Не беси

— Это от тебя алкоголем пахнет? Паша с прищуром изучал румяное лицо Вани, каким-то невероятным образом выражающее сразу несколько противоречащих друг другу эмоций — от истомы до панического страха. Они находились в коридоре не дольше пяти минут, но успели уже по привычному своему сценарию повздорить, залезть в личные темы и аккуратно подобраться к опасной зоне, которую Паша мысленно нарёк «токсичный флирт». Сам факт того, что это явление между ними было настолько частым, что уже обзавелось названием, заставлял напряжённо сжимать челюсти и кулаки. Парень был из тех, что плохо скрывал свои чувства, и лишь малая толика злости тут же обозначалась на его лице морщиной у начала брови, насмешка — приподнятым уголком губ. Чтобы понять, что значил короткий взгляд на чужие для Ревзина губы и растерянное моргание, не нужно было знать его выражения также подробно, как знал их Паша. И это пугало до жути. То, что с каждым диалогом, с каждой встречей их взаимодействия переходили в новый разряд пиздеца — это уже было подозрительно. То есть, Паша ненавидел его с самого начала. Не скрывая этого, он активно вступал в перепалки с Ваней, наказывал тем, что было в его власти, иногда перегибал палку и доходил до рукоприкладства. Но ему нравилось, это помогало хоть немного умерить пыл. Потом было что-то новое. Что-то, унизительно похожее на ревность, когда к его, Пашиной, личной злости добавилась еще и досада, от которой хотелось прокусить щеку изнутри, лишь бы отвлечься. А затем Ревзин перестал быть говном. То есть, наверное, не перестал, но, по красней мере, прекратил выставлять это напоказ. Они начали разговаривать хоть изредка, не желая друг другу смерти или чего-то в этом духе. И, да, Паша сам этого добился. Чертовы сигареты привели их на дорогу ярости, оттуда же и столкнули на тропу взаимопонимания. Ему всего-то стоило облажаться настолько, что подростку пришлось его вытягивать из болота, потому-то вожатый и отплатил возвращением сигарет. Но это совершенно ничего не значило. Услуга за услугу — его спасли от выговора напарницы, а он — от неловкого медленного танца с малолеткой. Ваня и сам был таковой, но Настя, ещё моложе, будто совсем недавно вылезла из пелёнок. Да только вот вела себя уж больно по-взрослому. Клеила Ревзина как матёрая женщина, вилась вокруг, хихикала наивно и так и норовила ухватить его за руку, чтобы утащить в своё это розовое царство с поцелуями, помадами, заколочками и детским порно. Фу, бля. Паша искренне пытался никогда не уходить мыслями в это русло, но, видя, как девчонка вешается на кудрявого растерянного парня, да вспоминая растрёпанный вид выходящего из ее комнаты зацелованного Ревзина, так и представлял себе похабщину. Воротило не от этого. Дети уже рожают в двенадцать, чему удивляться. Но вот Ревзин… Черт бы побрал тот день, когда он согласился принимать участие в этом цирке. Не приедь он сюда, никогда бы наглого Ревзина не видел в глаза и жил спокойно. А теперь, получается, что каждый Пашин день буквально зависел от неуправляемого подростка с его шуточками и неиссякаем желанием нарваться на конфликт. Поначалу Ваня управлял лишь уровнем ежедневного стресса, но скоро к простому терпению подключился и интерес, так что Паша быстро оказался в самой жопе. Залез так глубоко, что не выбраться, кажется. Будто без Вани он пропадёт. Просто убьёт кого-то, умрет со скуки или злости, или потому, что перестать следить за жизнью парня — всё равно что лишиться своей собственной. Давай, признайся уже хотя бы самому себе. Что интерес уже совсем не здоровый. Не из тех, когда ты знакомишься с кем-то ужасно неприятным, и пытаешься доказать ему, что ты круче. И даже не в принципах дело, не в желании установить свои законы и ограничить территорию. А потому что этот твой «враг» — совсем не враг. Он похож на тебя как две капли воды, и ты боишься, злишься, но свыкаешься, закрываешь глаза на его выходки и терпишь присутствие. А потом без устали пытаешься изменить, найти в нем что-то, что хочешь уничтожить. И когда понимаешь, что в нем