EDO 2103: имакагами

персонажи: Отора, Кагура ► Отора ищет смысл жизни. — На болтовню о смысле жизни прилетел, как мотылек! Как-то так выражается Ханзе. Оторе все равно; несколько дней он выслеживает громилу из отряда, который не удалось убить в комбини, и его терпение на исходе. На стальную посудину он приходит скорее из нужды: Ханзе нетраннер, а значит способен ломануть камеры и сказать, где сейчас этот Исао. Это здорово упростит задачу. Он не реагирует на его тупые доебки и лишь с легким замешательством смотрит на пацана из того же комбини и девчонку с вырезанными глазами. Не понимает, что они тут делают. Выходит, Ханзе все уладил? Почему не сообщил раньше? Он хочет поинтересоваться, резко, чтобы тот перестал плести свои интриги за спиной (как обычно), но не успевает сформировать эмоцию в мысль, как девчонка задает тот вопрос… Ханзе говорит про смысл жизни. Два его пленника готовы рискнуть своей, чтобы выполнить работу. Это потом он уже узнает, что их посылает Кагура, и все это грандиозный спектакль по его спасению. Почти неловко от таких признаний. Наемникам нет смысла рисковать жизнями за кого-то, кто их только нанял. Это логично. Правильно. Своя шкура дороже. Но они все равно это делают, переживают мучения и пытки, и, в итоге, история заканчивается хорошо — то есть, еще в процессе, Кагура наверняка точит ножи на Ханзе, но Отора завершает свой путь и приходит к точке, когда его собственный смысл жизни расплывчат и неясен. Как он может размышлять о чужих мотивах, когда свое сердце не на месте? Он не знает, что делать дальше. До этого жизнь проходит от подключения к подключению, какие-то навыки и знания остаются, и, в итоге, Отора обладает богатейшей библиотекой бесполезных знаний и умений, которые слишком специфичны, чтобы где-то использовать. Конечно, можно стать шиноби, это больше всего походит на старую стезю, но Кагура почти кричит на него, когда слышит это предложение: — Если ты опять сунешься, я тебе ноги и руки переломаю, серьезно! Потом крепко-крепко обнимает, извиняясь за вспышку гнева, почти плачет (в его случае это скупая слеза и чуть дрогнувший голос, но достаточно для впечатления), и Отора только и может, что хлопать его по спине и говорить, что никакой работы шиноби, это просто мысли вслух. Но, в итоге, он совершенно не знает, что ему делать. Слоняться по дому надоедает, сраться на бордах уже не так весело, хотя он заглядывает на стримы Додомеки и оставляет туманные послания, иногда переругиваясь с кем-то в чате. Кагура, конечно, использует его по полной, чтобы выкачать знания о «Какурэ-Нинген», но Отора знает о них так незначительно мало — ему плевать на андроидов, и они до этого они почти не встречаются — что спустя пару дней даже эта ответственная миссия заканчивается, потому что он рассказывает все, что только может. Кагура тоже не знает, куда его приткнуть. Таскает, конечно, гулять там, в кино даже. Болтает постоянно, но они уже не дети, не прожившие друг без друга ни дня; их разделяет почти десять лет одиночества. Почти незнакомцы. Медленно все возвращается, становится как надо — как у нормальных людей, но Отора понимает, что в тот самый момент, как он вновь встречает Кагуру, у него исчезает причина существовать дальше, зато остаются все грешки, в таком количестве, что он сбивается со счета. Ему никогда их не искупить. Как-то раз — они сидят дома перед экраном, смотрят очередной дурацкий фильм из коллекции Кагуры (его обожание криминальных драм и дерьмовых ромкомов даже могила не исправляет), и Отора в этом признается. Роняет осторожно, как факт, и картинка на экране на мгновение замирает, но затем продолжается вновь. Однако Кагура уже не смотрит туда; его взгляд направлен на Отору, тяжелый, пробирающий до костей. Как хорошо, рассеянно думается Оторе, что их у меня не осталось. — Не говори ерунды, — почти ледяным тоном произносит он. — Ты был нездоров. — Это не оправдание. — Мне такого достаточно, — хмурится он, утыкается в экран, но потом все равно срывается; стонет и качает головой. — Это очень… сложный вопрос. Несомненно, ты проебался. У меня не хватит слов, чтобы описать масштаб трагедии. Но у тебя за спиной столько пережитого, что… Не подумай, что я все это оправдываю. Тут просто слишком много «но». Отора не поворачивается на него, лишь скашивает