Не беси

Паше не сильно нравится его комната. Она небольшая, с кроватью, тумбой, столом и шкафом, но уюта не добавляет ни пейзаж в рамке на стене, ни зелёные занавески. Перспектива находиться здесь дольше, чем полчаса до сна и столько же — после пробуждения, отнюдь ему не льстит, но, слава Всевышнему и распорядку дня, ему и не приходится. Паша каждый день просыпается до будильника, может, дело в не самом мягком матрасе, а, может, и в его нескончаемо странных снах, благодаря которым он уже заработал привычные синяки под глазами. Умывшись, бездумно смотрит на себя в зеркало и выходит в холл, где уже бодрствует Лера. Она заряжена каждое утро, и её улыбка совсем немного подбешивает. — Доброе, — приветствует она, вывешивая что-то на доску объявлений. — Ну, какое есть, — помятый парень отвечает в привычной манере, и плюхается на диван у разрисованной таблицы с баллами. Фамилии плывут перед глазами. Он этих детей знает третий день, но почему-то уже слишком хорошо помнит очередность их инициалов. Вверху списка сияет фамилия Егора; неплохой парень, но с критическим мышлением у него явно проблемы. Чуть ниже — Настя, самая юная из всех. Когда глаз выцепляет фамилию Ревзина, Паша незаметно морщится. Сам не знает, почему, но этот молодой человек вызывает то жгучую ненависть, то неподдельный интерес, какой же фокус он выкинет дальше. Вредная привычка курить без стеснения, хамство и отчужденность — это всё раздражает до безумия. Очень непедагогично, но Паша надменно радуется, когда парень опускается в турнирной таблице всё ниже. Потому что вести себя не умеет. Потому что нарывается, выёбывается и его, Пашу, ни во что не ставит. А внутренний голос добавляет ехидно: «Играет». Очень некстати он вспоминает то неловкое утро их первой встречи, когда он, в попытке найти общий язык, зачем-то положил горячую ладонь на бедро Ревзина. Это не было чем-то из ряда жестов, к которым стоит искать наиболее грязный подтекст. И Паша в этом был уверен на сто процентов. Может, девяносто девять. Потому что подросток этот — не самый приятный и даже не самый красивый из тех, кто мог бы вожатым заинтересоваться. То есть, не то, чтобы он искал только таких. То есть… Блять. Паша шумно втянул воздух. У Ревзина на голове неопрятная копна кудрей, лицо его редко выражает что-то, кроме недовольства, и он бесит всем своим нутром. И прикосновение это — обычный жест, но подросток шустро навешал на Пашу ярлыков. Руку, мол, убери, сказал. А он и убрал. Приложил массу усилий, чтобы не сжать зубы от ярости и сохранить обыденное выражение лица. Пошёл бы он к черту, этот Ревзин. И вчера, когда Паша ляпнул эту ерунду про «потрогаю», сам чуть со стыда не сгорел. Это ж надо так, чтобы весь твой образ и напускная гордость рассыпались за секунду. Уже во второй раз опущенная двусмысленность вызвала у парня чуть ли не шок, а Паша сам себя испугался. Он этого не говорил. Вернее, сказал, но имел в виду совсем не то. А что тогда? Да ничего, наверное, просто Ревзин его вывел, а с эмоциями вожатый справлялся отнюдь не лучше всех. Где угодно потрогаю… Ну, да, точно. — Ты сегодня ещё более хмурый, — констатировала Лера сбоку, и Паша чуть вздрогнул. Он думал о таких вещах, а она стояла слишком близко, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Мрачно кивнул. — Сплю плохо. — Зато наши подопечные сегодня спят на десять минут дольше, — Лера взглянула на наручные часы. — Сходи разбуди парней. Не хотелось до жути, но делать было нечего. Пускать с утра в мужскую комнату Леру — идея не из лучших, мало ли, что у них там происходит. Паша без стеснения, резко и звучно открыл дверь, отчего та впечаталась в светлую стену. Фигуры на кроватях сонно заерзали, кто-то залез с головой под одеяло в попытке спрятаться от шума, а кто-то перестал громко храпеть, и только один из присутствующих недовольно поднял голову с раскрытыми глазами. Это мог быть кто угодно, но, конечно, единственным бодрствующим оказался Ваня Ревзин, бесцельно лежащий в своей кровати у окна. Паша задержал на нем взгляд лишь на секунду, боясь выдать какую-нибудь лишнюю эмоцию, и поэтому хлопнул в ладоши пару раз. — Подъем-подъем, — проскандировал он. Лишь пара человек дернулась на хлопки. Паша не любил детей, а педагогика никогда не была его коньком. Он окончил университет в прошлом году, и безумно радовался, что не приходилось