больше нет недостатков, и в себе копаться устаёшь, то просто приходишь к выводу, что не хочешь его потерять. Не можешь без него. Хочешь быть им. Хочешь быть с ним. А потом он вновь нарушает правила и подставляет, выводит, заставляет забыть о том, какой же он ценный. Долбаеб он, вот кто. Паша игнорирует буйный поток эмоций. Забывает, что впервые тут хотел сказать что-то честное, что-то важное, что момент был тот, который в фильме назвали бы искрой. Но не фильм это нихуя, а от Ревзина разит спиртным, и глаза его блестят совсем не от великой любви. А он всё молчит, хлопает ресницами, и, дай бог, взлетел бы и не забыл приснится, но стоит как вкопанный, лопатками вжимается в бетон и учащенно дышит. Паша отталкивается от стены, пальцы запускает в густые волосы, которые отчего-то вдруг кажутся очень тяжелыми и грязными, и откидывает их назад, продолжая смотреть на напряженного подростка: — Я тебя спрашиваю. Старается не угрожать фразами, но в голосе сквозит такая опасность, что, поменяйся они местами, Паша не заговорил бы больше никогда от испуга. Он наконец разрывает зрительный контакт и делает пару шагов вперёд-назад перед сгорбившейся Ваниной фигурой. Зелень коридора привычно давит на виски, но совсем не мешает придумывать коварные способы наказания и воспитательно-оскорбительную речь. — Да я… — неуверенно подаёт голос Ваня, и Паше странно не слышать от него повышенного тона. Парень растерян. Правильно, разводить истерику точно не в его интересах. Да и Паше без разницы, что там «да он». Угадать, где пацан раздобыл алкоголь, совсем нетрудно, и вожатому бы стоило отправиться прямиком за виновниками, но почему-то кажется нужным решить вопрос с Ревзиным в первую очередь. — Черт с ними с сигаретами, — пробормотал Паша почти себе под нос, но сомнений в том, что пацан всё слышит прекрасно, не было, — кури свою дрянь, сколько влезет, но, блять, бухать? Вообще, на самом деле, разницы не было никакой, только вот замызганную пачку Мальборо он самостоятельно подкинул на тумбу Ревзину, так что горевать о ней было уже поздно. — Да не бухал я, это так, просто расслабиться, — ответил Ваня, позы не меняя, но уже не остерегаясь смотреть Паше в глаза. Лучше бы, сука, не смотрел, потому что тут же встретился с такой бурей, что должен был заживо сгореть от молнии гнева. Надо же, расслабиться ему надо, на спа-курорт приехал? — А где же ты… — вожатый повысил голос, но тут же с опаской оглянулся на дверь зала, не желая, чтобы его услышали. Замолчав, он уверенно схватил Ревзина за локоть и повёл прямо по коридору в сторону вожатской. Его мысленно откинуло на несколько дней назад, когда точно также он разгневанно вёл подростка на верную смерть. Некоторые вещи не меняются никогда. Уже подходя к своей двери, продолжил: — Где же ты так напрягся, Ревзин, чтобы необходимо было расслабляться посреди смены? — Да заебался я тут, — выпалил Ваня сквозь зубы, стоя перед дверью в комнату и смотря прямо Паше в глаза. Без злости, уже без страха, но так чисто и смело, что вожатый не нашёлся, что ему ответить. Эта фраза явно была утрированной, да и не факт, что пацан сейчас действительно трезво понимал, что вообще нёс, но почему-то сразу стало сложно на него орать так, как хотелось минуту назад. Паша цокнул, потёр свободной рукой переносицу и уже почти отпустил чужой локоть, когда позади открылась дверь зала. — Так, тихо. Сам он осторожно открыл дверь в свою спальню, подтолкнул внутрь подростка и, не включая свет, вошёл следом, неплотно прикрывая дверь. Он не знал, чего испугался, но точно понимал, что не хотел бы привлекать к этой проблеме Лерку. Она девушка экспрессивная, а Ревзин тут и так не на лучшем счету. Не надо ей знать. И лезть к ним не надо, сами разберутся, сами поработают над ошибками. Ваня высвободился из некрепкой хватки и шагнул вперёд. Вау, уже второй раз в спальне вожатого, что бы это могло значить? Пока Паша пыхтел, пытаясь прийти к какой-то мысли, парень осмотрелся, потому что в прошлый раз был слишком занят ссорой и паникой, чтобы как следует изучить