Возвращаясь, впусти

Кэйа, тяжело дыша, наконец отмечает, что Дилюк стал двигаться медленней. А еще вокруг стало холодней, тише, пропал ветер, появилось эхо. И кажется, они спускаются. Он еще раз судорожно оглядывается, моргая, будто это нехитрое действие может помочь ему. Затем обреченно закрывает глаз, подавляя нервную дрожь. Сердце колотится как безумное, череп горит. Что теперь делать, совершенно непонятно. Дилюк останавливается, его рука соскальзывает с запястья. Кэйа опускается на пол, медленно, так как не может рассчитать высоту. Тело к такому не привыкло. - Где мы? - выдавливает Альберих, с трудом сделав свой голос приближенным к нормальному. К плечу приваливается чужое, теплое. Кэйа слушает сдавленное дыхание Дилюка. - В туннеле, том самом. Кэйа, ты… твой глаз… - Ничего им не вижу. Слеп, как очи правосудия, - выдавливает он кривую улыбку. - Надеюсь, он хотя бы до сих пор красивый? Горячие руки ложатся на лицо, Кэйа лихорадочно вздрагивает. Его начинает трясти еще пуще. Того и гляди, зубами начнет ритм отбивать. Пальцы бережно приоткрывают веко. - Он красный и будто… мутный, - в голосе Дилюка слышится боль. Кэйа снова вытягивает улыбку: - До свадьбы-то заживет? Не до твоей, конечно, ты умрешь девственником… - Дурень, - сердито отзывается голос в темноте, его единственный маяк. - Оставь свои юморески. Почему ты не снял повязку? Жизнь, какая же ты смешная штука. Я ведь не хотел тебе ничего рассказывать, думает Кэйа, задирая вверх голову, будто рассчитывая увидеть небо, иронично подмигивающее ему звездными искрами. Увидеть его не получится. По многим причинам. - Кэйа, придурок. Тебя там чуть не прирезали. И чудо, что нас не догнали. Я понимаю, твои гордыня и скрытность попирают самих архонтов, - в голосе Дилюка снова гнев, хоть и не такой необузданный, как на винокурне, - но теперь-то тебе придется ее снять. Перевесишь на другой глаз и сможешь дальше изображать пирата. Я знаю, что там шрам, - он запинается, - но это не повод. И из-за чего бы ты там её не носил до всего этого – тоже не повод. Тут вопрос жизни и смерти, знаешь ли. Кэйа? Приём. - Дилюк… - хрипло отзывается Кэйа. - Что? - Как думаешь, что я выбрал бы, оказавшись за решеткой? - Кэйа, если это какая-то шутка, я её не понимаю, - рычит бархатный голос. - Я вообще сейчас не настроен на юмор. Говори прямо. У тебя, конечно, от такого язык в узел сплетается, но всё-таки попробуй. Альберих молчит, пытаясь надышаться, пытаясь не дрожать. Пытаясь не выпускать никаких эмоций. Пытаясь придумать выход. Его нет. Он поворачивается в сторону, где должен быть Рагнвиндр. - Дилюк, я… Посмотри на меня, хорошо? - пауза, Кэйа облизывает губы. - Ты смотришь? - Я смотрю, - хмуро отзывается Дилюк. Кэйа плавно поддевает краешек повязки. Сдвигает ее сначала немного. А впрочем, если делать это медленно, будет хуже. Как входить в ледяную воду. Сдергивает ее полностью, ощущая себя голым. Вдвойне или втройне. Он же даже его реакцию не видит. Тишина. Кэйа дышит хрипло, резкими вдохами, с болью в душе ожидая… ну хоть чего-то. Не молчи, твое молчание меня убивает. - Ты так сражен моим уродством? - не выдерживая, бросает он колкость. - Честное слово, пустая глазница — это, конечно, не очень эстетично, но мог бы проявить тактич… Горячие руки резко обхватывают его плечи, прижимают к себе с порывистой нежностью, от которой сердце моментально сжимается в комок. Кэйа