больше страдать на практиках и общественных работах со школьниками. А здесь он был буквально заперт в такой ненавистной коробке. И пусть подростки были куда взрослее назойливой малышни, но и их уровень отвественности и послушания оставлял желать лучшего. Паша прошёл вглубь комнаты, выпнул с пути чей-то одиноко валяющийся носок и подошёл к окну. Шторы здесь были куда плотнее его раздражающих зелёных занавесок, может быть, от этого молодежь и спала так сладко, но и это продолжаться долго больше не могло. Вожатый одернул ткань, позволяя солнечному свету пробраться внутрь. — Ау, просыпаемся, говорю, — сказал он, разворачиваясь, но вдруг зацепился ногой за лямку рюкзака, лежащего прямо под подоконником. Выдал рассеянно: — Бля. — Как невоспитанно, — насмешливо заключил откуда-то справа Ревзин. Хоть ты-то не лезь… Паша обернулся на говорящего, он уже сидел на постели, сложив ноги в позе лотоса, и смотрел на вожатого, изогнув бровь. На тумбе рядом лежал плеер с наушниками и бутылка воды. Из-за пластикового донышка выглядывала красная пачка сигарет. Ваня проследил за взглядом Паши, похмурел, но вернул свой взор прямо. — Не поясничнай, — сквозь зубы проговорил Паша. Окинул взглядом подростка. Черт, одеяло сползло, и оказалось, что сидит он в одних боксерах. Синих с чёрными швами. Вожатый не смотрел в упор, но периферическое зрение сделало своё дело. — Тоже вставай. Теперь двусмысленности бились о стенку и его, Паши, черепной коробки. — А то что? — спросил Ревзин зачем-то, хотя уже спустил ноги на пол и очевидно собирался одеться. — Хотя, нет, не хочу снова выслушивать твои угрозы для совершеннолетних, — и, сука, улыбнулся горделиво. Паша и не надеялся, что вчерашняя стычка останется без внимания. Хотелось мстить. Сделать какую-нибудь гадость, подпортить юнцу баллы в общем зачёте, отозвать его заявку и отправить домой. Ещё лучше — врезать, чтоб искры из глаз посыпались, да рот его уже закрылся наконец. Так было бы легче всем. Но, увы, нельзя. Применять силу по отношению к подростку, совсем с ума сошёл? И Паша просто сделал шаг вперёд, в проем между кроватью и подоконником, оказавшись параллельно с Ревзиным, наклонился. — Ты лучше со мной не шути, — сказал, едва сдержав едкое желание придвинуться ближе и звучно жахнуть по лбу. Зрительный контакт не разрывал, позволяя парню разглядеть каждую горящую искорку. А у Вани в глазах лишь презрение и не то задор, не то напускная уверенность. И ещё. Хвойный лес. Паша и не знал, что радужка может принимать такой цвет. Местами темно-зелёный, плавно перетекающий в карий. Лицо Ревзина почему-то изменилось в выражении, но Паша не сразу заметил. Он ещё с пару секунд простоял без движения, думая, как же сильно его раздражает этот кучерявый, но затем выпрямился и отшатнулся назад. — Ты че? — спросил Ваня уже почти напугано. — Ниче. И вышел прочь из комнаты. Слишком много взаимодействия за это раннее утро.

***

Ни одно утро здесь ещё не казалось таким добрым, как сегодня. Ване смешно было, но утренний околоконфликтный диалог чуть поднял ему настроение. Спина болела от жёсткости кровати, не выспался, так ещё и снился какой-то бред. Рыжий этот, с хвостиком. Сон был приятным. То есть, дело даже не в Паше, не в нём реальном, это точно. Во сне он был другим. Не язвил, не лез и не распускал свои руки — просто был обычным парнем со двора, а не бойскаутом в странной панаме и с командирскими замашками. И, вообще-то, это было мерзко. Ваня любил девчонок, их короткие юбки и нежные руки, их милые лица с макияжем и мягкую кожу, а не рыжие щетинистые подбородки. Испугался сначала, мысленно обматерил вожатого, на затем удачно списал всё на стрессовые дни и количество стычек с вышеупомянутым. Знаете, как бывает, когда день становится лучше после реалистичного хорошего сна? Так сейчас и ощущал себя Ваня. Почему-то за ночь удалось отпустить гнев, а ситуация начала забавлять. Паша не так крут, каким хочет казаться. Он не умеет сдерживать злость и быть терпеливым, строит из себя властного умного дяденьку, но на самом деле лишь путает слова и смешивает контексты. Пытался подбодрить — облапал его, Ванино, бедро. Хотел напугать — буквально затронул тему петтинга. Это было ужасно, конечно, странно и шокировало парня в моменте, но сейчас он просто смеялся. Паша был ужасно неловким, и теперь это играло с ним злую