помещение. Комнатка небольшая, кровать занимает почти всё место, что неудивительно, ведь она будет побольше той, на которой уже неделю корячился по ночам Ваня. Из декора — одна дешевая картина и ваза на комоде, явно запылившаяся, хотя в полутьме было не видно. И ни одного элемента присутствия вожатого, ни одежды на видном месте, ни сумки, ничего, будто он бывает в комнате настолько редко, что попросту не успел обжиться. Ну, если не надо, Паша всегда может поменяться с ним, тогда и прочувствует, почему Ване так тяжело находиться рядом с соотрядниками дольше минуты. А здесь будто даже дышится легче, тихо, спокойно, никаких лишних глаз. Кроме Пашиных, изучающих его пару мгновений из противоположного угла. Вспоминая предыдущий свой визит сюда, Ваня инстинктивно напрягся. Тогда разговор вышел не из легких, а закончился паническим бегом прочь и роем мыслей о мотивах поведения вожатого. Ревзин знал, что не сбежит сегодня по ряду причин, от стыда до необъяснимого желания выслушать, но все-таки оставался вопрос. Чем сегодня удивит Паша? — Ну и… что? На исповедь меня привёл? — спросил Ваня, в полутьме находя лицо вожатого и выжидающе смотря. Деланно сложил руки в мольбе. — Простите, святой отец, я согрешил. Или как там? — Замолчи, — устало перебил Паша. Он оперся ладонью о комод и глянул на Ревзина. Ему бы смутиться, да только в комнате было слишком темно, чтобы в полной мере ощутить на себе осуждающий взгляд. — Что пил? — Водка с соком, — как знаток ответил Ваня, чудом подавив желание поднять вверх указательный палец. — Дважды два? — Ч-четыре… — Сколько пальцев? — Паша показал средний палец и провёл им по горизонтали. Врач херов. — Пятая часть того, сколько поместится в твою… — Ревзин! — вожатый сделал угрожающий шаг к нему. Ваня фыркнул, развеселившись почему-то, но всё же замолчал. Он уже дров и так наломал, и не хотелось терять снисходительный настрой вожатого. — Скороговорку расскажи. — Кукушка кукушонку…чета там…не знаю. — Соображаешь вроде нормально, — констатировал Паша, уперев руки в бока, но, как Ване казалось, все ещё смотря с прищуром, и продолжил речь до того, как парень успел вставить свои пять копеек, — так а чем ты думал до того, как хлестать водку? Это ла-герь, на лбу тебе написать, чтобы уже запомнил? — А в вашем ла-ге-ре принято красть сигареты подчиненных и курить за поворотом? Это не против правил? Так что не нужно делать вид, что я один тут такой плохой, — почти обиженно ответил Ревзин. — Могу забрать, а потом отправить к Лере, и уж она с тобой церемониться не станет. Ваня угрозы в голосе не разобрал. Кого он обманывает. Ревзин может и дурак, и берега попутал конкретно, и уже перегнул палку во всех отношениях, но всё-таки немного в людях разбирался. Их с Пашей отношения совсем не были похожи на общение нормальных людей, и не потому, что они собачились по пустякам как дети, а потому, что оба терпели выпады в свою сторону. Это было чем-то вроде игры с грубыми условиями, либо вообще без них. Кто сильнее выбесит — тот молодец, кто жёстче накажет — тот выиграл. А кто сдастся и смирится — тот влип по самое «не хочу». Ваня, когда довольно прямолинейно думал о мягкости губ Паши в коридоре, уже заведомо приблизился к проигрышу. — Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, — вдруг окрепшим голосом уверенно ответил он. Откуда взялась эта храбрость, откуда вообще она появлялась в этой комнате каждый раз, Ревзин не знал, и не хотел искать оправдания. Хватит уже, надоело что-то из себя строить, и вожатому тоже пора было перестать. Не такой уж он и злой и противный. И не так уж он его, Ваню, ненавидит. Вернее, в это хотелось верить. Паша будто оскорбился, вдруг оттолкнулся от комода, выпрямился и дернулся чуть вперёд. Они находились на приличном расстоянии друг от друга, и вожатый склонился, будто хотел выдать чей-то грязный секретик, но произнёс отнюдь не тайну, а дерзкое: — Тебе откуда знать? — Что я вообще здесь делаю? — Ваня разгорячился. Хотелось взять Пашу на понт. — Давай, ты тут начальник, спиши мне все баллы до нуля. Схвати