EDO 2103: имакагами

персонажи: Марута, Таромай ► ау; Марута побеждает. Зорге не врет, когда заявляет о команде: не сработаются. Слишком разные характеры и обыкновенные сферы деятельности. В данной конкретной ситуации что-то успешно сделает разве что… кто, Таромай? Марута придирчиво осматривает каждое фото, задерживая взгляд на девчонке с короткими волосами (будет хорошо смотреться в каком-нибудь снаффе), но потом возвращается к остальным. Особенно к Таромаю. Зорге души не чает в своем братишке, а потому, как и любой хороший старший брат, искренне желает ему лишь одного — успешного провала. Вонзает нож в спину так просто, что даже Марута удивляется. Может, так и функционируют нормальные семьи. Сложно сказать. Он сдается на анализе примерно в тот момент, когда окончательно разругивается с папашей. Близнецы кажутся грубой силой, поэтому он не удивляется, что они глупо дохнут в бою. Что-то само собой разумеющееся. Вторая девчонка, которая зачем-то притворяется мужиком — дикое явление — умирает от неожиданной атаки, прямо в тот момент, когда на нее выскакивает из тени один из парней Сюнтена. Нитта, кажется? Марута не запоминает их имен, потому что, хотя Сюнтен его хороший друг, он все еще придурок с моральным компасом. Остается только радоваться, что среди его людей тоже находится крыса, которая быстренько зачищает следы успешного проеба папаши и Окамуры, делавших ставки на своего обожаемого золотого мальчика. Вторая девчонка сбегает, но, кажется, ее ранят. Маруте все равно, он посылает за ней. Остается только один… Затягиваясь, он с прищуром вглядывается в горизонт. На соцветие взрыва. Небоскреб «Накатоми» пылает, как спичка. Ему почти жаль тех, кто остался на ночную смену в выходные, сверхурочные заканчиваются для них фатально. Но еще больше ему жаль свой план: потому что сейчас этот манифест выглядит жалким и поспешным, когда как сам он все еще лелеет надежду на свой изначальный план: утро понедельника, полные яппи кабинеты, бомба на вершине. Бам! Тысячи жертв. Симадзу в бешенстве, с ними — правительство, и вот, Марута дает ему понять, с чьим мнением действительно стоит считаться. Симадзу смешен. Он лелеет Джо, сраного гайдзина; делает ставку на старшего Сюнтена. Ему плевать на родного сына настолько, что уже даже не грустно — просто потеха. Это его и губит. Взрыв, устроенный сейчас, жалок, но он все равно делает большую часть центра необитаемой на ближайшие несколько лет; плюет «Накатоми» в лицо в самом приятном из всех смыслов — те теряют свою башню, опорную точку, которую с таким трудом приживают. Окинава подобна людям с отторжениями аугментаций, ей чужды новшества Эдо. Сейчас, наблюдая за содеянным, думается — а не жалко ли подобное? Он может сколько угодно говорить о том, что это манифест, желание посмеяться в лицо старикам у власти, но выглядит скорее как попытка привлечь внимание. Кого еще, Симадзу!.. Проблемы с родителями, не мотив, а говно. От мысли об этом становится так тошно, что Марута спешно сминает сигарету в пальцах и швыряет ее под ноги. Ну и блядство! Затем откидывается назад. — Отличное зрелище, да? — оглашает он, когда позади раздаются шаги. На всякий случай оборачивается. Да, это Таромай. Так и думает. Удивительное зрелище, на самом деле: одна случайность, один неосторожный выстрел Нитты — и план бравых агентов правительства рушится как карточный домик, потому что противников оказывается слишком много, а их — пятеро. Девчонка с карешкой не зря сбегает, рассуждает Марута в мыслях, когда Таромай идет к нему с тем типичным самодовольным выражением, что и всегда. Потому что она понимает, что сейчас будет очень и очень неприятно. Позади приятеля тащатся парни с оружием, и Марута им кивает. Демонстративно держит собственную руку на пистолете, таращится некоторое время на рану в животе — выглядит болюче — и затем вновь поднимает взгляд на того. Вот что, а держать лицо Таромай умеет. Не спроси он про бомбу, Марута ни за что бы не догадался о чужих происках. Но вот оно, одно неосторожное словцо… — Не стой пнем. Садись. — Мне и так сойдет, — козыряет тот лучезарной улыбкой, и Марута даже не скрывает презрения в тоне: — Уймись, ебень. Довыебывался уже. У нас тут важный разговор, прояви хотя бы минимальное уважение. В ответ ему закатывают глаза, но садятся рядом. В спину мгновенно направляется целый ворох пушек, но никто из них двоих и бровью не ведет. Марута