, переваривал эмоции, играл что-то грубое и злое, и ложился спать, — он вдыхает, заставляя себя говорить, — на следующий день в студию уже ехал спокойным, потому что музыка терпит эмоции только при исполнении, но никак не на записи. Да ты и сам знаешь, — он продолжает смотреть вперёд, подбородок — на сцепленных руках, локтями которых он упирается в колени. Боковым зрением он замечает молчаливый кивок Чэ. — Вот так я с этим и справлялся. А вчера вместо обычно пустой квартиры, в которой я бы вернул себе контроль, оказался ты. И да, мне… подсознательно мне хотелось, чтобы ты был там, рядом. Со своим пакетом с едой, заботой и доверчивым взглядом. Но голодный злой зверь внутри меня, иногда, сука, перегрызает поводок, — и шепотом добавляет, — как сейчас.       Порчэ прикусывает саднящую губу и понимает, что за это он почти простил Кима. Хоть и не должен.       — Вчера я не мог этого допустить. Поэтому и отправил с Ноном, — Ким говорит ровно, прямо, но ему так хочется кричать. Слова, которые он никогда никому не говорил, обжигают горло, болезненными фантомными спазмами сжимают скулы.       Чэ слушает внимательно, впитывая/запоминая каждое слово. Между строк звучит: «Я защищаю тебя от себя». Молчаливое: «Я не хочу сделать тебе больно».       Чэ знает, что Ким сегодня даже не переступил черту. Но он напугал своим напором, тем, что не звучали привычные просьбы о разрешении, а в прикосновениях не было обычной ласки и желания, только всепоглощающая агрессия. Потому что в другой ситуации, с другим настроением, Чэ осознаёт — ему бы понравилось. Если бы в глазах Кима была страсть, была нежность, но не было этой адской злости.       — Пи’Ким, но так неправильно строить отношения. Ты будешь каждый раз отказываться от встреч, если злой? В следующий раз ты расстроишься из-за недописанной песни и снова закроешься в своей квартире, как в панцире?       — Чэ, следующего раза…       — Ты — человек, всего лишь человек, Пи’, — перебивает Порчэ, поясняя, как нерадивому ребёнку и сжимая руку на плече, — а люди злятся, ругаются, устают и даже тоскуют. Но это нормально. Ты бы меня не ударил…       — Конечно нет! — Ким аж подскакивает, поворачиваясь к Чэ и выпадая из реальности. Он снова нежно улыбается ему. Самое время, после слов о рукоприкладстве, ага.       — Пи’, дай договорить. Ты бы меня не ударил, не толкнул, или что-то там ещё. Тебе было достаточно сказать: «Чэ, я не в духе» или «Чэ, день сегодня — пиздец, так что я не в настроении». И всё, я бы тебя не трогал. Разогрел бы тебе ужин, и мы легли бы спать. Всё. Я бы не приставал с расспросами, если тебе нужно было выпить — пил бы. А так ты отгородился стеной, в попытке меня беречь от всего, а в итоге я вчера пол ночи не мог уснуть, думая, что я сделал не так, — Порчэ мнёт руками ткань на штанах, пытаясь унять дрожь и волнение. Ким смотрит-смотрит, решаясь на что-то. Всё то, что говорит Чэ логично и правильно, но эмоции — это слабость, ему всегда так говорили. И сложно теперь даже себе доказать то, что слабость — это выбирать легчайший пусть из всех возможных, слабость — это любить, но не доверять.       Он отцепляет руку Порчэ от его же штанов и подносит к губам, оставляя поцелуй на костяшках. Пальцы холодные от нервов и пережитых эмоций, поэтому Ким греет их своим дыханием и шепотом, потому что хоть и «слабость», но нужно:       — Я сорвался сегодня, потому что приревновал и разозлился.       