посильнее да побольнее, отведи в комнату и заставь собрать чемоданы. Лично посади меня на ближайшую электричку и выгони нахуй отсюда. Это в твоей власти, — он почти шипел, как кобра, да только яда в нем не было. Лишь отголоски былой ненависти. А теперь Ваня улыбался, потому что Паша шокировано смотрел на него, лишь слегка наклонив голову вбок. Оба они не заметили, как оказались друг к другу ближе. Ваня теперь стоял с угла кровати, а Паша преграждал дверь. — Если ты действительно этого хочешь, — начал вожатый, наигранно вскидывая руки, будто только и ждал предложения подростка, — это очень легко устроить, — он шагнул совсем близко, вставая вплотную, и значительно повысил голос. Происходило что-то из ряда вон, но Ваня не чувствовал страха, не злился, а просто выжидал. Момент икс настал, они наконец-то говорят без прикрас, хотя и продолжают витиевато слать друг друга нахуй и делать вид, что победа над гордостью друг друга — дело всей жизни. — Что ты там говоришь? Баллы? Замечательно, Ревзин, твой рейтинг и так хуже некуда, а теперь ты ушёл в минус, — Паша щёлкнул пальцами, будто каким-то магическим образом на маркерной доске исчезнут все цифры напротив Ваниной фамилии. Он говорил с насмешкой, но смотрел таким безумным взглядом, что парню не хотелось моргать, боялся пропустить что-то жизненно важное, поэтому с вызовом ждал продолжение речи. Когда вожатый резко схватил его за запястье, он даже не вздрогнул, лишь инстинктивно напряг руку и попытался её опустить в сопротивление крепкой хватке. А Паша, кажется вскипел, потому что напрочь забыл о том, что ещё совсем недавно они уходили из коридора с целью остаться незамеченными, а сейчас голос вожатого раздавался на весь этаж, и, не приведи господь, кто-то решит поинтересоваться, что же происходит в вожатской. Попрут обоих. Ваню — за многочисленное нарушение устава, а Пашу — за нанесение особо тяжких, потому что руку подростка он сжимал действительно неслабо. Хотелось поморщиться, но нельзя было себе это позволять. — Посильнее да побольнее? Так ты хотел? Ревзин, я если захочу, то сломаю тебе руку на раз-два, только сосчитай. Думаешь, такой уж ты ценный кадр? Найдём замену при желании. — Ну, давай, ломай, — Ваня улыбнулся через боль, хотя скорее хотелось замахнуться второй рукой и вмазать рыжему в подбородок. И всё-таки он ему не верил. Не в то, что он руку готов сломать, нет, здесь сомнений не было. Паша бесился чему-то своему, а вовсе на запальному выступлению Ревзина. — Мы же вместе окажемся за воротами, ты понимаешь. — Ни черта ты не знаешь, Ревзин! И нихуя ты меня не знаешь, — Паша чуть просветлел во взгляде, резко отпустил запястье парня и приставил указательный палец к его переносице. — Хватит. Играть. Со мной. — Я, по-твоему, в детской комнате с шарами? — пробурчал подросток, потирая ноющую руку. — И не ори, услышат. — О, теперь ты начал наконец переживать за то, что творишь уже неделю! — вожатый, кажется, все его реплики делил на два, потому что голос его не стал ничуть тише. — Опомнись, мальчик, твоё эго тут обслуживать никто не собирается. Пожалуйста, иди собирай манатки, пакетик дать? — Блять, да что ты… — Ваня искренне пытался прикрыть их жопы и заставить Пашу сбавить обороты, но тот уже ничего не слышал. Подросток же прекрасно разобрал медленные шаги в коридоре и смесь двух женских голосов. — Иди ты к черту, и делай в своей Москве, что захочешь, да только мне мозги можно больше не… — Паша! — предостерегающе в очередной раз вмешался Ревзин, с силой перехватывая его жестикулирующие руки, но получая в ответ лишь удар в плечо по неосторожности. На задворках сознания отметил, что, вроде, обратился к вожатому по имени впервые. — Всё, передумал? Испугался? — Да, сука, помолчи ты, — Ваня шептал, но его реплики терялись. Он упорно вглядывался в коридор через узкую щель в дверном проёме, но видел лишь слабое свечение лампы. Пока что. — Не надо… У Ревзина заболела голова, от того с каким надрывом каждое слово не проговаривал, выплескивал рыжий. Низко, рычаще и так обозлённо, что