глаза. Затем вновь возвращается к экрану. — Жаль, что теперь не исправить. — Ну, машину времени еще не изобрели! Иначе бы нашлись всякие придурки, что начали бы менять линию времени ради своих хотелок. — Ты бы поменял. Это не вопрос. Кагура кривит рот и легкомысленно отмахивается. — Может быть. Я бы точно вернулся назад и дал бы по рукам тем, кто дал добро на американскую «Годзиллу». Нет, ну ты ее видел? Видел? Просто отвратительно! — он ерзает в кресле. — Хотя, что уж теперь рассуждать. Ну а ты? Что бы ты изменил?.. Хотя не говори, я и так знаю. — Меня так легко прочесть? — Отора улыбается одними уголками губ, и Кагура смотрит на него скептически. — Я действительно должен отвечать? — Иногда ты говоришь, как Ханзе. От столь нелестного сравнения у Кагуры аж лицо кривит, и Отора фыркает. Ну, он не всерьез, конечно. В редкие моменты, когда тот перестает изображать из себя самодовольного мастера за кулисами и ведет себя скорее дружелюбно, чем навязчиво, что-то общее проскакивает. Это, кажется, называют харизмой. Он чувствует, как его руку перехватывают, и Кагура страшным тоном шипит: — Живо помой рот с мылом! — От этого появится ржавчина. Столь прямолинейный ответ его обескураживает, но затем он понимает, что это лишь шутка, и с недовольным ворчанием откидывается назад. Некоторое время они смотрят фильм в молчании, и Отора размышляет — что же дальше? У него нет стремлений, его самая дикая мечта исполняется — Кагура тут, рядом, а еще они, прямо как в детстве, получают корпорацию в свои руки. Конечно, это немного романтизировано: у руля стоит скорее один только Кагура, да и то, неофициально. Генсай и Нанами никуда не деваются. Но это очень близко к тому, чем грезит Отора десятилетие назад. Но что насчет него самого? Он не управленец; в шиноби его не пустят, да и это опасно — а он обещает себе, что больше ни за что не взломает чужую голову ради собственных эгоистичных порывов. В отличие от любого другого компаньона, что может попасться ему на задании, его элементарно одолеть одной лишь ЭМИ-гранатой — раз, и тело превратится в стальной гроб. У него нет даже полного среднего образования, не говоря о высшем. Всегда можно вернуться в подвал СОЦБ и продолжить быть жертвой экспериментов, но он даже не шутит об этом — иначе Кагура точно сломает ему конечности. Он барабанит пальцами по подлокотнику. — Ты вытащил меня из… всего этого. Что дальше? В чем твой смысл жизни теперь? Кагура странно на него смотрит. — Просто жить и наслаждаться? — Сначала ты убьешь Ханзе, но потом… — Ты знаешь, — хмурится он, — я не могу назвать это чем-то более грандиозным, чем далекий план. Плюс это просто моя работа. Иногда не нужно искать смысла жизни, надо просто делать, что ты хочешь. Желательно, чтобы это не противоречило нынешнему законодательству и всяким моральным нормам, но ты понимаешь, о чем я. Просто жить моментом. — Моментом… Он живет так десяток лет. Пытается доказать себе и миру, что он достоин продолжать жить, что он силен, но последний год убеждает его, что это не так. Нет смысла продолжать подобную убогую жизнь, но существование в роли какой-то богемы, без конца тратящей деньги на алкоголь и наркотики, его не особо-то радует, а кроме этого… Его смысл жизни потерян. Он, наверное, первый человек, чье безумное желание исполняется, и кто возвращается из пучин киберпсихоза, может, не до конца, но хотя бы без приступов бешенства и злости, как раньше. Он получает то, что хочет… Но не знает, что с этим делать, потому что привыкает к совсем другой жизни. — Все зависит только от того, что ты хочешь. Кагура смотрит на него, не мигая. Отора сводит брови на переносице. — Все исправить. Опять нереальная цель, сейчас скажут ему в ответ. Но Кагура лишь пожимает плечами, словно в этом нет ничего зазорного, и сама идея — искупить содеянное — вполне ему нравится. Он слабо улыбается, ласково. — Ну, тогда, почему бы не заняться? — в глазах брата ни следа насмешки, он довольно прямолинеен в своем вопросе. Склоняет голову набок. — Майтрея одарил тебя даром, недоступным другим. Думаю, только от тебя и зависит, будешь ли ты использовать его на благо или во вред. Как я и сказал… Все зависит только от того, что хочешь ты. «Этого ли ты хотел?» — спрашивает тогда плененная девушка, и, кажется, Отора наконец знает четкий ответ.