Day 3. Дети всегда такие?
17 сентября 2022 г., 00:00
У Чонгука в неизвестном ему чувстве сжимается сердце, когда он выходит следующим утром из кабинета, разговаривая по телефону, а в гостиной, сидя на полу, развлекается ребенок, озабоченный исключительно своей новой игрушкой. В нескольких метрах от него, в совмещённой вместе с гостиной кухне, невысокий омега с мокрыми растрёпанными волосами, одетый в домашнюю футболку и штаны. Он стоит у плиты и помешивает что-то в небольшой кастрюльке.
— Что это? — спрашивает Чон, подходя ближе и смотря на блевотно-зеленоватого цвета кашицу, которая сейчас кипит, поднимаясь пузырями, словно оборотное зелье. Запах тоже почти такой же.
— Пюре из брокколи и кабачка, — холодно отвечает Чимин. У него новая тактика — не обращать внимания на Чона, на его заманивающие чернотой глаза, поражающий и пробуждающий желание запах, на тело с идеально сидящим на нём классическим костюмом. Чимин проваливается практически сразу.
Если бы Пак сейчас поднял глаза, он бы увидел, что Чонгук с долей сочувствия перевёл взгляд на ребёнка, мирно играющего на полу с всё той же полюбившейся ему машинкой.
— И он это ест? — спрашивает альфа с явным сомнением.
— У него нет выбора, — так же сухо бросает омега. Он подцепляет немного кашицы на десертную ложку, дует на содержимое, а после подносит к губам Чона, предлагая тому попробовать, встречая сначала неодобрительный и явно сомневающийся взгляд, но после тот всё-таки сдаётся.
Есть что-то завораживающее в том, как Чонгук покорно открывает рот и даёт Чимину покормить себя. Тот честно пробует, слегка морщится, но его лицо не искажается в гримасе отвращения, он относится ко всему с холодностью профессионального дегустатора.
— Пресновато, — выдаёт короткий вердикт альфа, облизывая губы.
— Так и должно быть, — отводя от этого действия взгляд, отвечает Пак. — Детей в его возрасте только приучают к соли и другим специям. Тебе кажется это пресным, потому что ты знаешь другую еду. Джин же следит, чтобы его сын питался правильно, получая все необходимые витамины. Малой не знает, что такое фастфуд и сладости. Будет сложнее, когда узнает.
— Вы любите друг друга? — неожиданно раздаётся детский голос откуда-то из-под стола, на что оба сразу откликаются.
— Что? — переспрашивает Пак, думая, что неправильно мог расслышать.
— Папа кормит меня, потому что любит. И он кормит так отца, потому что любит. Ты тоже любишь Чонгука? — сбивчиво говорит ребёнок с несколькими остановками.
В детских умозаключениях однозначно есть логика, но то, как именно он смог её применить в сложившейся ситуации, вгоняет в ступор. Чимин растерян и не знает, как именно ему стоит ответить, чтобы не запутать ребёнка.
— Конечно, я люблю Чонгука, — говорит Чимин, всучивая альфе ложку и предлагая заняться тому завтраком, раз омеге приходится разгребать происходящее. Пак опускается перед Хиджи на корточки, чтобы быть с тем на одном уровне. Это важно в общении с детьми.
— Тогда вы тоже целуетесь, как папа с отцом? — отправляет мелкий всего одной фразой Чимина в нокаут, а Чонгука за спиной заставляет воодушевлённо присвистнуть с такого неожиданного поворота событий.
— Нет, милый, не все люди, любящие друг друга, целуются.
«И не все целуются, потому что любят друг друга», — не договаривает Чимин другую сторону жизни.
— Мы с Чонгуком друзья, поэтому мы не можем целоваться. Ты же не целуешь своих друзей в садике?
— Целую, — потерянно говорит Хиджи, не давая Чимину и шага на отступление. — Значит, вы поссорились? — снова спрашивает малой. — Я не целую друзей, только когда ссорюсь с ними.
— Да, мы поссорились, — хватается за спасительную соломинку Чимин. — Чонгук съел моё яблоко вчера, я обиделся на него из-за этого, — говорит омега, ловя спиной негромкий смешок, скрытый за кашлем.
— Тогда, чтобы помириться, вам нужно поцеловаться, — забивает ребёнок последний гвоздь в крышку гроба омеги. — Так отец всегда мирится с папой.
Пак искренне сейчас ненавидит Джина с Джуном и их любовь, которую они не стесняются демонстрировать перед сыном. Что ещё те делали? На что ещё придётся пойти Чимину?