Чэ смотрит, как кончики его ушей еле-еле краснеют, и эта краснота вызвана смущением. Ему, наверное, почудилось. У него просто голова закружилась от нежных поцелуев, порхающих по пальцам и запястью. Точно-точно.       Он вытягивает ладонь из чужого захвата и уточняет, удивляясь тому, как это звучит:       — Ты сказал «приревновал»? Я… Мне послышалось, да? Может ты сказал…       — Да.       — А, фух, а то я уже…       — Да, ты правильно услышал, Чэ, — Ким сидит близко, на расстоянии выдоха, смотрит, засматривается в невероятные глаза. Взгляд опускается ниже и цепляется за бордовые засосы. Он бездумно протягивает руку и кончиками пальцев гладит раздражённую кожу. Порчэ шелестяще выдыхает и прижимает его ладонь к шее, накрывая своей и фиксируя. Потому что отвлекает. Ким снова смотрит, в глаза, неосознанно облизывая пересохшие губы. Отвлекает в квадрате, чёрт.       — Ты меня приревновал? Но… Но к кому, Пи’?       Кимхан снова облизывается, потому что: «Какого хрена, ему реально нужно называть имя своего младшего кузена в одном предложении со словом ревность?»       — К Макао.       — Что-о?! — Порчэ дёргается вперёд, не отпуская ладонь Кима, а другой рукой сжимая его колено, — к Макао? В смысле? Я, да я…       — Ну, вчерашняя злость не пропала до конца, я же в студии не был. И когда ехал сюда, понимал, что ты обиделся на меня. А ты тут сидишь, болтаешь по телефону, смеёшься с кузеном. И я как-то… Как-то так, — давление на руку ослабевает, и он снова гладит шею, посылая лёгкую дрожь.       — Ты хотел, чтобы я обижался? — тупо повторяет Чэ, пребывая в лёгком шоке. Хотя, кого он обманывает. Он находится в полнейшем ахуе.       — Да нет, Чэ, просто со мной, — как же Киму невероятно сложно говорить что-то такое по-детски глупое, — ты так не смеёшься, — если бы перед Порчэ сидел хотя бы Порш, то он бы подумал, что это прозвучало обиженно. Улыбка незаметно, неконтролируемо расцветает на губах, а слегка потная от волнения ладонь опускается на чужую острую скулу.       — Если бы ты рассказывал, что в четыре утра к тебе завалился Пи’Пит, чтобы сказать, что нужно, цитирую, трахаться потише, а у тебя с такими звуками умирают монстры в видео-игре, я бы также смеялся, — Чэ хихикает, вспоминая возмущённый голос Макао. Ким хмыкает, признавая, что, да, это смешно.       — Двуличненько со стороны Пита, — делает вывод Кимхан, чем вызывает румянец на нежных щеках.       — Так что, Пи’, я смеялся не потому что это Макао, а из-за ситуации в целом, — Чэ делает паузу, тщательно обдумывая слова. — Я весь только твой, если… если ты правда думаешь, что кто-то ещё может на меня позариться, — он гладит скульптурные скулы и застенчиво улыбается.       Ким обхватывает обеими руками длинную шею и соприкасается с Чэ лбами, сдувая в сторону свою чёлку.       — Ты даже не можешь представить, насколько ты замечательный. Подумать даже больно, что я мог упустить тебя. Поэтому не смей даже думать, что ты в чём-то плох, — а потом добавляет со смешком: — ну а вокал мы подтянем.       Тихий смех наполняет комнату. Чэ прикрывает глаза и подаётся вперёд, невесомо соприкасаясь губами. Потом отстраняется и шепчет:       — Можно же, да?       — Больше не спрашивай, тебе всегда и всё можно, — доверительно сообщает Ким, возвращая лёгкое дразнящее касание. Но Чэ смелеет и не отпускает его, углубляя поцелуй. Потому что сейчас ему не страшно. И потому что он теперь точно знает, что и с «другим» Кимом он сможет справиться.