неловко приникает в ответ, ощущая тепло, которого так давно не испытывал. Так же неловко кладет руку Дилюку на плечо. Рука пачкается в чем-то влажном. Кэйа вдыхает запах, ощущает аромат крови. - Дилюк, ты ранен… - аккуратно сообщает он. - Я даже не про кисть, а ведь она у тебя в мясо. Нужно… - Когда это случилось? - в голосе слышен металл. Ох, хиличурл меня задери. - Дилюк, я тебе говорю, у тебя кровь идет… - Он же был цел. Когда ты потерял глаз? Что произошло? - Вскоре после того, как ты ушёл, - сдается он. Так будет быстрей и проще. Выпалить и переключиться на раны. - Не повезло в одной стычке. - Врешь. Это насколько должно было не повезти… - сердито разливается голос Дилюка в темноте. Кэйа жмёт плечами, пытается отшутиться: - Просто забыл напиться перед вылазкой. Трезвым вообще не могу сражаться, сам знаешь. Тихие звуки дыхания. - Так вот, у тебя идет кровь, и сильно, тебе же по плечу полоснули… надо перевязать… - Ты ничего не видишь, - в голосе Дилюка искренние ужас и боль. Это щиплет изнутри, такое слушать – задача не из простых. - Кэйа… От звучания имени бросает в дрожь, и Альберих нервно прикусывает губу. - Мы разберемся с этим после. Сначала твое плечо. Кэйа аккуратно протягивает ладони в пустоту, касаясь плечей, рук, пытаясь наощупь определить, насколько глубокая рана. Метод так себе, но одежда вся в крови, и при прикосновении Дилюка будто током дергает. Альберих аккуратно спускается вниз, до рассеченной ладони. Тут чуда ждать и не стоило, но бездна, как же сильно изуродована рука. Кэйа сжимает губы, ощущая гнетущий звенящий холод в голове при мысли об этом ублюдке, из-за которого случилось такое. - Дилюк, братец, дай мне что-то, что можно порвать на перевязку. Наощупь неудобно искать. Наложу повязку. - Сейчас, - ослабевшим голосом откликается тот, наконец перестав спорить. “Мы не братья” — мысленно говорит за него Кэйа. Сам Дилюк этой фразы не произносит. Кому-то гораздо хреновей, чем он хочет признавать. В руках оказывается ткань. Кажется, это рубашка самого Дилюка. Сразу за этим ему на плечо опускается тяжелая голова. Альберих придерживает ее, ощущая жар. - Дилюк? - тихо окликает его Кэйа и слегка встряхивает. Тот не реагирует. - Что такое, адреналин кончился, дурак? - не удерживается от тяжкого вздоха. Хочется отругать этого упрямого, беспокойного, импульсивного идиота самыми последними словами. И обнять снова, еще разок. От него - уютный пряный теплый запах, кожа точно пропитана корицей или чем-то похожим. Он замечал и раньше, но сейчас, без зрения… и впервые за долгое время находясь так близко… Надо заняться более важными вещами. Никогда не накладывал повязки вслепую. *** Дилюк спит, он это знает. Но сквозь сон прорывается острая боль, кусающая руку, впивающаяся в нее клыками. Он сжимает зубы и крутится, пытаясь увернуться от кровожадной пасти. За короткими мгновениями забытья приходят минуты жара и огня, весь бок горит, как будто его жарят на сковородке, и лицо горит тоже. Он бы рад проснуться совсем и потушить пламя, но удается только парить где-то между реальностями, едва осознавая, кто он и почему так больно. Сквозь жар прорываются чьи-то ледяные, до дрожи приятные пальцы. Они гладят волосы, ложатся на горящий лоб, притупляя жар, поправляют что-то холодное и мягко стягивающее на руке. Один маленький шажочек в сознании, и Дилюк понял бы, кто это и зачем он так его бережет. Но бездна