Плечо Пака несильно сжимает крепкая рука, привлекая внимание, а когда омега разворачивается, его поднимают с корточек, зажимая между столешницей и твердой грудью, негромко произнося в самые губы:
— Он прав, давай мириться.
Озорная улыбка красуется на лице напротив, а глаза горят от ребячества и предвкушения.
— Не неси чушь! Ты идёшь у него на поводу, — говорит шёпотом раздражённый Чимин, пытаясь отстраниться и упираясь руками в крепкие плечи, но безрезультатно.
— Ты тот, кто первым пошёл у него на поводу, — тоже понижает тон Чонгук. Он не скрывает своей заинтересованности, но он и не тот, кто будет опрометчиво брать то, что хочется, насильно. Он чувствует это — связь, желание, феромоны, влечение. И он не может быть единственным, кто способен ощутить это.
— Просто поцелуй в щёку, — ослабляя попытки отстраниться, говорит Пак, когда замечает, что малой всё ещё внимательно наблюдает за их своеобразной борьбой.
— Ты и сам знаешь, что этого мало, — с мелькнувшей в глазах хитринкой говорит Чонгук, склоняясь ниже и упираясь носом в мягкую залившуюся румянцем щёку. — Он не отступит из-за невинного чмока, и я его в этом понимаю. Мы должны помириться как следует, — произносит он на ухо Чимину, пуская по телу дрожь.
Он прав. Это определённо так, и лучше просто отделаться от неловкой ситуации здесь и сейчас, но моральная сторона вопроса слишком высока. Они находятся здесь не потому, что хотят этого, не потому, что Чимин с Чоном и правда друзья, а потому, что они являются способом достижения цели, как сам альфа вчера и признался.
Чонгук хищник, пытающийся добраться до добычи. Всё это время была охота, разжигающая его аппетит всё больше, но сейчас он наконец настиг свою цель. Это скоро закончится, и Пака оставят в покое, но сначала Чон должен насладиться победой. Так думает Чимин с рациональной точки зрения. Но его нутро, его зверь необъяснимо рвётся вперёд, так же как и этот хищник, стремясь получить желаемое. Возбуждение узлом скручивается внизу живота, сердце пропускает удар, а руки сами собой сжимают чужие плечи, наслаждаясь непробиваемой силой под тканью белой рубашки. Всё в этом человеке привлекательно, но столь же и отталкивающе.
— Миримся? — спрашивает Чон, и получает вместо ответа короткий нерешительный кивок.
Омега в его руках прекрасен. Он действительно уважает его за стойкий характер, родительские инстинкты, не позволяющие ему сломаться, паниковать, вгоняя в истерику ещё и ребёнка. Он всё это время с вызовом, снизу вверх, смотрел на значительно превосходящего его в силе альфу и сдался лишь тогда, когда на первый план вышел его зверь с внутренними инстинктами, неподвластными человеку. Чон видит это противостояние правильного и желанного, они борются в Чимине даже в тот момент, когда медового цвета глаза закрываются, ресницы подрагивают, а губы чуть приоткрываются от ощущения на них чужого дыхания.
Собирать с розовых губ поцелуи головокружительно. Чон не знает: это происходит с ним, потому что он старается сделать этот момент особенным, не быть потребителем, а, напротив, желает прочувствовать ситуацию до мельчайших деталей? Он не двигается оголодало, хоть и чувствует себя именно так. Он помнит о паре маленьких глаз, наблюдающей за ними, и старается действовать медленно, по-киношному красиво и нежно, но сам не замечает, как тонет в этом ощущении.
Хрупкое тело в руках начинает дрожать и плавиться. Кончики его собственных пальцев покалывают, губы зудят, а тело норовит прижаться ещё плотнее.
Чонгук сдаётся, когда из приоткрытого рта напротив вырывается стон удовольствия, слышный только ему одному. Этого мало. Катастрофически мало. Едва заметная нить контроля рвётся, и Чон срывается.
Он разворачивается спиной к ребёнку, утягивая за собой Чимина, вставая теперь боком к деревянной поверхности стола. Маленькие внимательные глазки из-за широкой спины не могут рассмотреть, как Чонгук зарывается рукой в русые волосы, как наклоняет голову чуть вбок, чтобы углубить поцелуй, проникнуть в горячий рот языком и сделать из всепоглощающей нежности такую же всепоглощающую страсть.