услужливо предлагает сигарету, и вместе они закуривают. — Я думал, ты притащишь Мифунэ, — искренне признается он. Есть такой грешок, фетиш даже: женщины с волевым характером… Мифунэ как раз из таких. Отличная девка. Она планировала его убить, хотя знала, что он сто процентов об этом знает. Плюнула даже на угрозы Кидзе. Черт. Не начни она играть по-крупному, он бы даже простил ее и предложил перепихнуться, это же то, о чем она мечтала, верно? Таромай не мигая смотрит вперед. — Мертва. — Не стал спасать? — притворно удивляется Марута, и в него сдувают пепел. Закашливается. — Твоя консервная банка ее ранила. А потом мой… один из агентов решил не спасать, и в итоге ее перерубило поездом. Звучит просто как какой-то пиздец даже для Маруты. Он презрительно цокает — не такой смерти ожидает — и отворачивается к полыхающему небоскребу. Электричество в ближайших к берегу районах мигает словно рождественская гирлянда, и некоторое время он рассеянно смотрит на зрелище. Жаль, очень жаль… Черт, кажется, ему действительно нравилась Мифунэ. — И что теперь? — следует крайне очевидный вопрос. — С тобой или Окинавой? — Тебе срать хотелось на город, — Таромай произносит это тоном, не терпящим возражений. Да и нечему, на самом-то деле. — А еще ты думаешь жопой. Если бы ты сказал мне все с самого начала, все могло быть абсолютно иначе. — Ты бы просто пристрелил меня, как послушная правительственная крыса. Псина сутулая, я тебя отлично знаю, что ты мне тут заливаешь? Таромай только фыркает. Сказать нечего, или продолжает высмеивать? Некоторое время он раздумывает над ответом. Как и что сказать… Сейчас они в финале своей истории, той, что их связывает. Окинава, взрыв — ничто не играет роли. Только они. Черт, драматизм так и хлещет. Жалко с Симадзу такое не прокатит, он откажется от диалога и сразу натравит своего верного громилу. — Я думаю убить тебя, — признается наконец Марута и откидывается назад. Чувствует, как легкий бриз омывает лицо. В воздухе воняет гарью, чем-то еще, и он размышляет, сколько сотрудников «Накатоми» запеклось заживо. Плевать. Обидно, что не в понедельник. Тогда резонанс был бы больше. Вторая катастрофа после взрывов бомб десятки лет назад, прочее нытье!.. Сопляки. Бегают под каблуком «Накатоми», словно послушные тараканы. — Ты опасен. Если я оставлю тебя в живых, мне это аукнется. Я уверен. Ты найдешь способ меня пристрелить. Среди всей вашей пятерки ты самый поехавший, самый живучий и самый продуманный. Нанять мутанта Окамуры, чтобы взломать синкансен? Нет, серьезно, я аплодирую. Поэтому убить тебя будет самым мудрым, что я когда-либо сделаю. Он задумывается, на секунду. Убить Таромая… Да. Будет правильно. — Но я не хочу, — вздыхает и потирает затылок. — Ты думаешь, это так легко? Ты, говна кусок, думаешь, я шутил что ли? Про мое к тебе отношение? «Все могло быть иначе», да пошел ты. Ничего не было бы иначе. Рука едва не сминает и эту сигарету, и Марута спешно затягивается. Как же от этого всего болит голова. Честное слово. Бля, лучше бы он не воровал эту сраную бомбу — тогда у правительства не было бы нужды посылать сюда всю эту ораву и не пришлось бы раскрывать Таромая. Но бог с ней. С бомбой. Зато какое представление. Поднасрать «Накатоми», это ж святое дело, все дела. А Таромай.. Нет смысла горевать. Потому что Марута четко знает, чего сейчас хочет. Это не пустой манифест в сторону папаши, корпораций и прочего дерьма. О, у него есть планы. И они многим не понравятся. Но не плевать ли? Выдыхая, Марута наклоняется к Таромаю. Кладет тому ладонь на загривок, аккуратно, и заглядывает в глаза. И медленно, слог за слогом, произносит: — Я не люблю убивать полезных людей. А живым ты мне будешь гораздо полезнее, — ловит на себе насмешливый взгляд и цокает языком. — О, дружище. Я-то умею делать из людей тех, кто беспрекословно подчиняется мне и только мне. Сказал бы, спроси у Кидзе, но, эй. Ты переехал ее поездом, как в каком-то ссаном вестерне. Его пальцы впиваются в чужой затылок, царапая ногтями, он сдавливает хребет; Таромай изгибается, неприятно морщится и смотрит на него так злобно, словно загнанная в угол псина. Да, собака. Вот кто он. Стоило воспитывать его так с самого начала, а не поддаваться собственным слабостям и желанию иметь кого-то поближе. Марута улыбается. Натянуто, скаля зубы. — Как хорошо, что у меня освободилось место верного телохранителя, верно?