~~~

      Они лежат на диване, увлечённо целуясь. Ким давит сверху всем своим весом, одна его рука находится под головой Чэ, и он большим пальцем гладит за ухом. Вторая рука ползёт вниз по груди и забирается под футболку, гладя плоский живот.       Порчэ дышит тяжело и надсадно, когда Ким разрывает поцелуй. Его руки мнут футболку на чужой спине, а ноги слегка разведены в стороны, чтобы Киму было удобно. Кимхан поддевает языком припухшую верхнюю губу Порчэ и всасывает её в рот. Пальцами он обводит пупок, вызывая мелкую дрожь, и самыми кончиками пальцев ныряет в чужие штаны. Чэ тихо ахает в поцелуй, немного выгибаясь. Ким чувствует, что в бедро упирается чужое возбуждение, и ему до безумия сильно хочется кое-чего, что он ни разу не практиковал ни с одним из партнёров. Он приподнимается на локте и нависает над Порчэ, вторая рука так и продолжает блуждать по животу, гладить тазовую косточку и бок. Чэ с трудом приоткрывает глаза, чтобы встретиться со взглядом цвета карамели.       — Пи’, — на выдохе. Он нервно дёргает ткань на чужой пояснице, вытаскивая её из джинсов, и пробегается нежными пальцами по ямочкам на пояснице.       Ким делает рваный вдох и потирается бёдрами о чужую промежность. Член неприятно упирается в ширинку, но он потом сам о себе позаботится. Сейчас важнее доставить удовольствие Порчэ.       — Малыш, — зовёт Ким, привлекая внимание слегка расфокусированных глаз, — я хочу сделать тебе приятно, — пауза, — ртом. Ты как на это смотришь?       Порчэ моргает раз, два, дважды за день подозревая себя в слуховых галлюцинациях. Ну не может его самый развратный сон выползти в реальность. Ну не бывает так. Пухлые блестящие от слюны губы Кима на… там — это то, о чём он тайно мечтал, заливаясь жаром стыдливого румянца и надрачивая себе. Ким же не мог такое предложить, правда? Или? О? О?!       — Пи’, если ты чувствуешь вину, то мы разобрались и всё нормально, и вообще…       — Чэ, вот ты сейчас серьёзно? — Ким замирает, оставляя ладонь в приспущенных штанах, — когда я шёл заглаживать вину, то нёс булки, — он кивает на бумажный пакет на столике у дивана, наклоняется к самому уху и шепчет, прикусывая мочку, — а отсосать я предлагаю, потому что хочу, чтобы тебе было хорошо. Хочу слышать, как ты будешь стонать, а я буду…       — Пи’Ким! — он накрывает ладонью губы Кима, — я понял. Я… Я всё понял.       — И? — он перехватывает чужую руку и целует в центр ладони, а потом прижимает его к светлой обивке дивана, — если ты боишься, то я не буду…       — Я… Я хочу! — почти выкрикивает Чэ и пытается прикрыть одной рукой вмиг покрасневшее лицо.       Ким целует пальцы, накрывающие щёку, и произносит, приподнимаясь:       — Давай уберём кое-что лишнее, — и тянет Порчэ вверх, сразу же стаскивая футболки и с него, и с себя, куда-то их отбрасывая. Чэ тяжело дышит, ощущая как предвкушение бежит и шумит по венам.       Кимхан встаёт, чуть приглаживая растрепавшиеся волосы, и просит:       — Сядь сюда, — и поднимает Порчэ так, чтобы он откинулся на спинку и опустил ноги на пол. Ким облизывает губы, и садится сверху, упираясь коленями по обе стороны его бёдер. Поза кажется заманчивой, и он делает мысленную пометку когда-то её обязательно опробовать, обхватывая чужой затылок руками и снова целуя. Тепло с губ пропадает и спускается ниже. Ким прикусывает подбородок, чувствуя, как пальцы Чэ судорожно сжимаются на его бёдрах.       