EDO 2103: имакагами

персонажи: Нанами, Сакурай ► После взрыва в Окинаве «Номура» поглощает «Тацумури». Утереть Сакураю нос выглядит жутко привлекательной затеей, особенно с учетом дальнейшей покупки «Номурой» этой дрянной «Тацумури». То есть, как идея. Мысль. На деле Нанами хорошо знает, каково это — терять власть, когда приходят другие люди и начинают стоять у тебя за спиной, а ты остаешься послушной марионеткой в их руках. Весьма неприятное чувство. Поэтому, когда вся дрянь в Окинаве случается, а потом выясняется, что в деле была замешана сотрудница злосчастной «Тацумури» — то есть, когда заключается сделка о покупке контрольного пакета акций и решение о дальнейшем поглощении — он, наверное, даже чувствует жалость. Сакурай, несомненно, придурок. Все они, из Осаки, такие. Но не Сакурай организовывает взрыв. Он и его сраная корпа вообще не имеют никакого отношения к произошедшему и несут урон ничуть не меньший, чем «Накатоми» — потому что проект по строительству тоннеля летит в тартарары, как и все инвестиции, и все-все-все. Нанами уверен, что когда Сакурай просыпается утром в воскресенье, свой официальный выходной, между прочим, он начинает драть на себе волосы от новостей по телевизору — теряет маску очаровательного весельчака из Кансая. Весь скандал с перекладыванием ответственности и дальнейшей ликвидацией «Тацумури» выглядит поспешным и глупым, но кто такой Нанами? Сейчас даже не он принимает решения в своей же корпе, смех да и только. Но, наверное, он немного рад. «Номура» покупает «Тацумури», значит, Сакурай встретится лицом к лицу с ним, старым знакомым. Это немного проще морально. Можно говорить искренне, они все же не просто коллеги и соперники в бизнесе, история немного глубже. Он размышляет о том, что станет с самим Сакураем, оставят ли его у руля ныне кансайским подразделением (а еще — чем закончатся железнодорожные войны с шириной путей), но единственный, кто знает ответ на это — прочесавший всю корпу ранее Кагура. Он-то точно умеет разделять и властвовать. И видеть потенциал. На закономерный вопрос тот удивляется: — Ты же ненавидишь Сакурая, — он широко распахивает глаза. Искренний шок. Нанами такое редко видит, во всяком случае в разговоре с ним. Отора поражает его без перерыва. — Все это время, когда мы говорили о нем, ты весь говнился о том, как он и его чувство юмора тебя бесят. И какой он вертлявый засранец. Что за внезапная перемена сердца?! — Иди нахер. Нанами лишь цокает. Что еще сказать? Конечно, Сакурай его бесит. Он, его тупые шуточки и кансайский акцент. Уважение к нему в коллективе, умение принимать решения… Сакурай — хороший гендир, Нанами в сравнении с ним неимоверно сосет, тяжело признаться, но так и есть. Они должны быть на противоположных ролях. Это у херовых гендиров находятся предатели в корпорациях, которые заключают сделки с террористами; у Сакурая должно быть все на мази. Но нет, смотрите. В итоге это бизнес у Нанами налаживается (не без помощи Кагуры и Генсая), а Сакурай теряет все. Из-за какой-то сраной бомбы в поезде. Нереально. В итоге, для подписания всех документов и передачи вороха кодов доступа Сакурай прибывает в Эдо. Бюрократические заморочки, снимки СМИ, каверзные вопросы и показательное рукопожатие. Сакурай выглядит так же, как и всегда — улыбается, лишь при разговоре о взрыве прекращает сверкать зубами и серьезно отвечает про ответственность и сочувствие. Но Нанами видит, что тот просто нацепляет удобную маску; вблизи ничто не скроет красную сетку капилляров в глазах, чуть запавших, и твердое рукопожатие. Но тогда Нанами не говорит ничего. Это просто формальность. Настоящие дела начнутся чуть позже, в присутствии Кагуры. Но после всей беготни он предлагает Сакураю выпить. Тот не отказывается, и они идут в бар на вершине одной из башен — хорошее местечко, куда он часто наведывается, и где они регулярно мелькают с женой (для проформы). Той, к счастью, нет дела до всех бизнес-разговоров, хотя даже ей не нравится шумиха вокруг «Тацумури». Ну еще бы. Пару раз, в Осаке, они вчетвером, с женой Сакурая, ходят на ужин, там они и знакомятся. Если самая змеиная натура дома проявляет сочувствие, то что-то явно плохо. — Хотя расширять бизнес не так уж и плохо, — замечает она, и Нанами не может не согласиться. Сакурай приходит в бар первым и терпеливо дожидается прибытия Нанами. Улыбается ему более вяло, чем на официальной встрече, ничего не говорит, когда тот садится рядом. Нанами кивает бармену — как обычно, две порции — и затем выжидающе смотрит на Сакурая. Тот постукивает ногтями по стойке в такт фоновой музыке, и, когда им приносят алкоголь, вздыхает. Нанами берет бокал в руки и бросает: — Выглядишь как говно. — Для особого случая — особый вид, — вяло смеется он. Затем перестает изображать из себя клоуна. Опрокидывает бокал едва ли не разом, Нанами молча наблюдает за ним и лишь сильнее сужает глаза, когда тот продолжает: — Поверить не могу. Одна ночь — и весь бизнес в труху. Как знал, что Окинава — дерьмовая идея, просто чуял и все. Но нет, блин, совет директоров просто писался от восторга, что мы протянем туда тоннель. Все надеялись на маглевую систему, как в бывшем Китае, — затем откидывается назад, поглядывая