шутку. Думает, что только он сам может Ваню «строить» и пытаться унизить? Получите — распишитесь, вот вам и ответочка. На завтраке Ваня отвлёкся от мыслей о своих снах и планах, потому что был занят выслушиванием речи Ковпинца, того самого, который пожертвовал деньги на этот конкурс. Он казался самовлюбленным, но умение поставить себя в нем и правда было. Вообще, Ревзину следовало бы его ненавидеть. Находиться лагере всё ещё не хотелось, но это утро было исключением. Один лишь взгляд на Пашу, который как щенок стоял поодаль от босса, был лишь подтверждением этому. Затем началась новая череда испытаний — реши задачки на скорость, собери пазл, построй башню. Как будто, блять, им по пять лет. Это бесило жутко, но куда больше раздражало, что он отставал. Таблица умножения покинула извилины уже на второй задаче, когда Ваня отвлёкся на громкий возглас Егора, которого уже хвалила Лера. Парень издал что-то между «ура» и «йоу», на что оставалось только поморщиться. Добил голос слева: — Так держать, парень, — это Паша поднял палец вверх в поддержку этого выскочки. А посмотрев на Ваню, он лишь пожал плечами. Вот сука, а. Ревзин продолжал гадать, с чего бы вожатый так взъелся на него, но чувствовал, что будто так и должно быть. Смех смехом, а отрезать его пидорский рыжий хвостик за такое поведение всё же хотелось. С пазлом парень справился куда проще, быстро, насколько это было возможно, соединил кусочки, увидел карту материка и заполнил пропуски в географическом тесте. Собой был доволен, но всё ещё отставал от Егора. И почему ему так важно было побороть парня? Ещё вчера он плевать хотел на участие в детских забавах, но теперь вдруг в нем проснулась конкуренция. Дальше — больше. Собрать пирамидку из конструктора он тоже смог почти идеально, но, блять недостаточно. Хорошее настроение испарилось полностью на подведении итогов. Лера говорила жизнерадостно, как и всегда. Называла имена бодро, хлопала своим же фразам, и ребята ей улыбались. Арсен, получивший звание «золотой середины» даже перестал смущённо поправлять очки и, кажется, чувствовал себя чуть лучше, когда его подбадривающие похлопала по плечу Настя. — Теперь перейдём к лидерским позициям, — начала вожатая. — Разрыв был минимальным между Ваней и Егором, но, с разницей в пять баллов победил… Елена Владимировна безынициативно изобразила барабанную дробь, стуча пальцами по столу. Это было, вообще-то, ненужно. Ваня и так всё понимал. И злился. — …Егор! Минут десять спустя общей болтовни с так называемым лидером, Ваня уже устал. Он и не слушал их совершенно, стоял в паре метров от компании и думал, что снова хочет покурить. Их позвали на обед, но Ваня вовсе не торопился. Он не хотел есть и думал, что успеет забежать в спальню за пачкой сигарет, но ему не дали даже шанса. Этот чертов Паша умел заводить диалог в самые неподходящие моменты. А можно было бы обойтись и вообще без диалога. — Если собирался злорадствовать, то советую подумать ещё пару раз, — язвительно выдал Ваня, едва лишь завидев бойскаута на горизонте. — О, бедный мальчик расстроился! — Паша изобразил эмоцию, с какой обычно насмехаются дворовые парни над самым худым и самым слабым. — Хочешь меня утешить? — Ваня уже не сдерживался, голос повысил, всё равно вокруг не было ни души. Подошёл почти вплотную, провоцируя, намекая на все непотребства, которые сквозили в жестах самогó вожатого. — Давай, погладь по головке, только в обморок не упади, голубок. Паша возмущённо захватил ртом воздух. Он и с утра не знал, как справиться с колкостью парня. Кажется, в нем закончилась эта уверенность, с которой он бычилось ещё в начале их знакомства, будто он ослаб или устал проигрывать в их вечных спорах. Но собирался он быстро, как и сейчас, сжал зубы и посмотрел напористо. — Не орал бы ты. Выдаёшь нервозность. — Конечно я нервничаю, со мной такой мужчина рядом стоит! — вложил в ответ всё пренебрежение, на которое был способен. А Паша без стеснения прижался ближе, плечом упёрся в грудь Вани, чем вызвал растерянность и ещё большее желание расслабиться с сигаретой в зубах. Он был не сильно выше, но всё же чуть нагнулся к уху и зашептал, обдавая горячим дыханием: — Не такой уж ты и особенный, чтоб я рядом стоял от чистого сердца. — Не такой уж ты и охуенный, чтобы я позволил. И Ваня чуть оттолкнул вожатого плечом, направляясь ко входу в здание.