У Порчэ ноль мыслей в голове, он превращается в один сплошной натянутый нерв, струну, которая готова лопнуть. Он чувствует, что поцелуи спускаются ещё ниже, ощущает, как Ким прикусывает ключицы и вылизывает ямку между ними. Чэ млеет под чужими умелыми ласками, выдыхая раскалённый воздух.       Ким оставляет мокрый поцелуй на грудной клетке и лижет тёмную напряжённую горошину соска, боковым зрением наблюдая за реакцией. Порчэ откидывает голову назад, тяжело сглатывая и шумно вдыхая. Нет никаких признаков протеста и непринятия, поэтому Ким продолжает то, что начал.       Он слазит с дивана и садится на колени между разведённых ног. Предвкушение прокатывается внутри тягучей карамелью, а рот наполняется слюной. Ещё ни разу у него не возникало желания сделать кому-то приятно таким способом. Он целует выше пупка и дует на мокрое место. Чэ почти хнычет, легонько вскидывая бёдра вперёд.       — Нетерпеливый, маленький, — нашёптывает Ким, приспуская чужие штаны, — или не маленький, — добавляет чуть громче, глядя на чужой возбуждённый член. Сравнить, конечно, сейчас сложновато, но у Порчэ уж точно не меньше, чем его собственный. Поэтому полностью взять Ким его вряд ли сможет. Но всегда же можно помочь себе рукой, правильно?       — Пи’, — хнычет Чэ, когда Ким дует на головку и наблюдает из-под упавшей на глаза чёлки за чужими эмоциями. Порчэ крупно вздрагивает и облизывает губы. Ким нащупывает у себя на запястье тонкую чёрную резинку, небрежно зачёсывает волосы назад и перехватывает их в маленький хвостик. В лучших традициях порно.       Порчэ давится воздухом, наблюдая за этими манипуляциями, и пытается осознать: Пи’Ким сидит между его расставленных ног, заплетает волосы и готовится ему отсосать. Мурчащий стон рвётся из глотки, когда Ким обхватывает его рукой у основания и проводит пару раз по всей длине, кружа большим пальцем по головке и размазывая смазку. Другой рукой он стаскивает штаны Чэ ещё ниже, целует внутреннюю часть бедра, прикусывая нежную кожу и наслаждаясь ощутимой дрожью под языком и сладкими мелодичными стонами.       — Правильно, малыш, стони. Для меня, — на этих словах он обхватывает головку губами и пропускает её в рот.       Порчэ подбрасывает на месте волна совершенно нового вида удовольствия, мурашки бегут вдоль позвоночника, поднимая волоски на затылке. Он перебирает пальцами, шкребёт ногтями по дивану, не находя опоры. Ким лижет снова, чувствуя бархат кожи на языке. На периферии он замечает чужие метания. Одну руку он перехватывает и переплетает их пальцы, а вторую берёт за запястье и опускает на свою голову. Чэ сразу же зарывается в мягкие пряди, чуть оттягивая.       Кимхан улыбается, слегка морщась, и напоминает:       — Чэ, ты полегче с волосами, они мне ещё пригодятся, — и всасывает головку снова, старательно прикрывая зубы губами.       — Про… сти, — извинение тонет в надсадном стоне, прокатившемся по груди. Ощущения невероятные. Чужой рот тёплый, влажный, язык так правильно лижет уздечку, что кажется, будто всё время мира остановилось, оставив их в моменте.       Ким двигает головой и сосёт медленно, пытаясь распробовать чужой вкус и опускаясь с каждым разом на пару миллиметров ниже. Терпкость и горечь смешиваются с его слюной и скатываются по подбородку. Вкус специфический, но неприятным его назвать тоже нельзя. Он сам ловит приливы удовольствия от того, как чужой член упирается ему в нёбо, а на каждом громком и совершенно развратном стоне, его собственный дёргается в штанах.       