на Нанами. — А ты? Рад, небось, что забрал дело моей семьи по дешевке? — Я не самый вежливый человек, но мне нет причин злорадствовать. — Да? — Сакурай хмурится. — А мне думалось, ты именно этим и займешься. Потому что это в твоем характере. Или поумнел? Слышал, «Номура» теперь на коне. — Пошел в пизду, — не остается в долгу Нанами и кривится. — Хамишь, да? Совсем в отчаянии. — Корпорацию, которую мои дед и отец строили своей кровью, за одну ночь уничтожили. Ты реально думаешь, что я буду ссать в штаны от радости? — Когда меня крепко взяли за яйца, я тоже обговнился. Но, смотри. Как ты сказал? «Номура» теперь на коне. Он даже вспоминать не хочет тот самый день, когда к нему приходит Кагура. Пару ударов сердце точно пропускает. За один жалкий день они составляют план, как поймать Отору и намекнуть его странному приятелю, что ему тут не рады. Один день! Генсай бы дольше планировал. Но он оперирует старыми уловками, а Кагура — ебучее техногенное божество в мясной оболочке. Куда им тут соревноваться. Ничего удивительного, что по итогу Кагура приводит все в норму. Нанами жаждал получить корпорацию в свои руки и стать единоличным управляющим. В итоге он просто красивое лицо для рекламы, а реальная власть у другого человека. Но «Номура» и правда поднимается с колен. Сакурай смотрит на него с тем дебильным выражением, с каким он обычно в Окинаве интересовался о чем-то отвлеченном. Но ясно, о чем он. Точнее о ком. Вопрос пусть и не озвучен, но буквально жужжит в воздухе, и Нанами шутливо разводит руки в стороны, бросая презрительное: — Помнишь на встрече был пацан из аналитиков? Вот то-то и оно. — Каким образом? — Сакурай вскидывает бровь. Не улыбается. Действительно заинтересован. Невиданное зрелище. — Немного компромата и очень хорошие навыки нетраннера, — Нанами одаряет его выразительным взглядом. — Он ищейка СОЦБ. Плюс, как бы забавно это не было, мой кузен. — У тебя есть кузены?.. Но это скорее риторический вопрос. Сакурай явно озадачен. Возможно, не стоит рассказывать эту информацию, но Нанами плевать — им все равно вместе работать. Он уверен, что если Кагура не возьмет того на должность управляющего отделением, то есть, по сути, оставит ему свое же положение, просто теперь Сакурай будет отчитываться перед кем-то, то точно пригласит его в совет директоров или подобную хрень. Потому что Сакурай шарит. А еще у него дерьмовые шутки, которые тому наверняка понравятся. Видимо, столь искренне признание явно заставляет того поменять свою точку зрения, и Сакурай с подозрением смотрит на Нанами. Щурит глаза. — То есть. Реально не злорадствуешь? — Мне тебя еще раз нахер послать? Милости прошу. — Но почему? Вопрос ставит Нанами в ступор. — Что — почему? — Прошу прощения, но ты тот еще злорадный говнюк, — с ярким кансайским акцентом это звучит и вполовину не так угрожающе. — Когда мы не обсуждали бизнес, ты только и делал, что плевался ядом. А теперь? — Бля, ты как Кагура. Он меня точь-в-точь то же самое спрашивал. — Ну, так? Ответишь? Нанами долго собирается с мыслями. Тут нет никакой загадки или страшной истины. Что-то в нем призывает так поступить. Вот и все. — Потому что. Захотелось. Как тебе такой ответ? — Ты меркантильная сволочь, ты просто так ничего не сделаешь. — В течение последних месяцев меня пилит собственный кузен, приходится заниматься вещами, которые меня бесят, плюс меня бесконечно терроризирует нелюбимая жена. Не считая еще одного внезапно свалившегося на голову родственничка. Ты реально думаешь, что в таком окружении я смогу остаться тем же чудесным гнусным говнюком? Умоляю. Они из меня все соки выпили, веревки так и вьют. Нанами почти залпом допивает свой коктейль и громко цокает. — Меня все заебало, окей? Ты из той части жизни, когда я хоть что-то контролировал. Типа… Бля, не задумывайся, мне стало жалко, что тебя вынудили продать бизнес. Это злит. Окей? Сакурай определенно точно в шоке. — Не могу поверить! В тебе есть что-то хорошее! — Захлопни ебучку. — А что дальше? Может, нас ждет еще больше чудесных метаморфоз? — Серьезно, завали ебало. — Вот это да! Надо пожать твоему кузену руку. Укротил такого льва. А я думал, это невозможно. Нанами громко скрипит зубами и демонстративно сжимает бокал так крепко, что тот угрожающе трещит. Весьма многозначительный жест. Дурацкие шуточки умолкают, но Сакурай продолжает смотреть на него — пристально. Это не его типичный взгляд с глупой ухмылочкой, другой. Какой-то незнакомый. Он водит своим бокалом из стороны в сторону, болтая оставшийся там лед, и затем улыбается. Тепло. Но очень устало. Еще бы, думается Нанами. Он вспоминает весь бюрократический ад и прочие корпоративные условности после смерти деда, но все это меркнет на фоне того, что переживает «Тацумури». Голос его звучит благодарно: — Спасибо. Правда. Он тяжело вздыхает. — Я рад, что… хотя бы так семейный бизнес окажется в надежных руках. — Скажи спасибо Кагуре. Он искренне надеется, что это не какая-то мутная игра брата с распространением обвинений и обвалом акций для дальнейшей покупки корпораций. Честно. Но чем дольше он узнает своего кузена, тем сильнее его взгляды и улыбки заставляют его покрываться холодным потом. Впрочем, блаженно неведение.