сна снова засасывает его, как только становится прохладней, и осознать не удается. Наконец сознание любезно решает задержаться подольше. Дилюк открывает глаза, болезненно щурясь. Картинка не сразу складывается, так что он несколько раз моргает. Наконец появляется четкость. Он лежит на боку в том самом гроте, до которого у него хватило сил их дотащить. Под головой – его собственный сюртук, несколько раз свернутый для мягкости, и жилетка, подозрительно знакомая. Многострадальная левая рука сверху, покоится на накрывшей его тело меховой накидке. Кисть и плечо замотаны – плотно, старательно и в то же время очень беспорядочно, будто узлы на повязках завязывали вслепую. Впрочем, почему “будто”... Дилюк глядит чуть вбок и вверх. Кэйа сидит у стены, совсем рядом с ним, подтянув колени к груди и обхватив их. На правом глазу снова повязка, левый всё так же слепо устремлен в пространство. Лучше бы мне это приснилось. Дилюк молча наблюдает за лицом Кэйи. Никакой тебе привычной маскирующей ухмылки. Губы слегка приоткрыты и подрагивают, будто ему холодно. Может, конечно, так и есть – выше пояса осталась только рубашка, остальное ушло на обустройство постели, – но голос в голове шепчет Дилюку, что это не так. Это внутренний холод вышел наружу. На пустоватом лице тени боли, одиночества и страха. Поза как у ребенка, которому жутко. Даже хуже – ребенка, который привык, что никто не поможет, ни взрослые, ни близкие, положиться не на кого, а источник своей силы он вдруг потерял. Давно я тебя не видел, настоящий Кэйа. Наверное, он слишком громко вздыхает или издает какой-то шорох, потому что Альберих чутко поворачивает голову в его сторону, и лицо сразу меняется, магически плавно. Губы сжимаются в нитку, эмоции как ластиком стираются с лица. Человек-хамелеон. На секунду в Дилюке дрожат страх и неприязнь перед таким превращением. Вернись. Хватит прятаться… - Братец? - окликает его Кэйа, разворачиваясь и нашаривая в пространстве его укрытую тушку. - Ты пришёл в себя? Как же невыносимо на это смотреть, хоть самому себе тоже глаза выжигай, кривится Дилюк. В его памяти — персональная галерея с худшими картинами, которые он видел. Очень болезненная. И он отлично знает, что теперь там есть новый отпечаток — Кэйа, слепо пытающийся нащупать что-то, сразу кажущийся невероятно уязвимым. - Вроде, - хрипло отзывается он. - И я тебе не брат, черт подери. Кэйа слегка улыбается уголком губы. - Ну наконец. А то в темноте у меня такое ощущение, будто я один во вселенной, - неестественно веселым голосом добавляет он. - Как твоя рука? Я что-то замотал, надеюсь, хотя бы с частью тела не ошибся. - Не ошибся, - подтверждает Дилюк, стараясь аккуратно сесть. Голова мигом идёт кругом, пульсируя от боли. Жар бросается в лицо. Кэйа, который как-то совершенно плавно придвинулся совсем близко, касается его плеча, подперев собой. Какой же ты прохладный. Губы Дилюка дергаются в неловком подобии улыбки, когда он наконец осознает, чьи руки прорывались сквозь огненный ад. - Да я вроде уже ничего. Просто голова кружится, - заявляет Рагнвиндр, хотя это совсем не так, если честно. Тело пронзают спазмы боли, голова и тело ватные от только начавшей униматься лихорадки, а рука болит так, будто его на ней за гвозди подвесили. Кэйа недоверчиво хмыкает, но ничего не говорит, на удивление. Дилюк набирает воздуха в грудь: - А как… твой глаз? - О, я сижу изучаю