должно было захотеться свалить, и, вообще-то, хотелось, но некуда, потому что кто-то из девочек продолжал разговаривать в коридоре, и слышал это один лишь Ваня. А если слышал он, то и они наверняка слышали Пашу. Блять. А он продолжал что-то бешено говорить, материться и насмешливо унижать, откидывал руки пацана и мотал головой так, что даже невозможно было его отрезвить несмелой пощечиной, поэтому Ваня, по какой-то счастливой случайности, нашёл вспотевшей ладонью его плечо и потянул вперёд. Пользуясь коротким замешательством, заткнул так, как сумел в данный момент — схватил за затылок и врезался своими губами в его. Никакой романтики, никаких чувств, только звонкое и неприятное соприкосновение зубами от неожиданности, зато это сработало. Паша замер, а Ваня, совершенно не думая, мягко втянул его нижнюю губу, провёл по ней языком и почувствовал ответное действие. Он не знал, закрыл ли вожатый глаза, потому что сам сильно сжал веки, и не хотел открывать больше никогда, ведь ему от этого позора не отмыться и не спрятаться. Вот он, целующий истеричного бойскаута, обвивающий рукой его шею так, чтобы невозможно было отстраниться, и Паша, который, впрочем, отстраниться больше и не пытался. Воцарившаяся тишина пугала, а осторожные движения губ вожатого буквально приводили в ужас, но разве не этого он добивался? Ответ нашёлся сам собой. Нет, совершенно не этого. Ваня был бойким и трудным, но все-таки не аморальным, а то, что он сделал сейчас шло в разрез с любыми его убеждениями. Но останавливаться не хотелось. Голоса в коридоре все ещё были слышны, но уже отдаленнее — наверняка это всего лишь девчонки, которым наскучили танцы, и они решили скрыться в своей спальне, да только Ревзин не знал об этом до того, как засосал своего вожатого. В последний раз мокро скользнув языком во рту Паши, он убрал руку с его затылка и чуть опустил голову, желая не продолжать закапывать себя ещё сильнее, но чувствуя, что последний жест был не за ним. С тихим причмокиванием Паша смял его губы прежде, чем отстранился сам и тяжелой стойкой повис над ссутулившимся Ревзиным. Случившееся не хотелось комментировать, но и уйти в тишине Ваня тоже не смог. Слушая сбившееся дыхание — то ли своё, то ли его, — он неуверенно поднял глаза и встретился с поблескивающим в темноте взглядом рыжего. Наконец молчащего, спокойного, насколько это состояние можно было назвать спокойствием, и растерянного. — Пиздец, прости, — выдал Ваня, не найдя никаких достойных слов и запустил руки в кудри, сжимая и дергая чуть вверх, чтобы прийти в себя. Извиняться было глупо, учитывая, что внутри он понимал, что было не то чтобы сильно жаль, но обстоятельства подсказывали, что уж лучше Ревзину скомкано говорить и забалтывать вожатого, чем он начнёт свою тираду. Да и ужасно это всё. — Там говорили, и я подумал… — Ревзин, — эмоцию Паши было невозможно понять, и это нервировало сильнее всего. Он неопределенно взмахнул рукой, отвернулся, затем снова посмотрел перед собой, шумно выдохнул, да и вообще, выглядел так, будто разучился говорить. Ване бы хотелось прочитать его мысли, и даже зная, каким трехэтажным его покроют через пару секунд, он хотел знать заранее. — Ты… — Что? — шепнул Ваня. Звучал по-идиотски. — Идиот, — только и выдал Паша. Они просто тупо смотрели друг на друга без движения ещё с полминуты, пока рыжий не поднял руку и не провёл ладонью по подбородку Вани. Парень покраснел вмиг, мысленно благодаря Бога за то, что в комнате нет света, и только потом задался вопросом, нормально ли это. Адекватность и эти двое — вещи несовместимые, видимо, потому что Паша продолжил оглаживать линию челюсти парня, заставляя того чуть ли не скулить от переизбытка чувств. Страшно, странно, приятно, но всё равно ужасно. — Я знаю, — вновь прошептал в ответ Ревзин, часто и глупо, как оленёнок, моргая. — Иди обратно, — тихо ответил вожатый, отнимая руку, а затем шагнул в противоположный конец комнаты, остановился у окна и больше не обернулся, пока Ваня не закрыл за собой дверь и не оказался в коридоре. Ну и вечер.