Чимин поддаётся моменту. Он поначалу ахает от напора, а после привстаёт на носочки, прижимается к альфе плотнее, ощущая, как всего одна рука этого человека способна удерживать его в таком положении, не давая терять равновесие. Он тоже зарывается в угольно-чёрные волосы короткими пальцами, приоткрывает губы и пытается отвечать так же пылко, как целует его Чонгук.
— Родители в такие моменты обычно уже закрываются в спальне, — негромко бубнит ребёнок, шлёпая босыми ногами по кафельному полу в сторону гостиной.
Фраза действует отрезвляюще на обоих.
Чимин быстро отстраняется, снова упирается руками в широкие плечи, но отдалиться от чужого тела не может — его все ещё прижимают загребущие руки. Омега смущён, растерян, пытается отдышаться и при этом спрятать взгляд. Но всё это Чон словно не замечает, будто бы привычным жестом ещё раз легко чмокает Чимина в раскрасневшиеся губы, а после, убедившись, что тот крепко стоит на ногах, отступает.
— Обычно тех, с кем я ссорюсь, я предпочитаю отдавать на съедение собакам, но кто же знал, что мириться оказывается куда приятнее, — хмыкает Чон, оставляя Пака одного и совсем уходя из дома.
Чимин же остаётся смотреть на закрывшуюся за чужой спиной входную дверь в замешательстве. Его губы горят, как и всё тело, грудь разрывается от сбившегося дыхания, а в голове полный хаос, как после внезапного пробуждения.
Он приходит в себя только тогда, когда каша в кастрюльке начинает шипеть. Чувство вины заполняет всё тело. Это нужно как можно быстрее заканчивать.
***
Вечером того же дня дом пронизывают оглушительный визг ребёнка и истошные рыдания. Все замирают и на инстинктивном уровне напрягаются. Проходят долгие минуты, но плач не умолкает, отчего Чонгук становится раздражительным, выходит из кабинета и направляется к лестнице, желая узнать, что происходит. Как ни странно, но единственным спокойным на первом этаже человеком оказывается Сонюль. Он стоял в стороне и выглядел так, словно его слух ничего не нарушает, хотя, по мнению Чонгука, он должен был быть первым, кто поднялся бы и узнал, что за вакханалия творится в последней комнате этажом выше. — Что происходит? Почему он заливается в истерике? — спрашивает Чонгук совершенно безэмоционального Чимина, что сидит на мягком ковре, а рыдающий ребёнок ходит рядом с ним. Хиджи уже хрипит, тяжело дышит, на его щеках блестит влага. Это впервые, когда от вида маленького человека сердце Чонгука сжимается. Его хочется взять на руки и успокоить, отчего альфа в ещё большем ступоре из-за поведения Пака. — Он просто устал, — спокойно говорит Чимин, похлопывая по ковру рядом с собой, чтобы Чонгук тоже сел. Видеть его таким растерянным что-то новенькое, а ведь довёл его до такого состояния трёхлетка. — Когда люди устают, они ложатся отдыхать, а не закатывают чёртовы истерики, — говорит Чон, садясь рядом, но все ещё огромными, полными волнения глазами следит, как Хиджи слоняется из угла в угол, продолжая визжать. — Люди — да, но дети всё ещё не знают, как справляться со своими эмоциями, поэтому они часто впадают в истерики и даже сами не понимают из-за чего. У малого кризис трёх лет, сейчас главное — дать ему накричаться, а потом успокоить. Чимин кажется спокойным, но это впервые, когда истерика застала его одного. Обычно в такие моменты рядом был Джин, и Пак просто отступал, давая брату руководить ситуацией. Он тоже напуган, ему тоже требуются большие усилия, чтобы усидеть на месте и не попытаться прижать Хиджи к себе, поговорить и успокоить. Омега сначала пробовал предотвратить это, когда малой только начинал хныкать, но у него всё ещё слишком мало опыта в таких делах. Он облажался, а сейчас должен просто ждать. Всё это время Хиджи хорошо держался. Он практически не плакал и не капризничал, только говорил, что скучает по папе. Чимин же старался его успокоить и переключить внимание. Но всего было слишком много. Новое место, новые люди, разлука с родителями, игры и безудержное веселье. Эмоции ребёнка нестабильны, что вылилось в то, во что вылилось. Чимин просто привёл его в комнату, чтобы умыться перед ужином, но тот не захотел раздеваться, потом не захотел мыться, а после и ужинать. Он хотел снова идти гулять, хоть уже и валился с ног от усталости. И сейчас они имеют это. — Чёртова истерика, — неожиданно раздаётся в