сто оттенков темноты, ничего не изменилось, - болезненная усмешка прорезает губы Кэйи. Дилюк несколько раз глубоко вздыхает, ощущая, как в груди стягиваются лески вокруг его сердца. Альберих продолжает пытаться обернуть всё в шутку: - Ну, зато теперь можно его тоже вытащить и превратить в какой-нибудь артефакт… - Кэйа, прекрати! - не выдерживает и рычит Рагнвиндр. – Тебе не обязательно прикидываться, что всё хорошо и что ты очень счастлив, что остался без зрения. Тот смолкает, отворачивает голову чуть в сторону. Чтобы Дилюк не видел его лица, будто непонятно. Проще печеных оладушков. Наверное, даже ему сейчас не очень-то под силу себя контролировать. - Может, мне так самому проще, - проговаривает он, очень тихо и очень медленно. Теперь очередь смолкнуть Дилюка. Сидеть, молчать, мерно дышать, ощущая чужое плечо рядом со своим. Делать это было сущим мазохизмом, но Дилюк представил, как это было больно — потерять глаз. Как Кэйа заканчивал этот неведомый бой, о котором тот, конечно, не расскажет. Если это вообще был бой. Как медленно выздоравливал, пряча от всех рану… Как он вообще её прятал, ведь никто в городе, похоже, не знал…? Какой, наверное, жуткий страх сковал его душу, когда он осознал, что перестал видеть и вторым глазом. - Кэйа, надо попытаться вылечить его, - наконец обрел дар речи Дилюк. – Надо выбраться отсюда и дойти хоть до какого целителя. Внешне ведь он невредим… Я уверен, что еще можно что-то сделать. Ну и да, я не переживу, если ты останешься слеп. Кэйа слабо улыбается — еще один краткий проблеск реальных эмоций за тучами, которые служат ему покровом. - Отказываться не буду. Я точно не выдержу жить с собакой-поводырем. Как подумаю, что везде будет шерсть, - он брезгливо морщит нос, и Дилюк не сдерживает насмешливого фырка. А затем в голову приходит нерадостное. - Что ты последнее видел? В холле что-то взорвалось? - Твои выводы совершенно верны. Я уже собирался выбежать на свежий воздух, полюбоваться на виноградники и прекрасного огненного тебя, но в воздухе что-то разорвалось, а дальше… как в тумане, - болезненно усмехается Альберих. - Я вроде обезвредил сюрприз от Кли, но… Похоже, облажался. Или кто-то из наших прекрасных друзей тоже был взрывного темперамента. Дилюк тыкает его локтем в бок, чтобы не паясничал — но про себя проклинает свою вспыльчивость до седьмого колена. Нельзя было использовать пиро, нельзя, нельзя, нельзя, где был твой контроль, ты же знал, почему ты всегда поступаешь в моменте как придется… - Если это ожог, то он может и зажить, - слабо выдает он вслух. - Ты стал сущим специалистом в медицине, братец. - А ты стал жуткой занозой в заднице, Кэйа. И мы не братья. Помоги мне встать. Тот не спешит исполнять просьбу, замерев. - Ты уверен? Тебе бы еще отлежаться. - Я в порядке. - На твоем лбу можно было яичницу жарить. - Я в порядке. - У тебя повязка до сих пор кровью пропитана. Ты потерял много. - Я в порядке. - Дилюк, тебе руку почти распополамило. Это долго заживает… - Кэйа, сейчас НЕ В ПОРЯДКЕ будешь ты. Кстати, без зрения тебе будет очень тяжело уворачиваться от моего двуручника. Кэйа издает что-то среднее между смешком и возмущенным фырком: - Ты издеваешься над инвалидом, я не ослышался? - он не выдержал и всё-таки расхохотался. Если бы не нотки истерики, Дилюк был бы рад слышать этот звук. Хотя даже так было ничего. Впрочем, руку Альберих ему наконец протянул.