Порчэ приоткрывает глаза и замирает, впитывая, рисуя мысленный эскиз для самой пошлой картины. Его пальцы путаются в смоляных волосах, вторая рука мелко подрагивает в крепком захвате, а головка методично исчезает в красиво очерченном греховном рту. Ему хочется податься бёдрами вперёд и вбиваться глубже, ловя волны горячего удовольствия.       Ким выпускает чужую плоть изо рта и пару раз надрачивает по всей длине, размазывая слюну и смазку. Бёдра Чэ на каждом движении крупно вздрагивают, а сам он стонет, нашёптывая тихое, молящее: «Ещё. Ещё, Пи’… Ким».       И Ким даёт. Порхает поцелуями и лижет нежную головку, дразнит, а потом плотно обхватывает губами и насаживается как можно глубже, проталкивая почти до самого горла. Он сам стонет от того, что делает Чэ хорошо, и этот стон оседает вибрацией на чувствительный орган и выливается в другой, гортанный, глубокий. Киму приходится отпустить чужую, мелко подрагивающую ладонь, и удерживать на месте бёдра, потому что Чэ уже почти себя не контролирует и практически скулит на каждом движении языка. Ким сжимает у основания, ускоряя темп. Он отстраняется, чтобы сделать вдох и проходится горячим языком по всей длине, чувствуя каждую вздувшуюся пульсирующую венку. Порчэ дёргает за волосы ближе и толкается в прикрытые губы:       — Пожалуйста, Пи’Ким, — оргазм уже чувствуется покалыванием кончиков пальцев, и чтобы кончить, ему нужно совсем немного.       — Мой дьяволёнок, — довольно тянет Ким, сжимая себя через штаны, и перестаёт играться: всасывает крупную головку, жёстко надрачивая рукой у основания. Он двигает головой быстро, выдыхая горячий воздух и подводя Чэ к краю.       — Я… Ох, ммм. Я сейчас… — Порчэ не договаривает, и Ким выпускает член в тот момент, когда Чэ накрывает волной оргазма. Он практически кричит, выплёскивая густую сперму Киму на лицо и грудь. Кимхан прикрывает один глаз, чувствуя, как оседают на коже горячие густые капли. Член в его руке постепенно опадает, и он лижет его, собирая несколько капель на язык. Порчэ дрожит от ощущений и картины, как Ким пробует его семя на вкус. У него сносит все предохранители, Чэ опускает руку на чужую шею, дёргает на себя и целует, слизывая с губ и языка сперму. Рецепторы взрываются от всего и сразу, Ким толкает его в грудь и снова седлает бёдра, жадно вылизывая рот. Он нащупывает под коленом футболку и отодвигается на секунду, чтобы стереть с лица начавшее подсыхать семя. Чувство удовлетворения от того, что Чэ было с ним хорошо, шкребёт подкорку и ласкает его. Но на его штанах уже мокрым пятном проступила смазка, и ширинка давит прямо больно. Порчэ дышит поверхностно и рвано, дымка неги застилает глаза, но он всё равно замечает, что Ким ещё не кончил.       — Ким, а… мне вообще всё можно? — спрашивает он. Голос хрипит, будто именно он только что делал минет. Уважительное «Пи» теряется среди тёплого марева удовольствия.       — Только руками, — предупреждает Ким, хотя уже представляет эти искусанные нежные губы и «другой раз». Он сам расстёгивает молнию и приспускает джинсы. Чэ пару секунд смотрит, будто любуясь ровным, увитым венками красивым членом.       — Давай, — подаётся бёдрами Ким. И Порчэ слушается, сминая кожу на талии пальцами и утыкаясь носом в раскрыл ключиц. Вторая рука гладит твёрдую плоть, сжимает и двигается в хаотичном темпе, то замедляясь, то ускоряясь. Ким хватается руками за спинку дивана и стонет, слегка приподнимая и опуская бёдра.       