EDO 2103: имакагами

персонажи: Кагура, Нанами ► Нанами боится мести. — Я удивлен, — произносит Нанами голосом, не терпящим возражений, — что ты так спокойно воспринимаешь… мое присутствие рядом. Корпорация теперь в надежных руках — руках Кагуры, что, наверное, несколько облегчает ношу Генсая, которому не приходится зорким соколом смотреть за своим протеже — а потому им двоим, как людям, что играют спектакль, приходится работать вместе. Говорить, в принципе контактировать. Кагура стоит у руля на самом деле, Нанами — лицо корпорации, молодой успешный гендиректор, который на собственных ошибках за жалкий год учится и начинает поступать намного умнее, чем можно ожидать от человека со столь вспыльчивым характером. Так про Нанами, разумеется, говоря газеты. Они не знают про Кагуру, они не знают ничего, но тому не нужна публичность; Нанами же, вероятно, доволен столь необычной помощью тоже. Скорее всего, полагает Кагура, он и сам понимает, что откусывает слишком много после смерти деда. Участвует ли он в ней или нет — без разницы, но он достаточно умный мальчик, чтобы не кусать руку, которая кормит. Этого у Нанами не отнять. Он умеет учиться на ошибках, тяжело, силой, но какую-никакую истину в его голову вбить можно. Несомненно, это не отменяет его говяный характер, но, как полагает Кагура, так даже лучше: будь он идеальным человеком, то манипулировать им было бы гораздо сложнее. Из-за совместной работы им приходится отринуть предыдущие претензии друг к другу и начать сотрудничать. Поэтому иногда, скорее для проформы, они выпивают. Это нормально, считает Кагура. Теперь, будучи взрослыми, у них есть заботы за гранью старых обид и детских немыслимых претензий, поэтому чаще всего алкоголь сопровождает деловую болтовню разного толка. В целом, Нанами не столь безнадежен, как помнится Кагуре, и он отмечает, что, вероятно, такое впечатление о кузене складывается из-за отношения Оторы. Он отпивает немного из бокала; лед трещит, когда ударяется о стенки, и, чуть подумав, Кагура фыркает: — Не ожидал, что ты начнешь эту тему. — Я давно об этом думал, — хмурится Нанами, косясь по сторонам; они в дорогом баре, сейчас тут мало народу. Все знакомые. Людям с улицы вход сюда заказан, а сам Кагура для общественности — просто советчик Нанами, не более. — С того самого момента, как… Ну, ты со мной связался. Все это время он потирает аугментированную руку, что не остается незамеченным. Кагура смотрит на это из-под полуопущенных ресниц, затем резко отводит взгляд в сторону. Иногда старые обиды всплывают. Нанами не любит говорить о былом, потому что он, очевидно, страдает от воспоминаний о том, что делает с ним Отора; иронично, что они оба платят друг другу одной и той же монетой. Наверное, это и делает Нанами нормальным — он помнит ужас, пережитый тогда, до сих пор, и это учит его не слишком-то играться с огнем, каким становится Отора. Брат же настолько теряется в собственном психозе, что для него столь ужасающее воспоминание — не предостережение, но топливо для продолжения пути. Ну, во всяком случае было. К счастью, весь этот кошмар заканчивается. Непозволительно долгий. Кагура ворочает лед на языке и щурит глаза, когда, продолжая украдкой наблюдать за окружением, роняет короткое: — Почему же? — Я убил тебя. Голос Нанами неожиданно тверд для человека столь истеричного. Когда их взгляды пересекаются, тот выглядит… Да, напряженно. Он все еще держится за хромированную руку и смотрит прямо в глаза Кагуре; вся его поза излучает страх, опасения, что, подобно брату, Кагура свихнется и захочет мести. Это почти умилительно, но страх заставляет людей поступать необдуманно и глупо, и Кагуре это совершенно не нужно — сейчас вся репутация «Номуры» держится на этом человеке. Он должен быть собран и уверен, а не представлять из себя столь жалкое зрелище. Это вызывает у Кагуры снисходительную улыбку. Он возвращает бокал на место и лукаво глядит на кузена. — Ты боишься, что я отомщу. — А кто не стал бы? Резонный вопрос, на самом деле. — Это неразумно… — Кагура медлит. — Отвечать жестокостью на жестокость. — Неразумно — твое возвращение, а это… Скорее ожидаемо. Их взгляды вновь пересекаются. Нанами уже не смотрит на него, его взгляд утопает в алкоголе собственного же бокала. Он явно встревожен, и определенный градус в напитке повышает этот страх настолько, что он наконец-то решается заговорить. Можно его пожалеть, даже; Кагура знает, что Нанами не слишком печется о прошлом, но определенно считает тот поступок глупостью, совершенной в аффекте. Убийство кучки детей, разве можно этим гордиться? Сейчас он старше, у него есть жена; когда-нибудь им придется завести и ребенка, все для имиджа, разумеется, но чем ближе это теоретическое будущее подступает, тем дерганней становится Нанами. Он полагает, что все пойдет не так; что прошлое откусит голову его будущему. Рядом с ним каждый день находятся две главные ошибки его жизни, те, которых он лишает нормальной жизни (и ее в принципе, что уж). Страх отмщения в этом случае действительно нормален и ожидаем. Это забавляет. Нанами послушно играет на публику, танцуя по указке Кагуры, но на деле боится его до усрачки. Что-то в этом определенно по-злому иронично. Кагуре ничего не стоит воспользоваться этим знанием против него, угрожать и шантажировать, что информация о гибели кучи детей дойдет