Порчэ оставляет поцелуи на шее и всасывает кожу, оставляя маленькую метку. От движений рукой под губами вибрирует горло мурчащими, рокочущими мелодичными стонами. Но Киму этого мало.       — Вот так, малыш, — сипит он, накрывая ладонь Чэя своей и сильнее сжимая. Аккуратные ногти несколько раз задевают головку, и Ким буквально дрожит: ему нравится, когда на грани с болью. Они вместе двигают руками, обхватывая и сильно сжимая. Ким начинает мелко подрагивать, шепча: «Давай, Чэ».       Он стонет, вжимаясь в Порчэ и чувствуя наплывающие волны оргазма.       Удовольствие вышибает из него дух, и Ким заваливается вперёд. Он кончает на плоский живот и на автомате подтягивает свои и чужие штаны, возвращая их на место, потому что знает, что через пять минут Порчэ накроет смущением. Они дышат в губы друг другу. Чэ целует уголки рта, скулы, подбородок, позволяя Киму выровнять дыхание и выражая всю безграничную нежность.       Кимхан смотрит на парня и понимает, что не может налюбоваться. Ему никогда ещё не было так хорошо и спокойно. Ни один человек во всём этом грёбаном прогнившем насквозь мире не заставлял чувствовать себя счастливым и целым. С Чэ он может быть собой. Да, с некоторыми оговорками о контроле, но всё равно собой. Собранным из кусков и нескольких личностей. Для того, чтобы петь и играть на гитаре с Порчэ ему не нужно становиться Виком, он может оставаться Кимом, забывать о правилах и всём том, что упорно тянуло его на дно.       Объятия Чэ крепкие и ласковые одновременно, он вдавливает Кима в себя так, чтобы они соприкасались всеми частями тела. Порчэй, кажется, дышит им, проводя носом по длинной шее и наслаждаясь моментом. Они грязные, уставшие и в прямом смысле затраханные, но Чэ этого пока не осознаёт в полной мере. Он жмётся к красивому крепкому телу и млеет от нежных ненавязчивых касаний. Ким сгибается, чтобы уткнуться носом в чужие волосы, пальцами перебирает пряди на затылке, гладит между напряжёнными лопатками и ползёт руками вверх, повторяя нехитрые манипуляции, вводя их обоих в какой-то транс. Но когда он ёрзает, немного меняя позу, и прижимается пахом, Порчэ вздрагивает и будто просыпается. На него разом наваливается осознание того, что они сейчас сделали. Господи, боже мой, пресвятой Будда. Ким, мать его, Терапаньякул только что сделал ему… Ох… Картинки Кима на коленях с членом во рту и горящим адским пламенем взглядом мелькают как в калейдоскопе. Чэ кажется, будто это не он и это не с ним. Сейчас прозвенит долбаный будильник, он встанет, соберётся в школу, куда его отвезёт Ким. А вечером они, может, поцелуются. Потому что, ну правда, он видел себя в зеркале, и видел Кима, самого красивого парня на свете. Он бы никогда не предложил Чэ такое. Только в самом желанном сне.       Кимхан чувствует, как неуловимо меняется настроение. То ли мышцы под пальцами напрягаются сильнее, то ли вдохи Порчэ становятся слишком рваными. Он легонько давит на чужие плечи и отодвигает парня от себя. У того зажмурены глаза, между бровей пролегла морщинка беспокойства, а смуглое лицо залито прямо уж таки нездоровым румянцем.       — Эй, Чэ, — горло саднит, и Ким понимает, что для первого раза не рассчитал свои способности и перестарался. Но это не страшно, пару дней попьёт согревающие настойки и всё пройдёт. Потому что картинка, которую он записал себе под корку, стоила всех его стараний. Пухлые губы, приоткрытые в стоне и нашептывающие, как в бреду, его имя, нервно дёргающийся кадык и рука, так правильно сжимающаяся в его, Кима, волосах — ради этого можно потерпеть какие-то неудобства.       — Чэ, — снова пробует он и звучит уже более убедительно. Только Порчэ вздрагивает и, кажется, жмурит глаза ещё сильнее. Это не на шутку пугает Кима. Он-то думал, что им обоим понравилось и было хорошо, что Чэ понимал, на что даёт согласие, а теперь…       — Малыш, посмотри на меня, — почти умоляет Ким, обхватывая чужое лицо мягкими ладонями и чувствуя, каким жаром пышут щёки. Порчэ прикусывает губу и медленно открывает глаза, судорожно сдавливая пальцами бока Кима. Он пытается отвернуться и отвести взгляд, но Ким повторяет настойчиво:       — Посмотри на меня.       И Чэ смотрит. А Ким не может разобрать ни одну эмоцию в его взгляде. Он не понимает, что Порчэ гнетёт и что он чувствует. Момент интимной нежности практически упущен, но баланс доверия значительно важнее.       — Ангел, я что-то сделал не так? Тебе не понравилось? Я был слишком настойчив? — выдаёт вопросы один за другим Ким, гладя нежную кожу за ушами и на самом деле боясь услышать ответ. Ему страшно проебаться второй раз за этот день.       С каждым озвученным вопросом глаза Чэ распахиваются всё больше и больше, и он не выдерживает, снова жмётся лицом к груди Кима и отвечает, запинаясь на каждом слове, переходя практически на шёпот:       — Пи’, нет, я… Конечно, нет… Я…       — Шшш, дыши, ангел. Успокойся и скажи мне.       — Я просто… Я не могу до сих пор поверить, что могу нравиться тебе настолько сильно, что ты захотел мне… ну…       — Отсосать, — без толики смущения подсказывает Ким, вызывая этим какой-то задушенный вопль:       — Ну, Пи’Ким!       Напряжение слетает в тот же миг. Его глупый мальчишка просто смутился и накрутил себя, а Ким уже успел записать ещё пару сотен смертных грехов на свой счёт.       — Чэ, все умные люди иногда говорят какие-то глупости, да? — тихонько ругает его Ким, наклонившись к порозовевшему уху, — я не знаю, как мне ещё тебя убедить, что ты мне нравишься так сильно, что это ещё мелочь, на которую я готов ради тебя. Мне с тобой хорошо и комфортно, я чувствую себя по-настоящему счастливым. Поэтому мне легко с тобой сделать что-то, чего я раньше не делал.       Порчэ сопит, замирает, а потом медленно обрабатывает смысл последних сказанных слов. Он поднимает взгляд на Кима и сталкивается с ухмылкой на чужих губах.       — О… О! Пи’… Ого…       — А ты что думаешь, я буду рисковать своим голосом и горлом ради каждого встречного? — выговаривает он. Порчэ только сейчас обращает внимание на то, как сильно его голос хрипит, и Ким постоянно сглатывает, пытаясь убрать першение. Порчэ начинает елозить и суетиться:       — У меня… У меня там есть сироп от горла, вишнёвый, недавно лечился и ещё… ещё нужен чай. И настойка… И… Сейчас я принесу, — Чэ готов развести бурную деятельность, и Кима спасает только то, что он немного тяжелее, а ещё он вцепляется в чужие плечи и давит к спинке, посмеиваясь:       — Успокойся, док, я в норме.       — Нет, нужно… Ох, как ты будешь петь. Пи’, нужно срочно что-то сдел…       Ким впивается в губы ласковым поцелуем, прерывая поток слов, и вылизывая чужой рот. Чэ мычит, но быстро сдаётся, отвечая на поцелуй.

Через пару часов Порчэй таки напоит его всем, что перечислил, а потом ещё будет гуглить народные методы под Кимово: «Неправильно, нужно спрашивать не просто средство от больного горла, а средство от боли в горле после минета» и его громкий смех, когда диванная подушка прилетает ему прямо в лицо, а Чэ посмотрит смущённо, но счастливо.