не только до общественности, но «Накатоми», которые явно не обрадуются столь неожиданному и неприятному пересечению своих интересов с «Номурой». Но это глупо. Месть — бессмысленность. Даже заслуженная. Нанами не гордится этим поступком, жалеет, дает страху пожирать его изнутри — и Кагуре этого достаточно. Ведь Нанами — послушный мальчик. — Скажи, как ты убил меня? — вдруг интересуется он, и, когда Нанами странно на него смотрит, весело фыркает: — Не удивляйся. Я — конструкт, созданный на основе воспоминаний моего брата. Он не видел моей смерти и мог лишь догадываться о том, что именно происходило в тот момент. Он строил разные догадки…. Зрачок у Нанами опасно сужается, когда следит за языком Кагуры, нарочито медленно проходящим по губам. — Что ты пытал меня. Что пытался изнасиловать. Что… — Прекрати это, — не выдохе обрывает тот. В глазах мелькает отвращение, страх. Сожаление. — Отора и правда так считает? — Ну, это лишь часть его мыслей, — Кагура качает головой. — Поэтому он тебя ненавидит. Я могу его понять. — Ты меня тоже ненавидишь. — Мне все равно. Я уже говорил. — Такого не может быть! — вскипает Нанами и едва не вскакивает на ноги, но удерживается. Устраивать сцену у кого-то на виду сейчас им невыгодно. Следующие слова он произносит громким шепотом: — Я лишил тебя жизни. Убил, там, выпотрошил твое тело. Чтобы, если Генсай или кто-то из знающих нашли вас, они поняли, что у «Номуры» только один наследник. Ясно? Я… — он словно спотыкается, и давится собственными словами. — Я поступил глупо. Но это не та глупость, на какую можно махнуть рукой. Генсай говорил мне, что я оплошал, что не убил Отору и вашего учителя, что вы обязательно придете за мной. Но Нумачи не пришел — потому что Хэби слила материалы про детей-солдат. Жаль. Жаль, что их учитель не дожил до момента, когда Отора вновь стал собой. Ему бы понравилось… Они бы наконец помирились и смогли отпустить прошлое. Но такая рефлексия о былом все равно ни к чему не приведет; Кагура лишь качает головой, жалея, что он один из многих, кому повезло вернуться с того света. Да и можно ли назвать это настоящим «возвращением»? Он уже не тот человек, он никогда не был Номура Кагурой. Та умерла от рук Нанами; он же — лишь ее копия. Отора тоже это чувствует, подсознательно. Их отношения теплели, но определенная неловкость чувствовалась. Потому что Кагура никогда не станет ею по-настоящему, для него. Но они могут хотя бы попытаться заменить друг другу тех, кем дорожат. Заменить Нанами кошмар. — Я злюсь, — согласился он, помешкав. — Ты — чудовище, тебе нет прощения за то, что ты выместил гнев на детях. Неважно, родственники мы или нет. Но я — не Отора. Я всего лишь рожден из его воспоминаний, и способен отделить его крупицы от своих. Поэтому я не чувствую личной ненависти к тебе столь же сильной, ведь это — дело прошлого, в отличие от того, что, например, делал Ханзе. Скорее просто раздражение, что это и стало причиной страданий брата. Убивать тебя — бессмысленно. — Врешь. Слабый смех Нанами — признак поражения. Хромированная рука сжимается так сильно, что искусственные суставы скрипят. — В тебе говорит фантомная боль. — Ты точно меня убьешь, — шепчет он, едва скрывая панические нотки. — Вы вдвоем отомстите. Я уверен. — Нанамин. Стоит имени оказаться произнесенным, как Нанами выпрямляется по струнке. Кагура поднимает на него взгляд, серьезный. Теперь он уже не улыбается. Честно говоря, это утомляет, но он хотя бы понимает причину. Плюс — это отличный повод выяснить отношения и показать, что стоит сотрудничать, ведь сейчас они — по одну сторону баррикад. — Я не буду тебе мстить. Лично мне ты ничего не сделал. Лишь той Кагуре, что умерла и уже никогда не вернется. Я рад, — вяло улыбается он, — что ты не разделяешь нас, но если впадаешь в панику, то помни этот славный факт. Я не слишком-то люблю признаваться в этом, будем честны. — Из-за Оторы? — Из-за Оторы тоже. Он болтает бокал с алкоголем в руке. Кривит рот. — Не очень-то приятно осознавать, что ты не человек, а фальшивка. Не думаешь? — Ты выглядишь вполне натурально, — криво ухмыляется Нанами. — У тебя хотя бы не тело из хрома. — Но, тем не менее, такова моя природа. Они молчат некоторое время, пока Кагура размышляет. Жаль. Жаль, что он никогда не станет той же Кагурой для Оторы. Но неважно, что они не родственники в том же плане, что и тогда; сейчас Отора — его «создатель», все еще семья в каком-то смысле. Конкретные связи не столь уж и важны, они все еще дороги друг другу. Когда-нибудь Оторе станет немного полегче, он оправится и ментально перестанет цепляться за ушедшее, за Ханзе и то, что разбивало его душу на части все эти годы. Конечно, вряд ли это будет такая уж славная жизнь, но они хотя бы попытаются. Все лучше, чем если бы его настиг жалкий конец в подвалах СОЦБ. Все благодаря «Ситифуку-дзи». Все благодаря Миназуки. Все благодаря Нумачи. Все благодаря… Майтрейе. От мысли о нем рука сжимает стакан так крепко, что, кажется, то сейчас раскрошится. — Так что не волнуйся, Нанами, — их взгляды пересекаются, и Кагура улыбается, чуть более благосклонно. — Я не собираюсь тебя убивать, и тем более не дам сделать этого Оторе. Потому что ты должен жить, жить и искупать свои грехи. Разве я дарую тебе такой простой финал? Когда он смеется и глотает из бокала вновь, лицо Нанами бело, словно снег.