комнате высоким голосом, привлекая внимание обоих взрослых. Они синхронно поворачиваются и замечают стоящего посередине комнаты ребёнка, который трёт глаза. Он успокоился также быстро, как и завёлся. Чимин бросает быстрый недовольный взгляд на Чонгука, который успел за своё минутное здесь появление сболтнуть лишнего, но не удерживает серьёзное лицо долго, начиная улыбаться в ответ на улыбку Чона. Они оба испытали облегчение, что малой наконец успокоился, да и ситуация сама по себе кажется сейчас забавной и напоминает что-то семейное. — Ох, малыш, не говори это папе, — переводя внимание на Хиджи, произносит Чимин, раскидывая руки в стороны и предлагая ребёнку подойти к нему, что тот и делает. — Это плохое слово? — забираясь на колени Пака, обнимая того за шею и утыкаясь в неё носом, спрашивает малыш. Истерика отступила, и его реальные эмоции и физическое состояние пришло в норму. Из-за захлестнувших чувств дети могут калечить себя и даже не чувствовать при этом боли. Благо, Хиджи переносит такие всплески спокойнее и сейчас просто более измотанный, чем был пятнадцать минут назад. — Да, не надо повторять за Чонгуком, — вытирая слёзы с блестящих щёк, говорит Чимин. Хиджи умеет хранить секреты, поэтому сейчас понимающе кивает, а после переводит взгляд на Чона, как будто впервые обращая на него внимание. Он молча слазит с колен омеги и подходит к сидящему рядом альфе, забираясь уже на него и утыкаясь красным носом в шею так же, как сделал это ранее с Чимином. Чон замирает. Он не ожидал такого проявления нежности и привязанности со стороны маленького заложника. Альфа отчасти даже не знает, как реагировать, поэтому всего на секунду теряется с разведёнными в стороны руками и огромными горящими знаками вопроса глазами, уставившимися на Чимина. Чон справлялся и не с таким, но кто бы мог подумать, что именно появления в его жизни ребёнка и омеги, которых он вообще-то похитил и решил спрятать в собственном доме, прокатят его по эмоциональным горкам похлеще тех, что он испытывал, нарушая закон. Через какое-то время Хиджи на его груди перестаёт ёрзать, успокаивается и начинает глубоко дышать, уткнувшись мокрым носом в пахучую железу. Чонгук это просто принимает. Он обнимает малого и начинает поглаживать по спине, чтобы тот окончательно успокоился. Совершенно миниатюрное, беззащитное и невинное тело в руках ощущается величайшей ответственностью. Внутри зарождаются доселе невиданные инстинкты: защитить, уберечь, спрятать. В груди разливается одновременно любовь, нежность и тревога. Последнее связано со страхом не справиться. Не сейчас, не с Хиджи, а может чуть позже, когда придёт его время. — Дети всегда такие забавные? — полушёпотом спрашивает Чонгук, слегка качаясь из стороны в сторону, хоть уже и так ощущает, что Хиджи расслаблен и мерно дышит. — В перерывах между плачем, отрыжками, каканием и капризами бывают секунды, когда они лучшие создания во вселенной, — с мягкой улыбкой говорит Пак. Они оставляют уснувшего Хиджи на кровати, а сами спускаются, расходятся по разным комнатам. Чимин готовит для малого обещанный, но запоздалый ужин, а Чонгук снова скрывается за массивной дверью кабинета. Из-за всей этой ситуации Чимин совсем забыл про смущение. Он забыл про утренний инцидент на этой самой кухне, о горячих губах, покрывающих его собственные нежными, а после более страстными и требовательными поцелуями, о сильных руках, что так по-собственнически прижимали его к сильной груди. От воспоминаний краска в очередной раз заливает щёки. Он целый день ходил отрешённый, задумчивый, мыслями совершенно не в саду, не рядом с Хиджи, а там, у столешницы рядом с альфой. Волнение заставляет сердце трепетать. Рассудок движется только в одном направлении, так что вернуть его и собраться требует много усилий. Как продержаться следующие несколько дней до слушания — загадка. Чимин сдаёт позиции с каждой секундой, находясь с этим человеком под одной крышей.***
Поздним вечером, когда Чимин выходит из душа, он обнаруживает пустую кровать, на которой уже пару часов крепко спал Хиджи. Нет особых причин для волнений, но тем не менее оно начинает подступать. Пак сначала тщательнее осматривает комнату, зовёт малого по имени, заходит на балкон, а уже после выходит в коридор, продвигаясь к лестнице на первый этаж, когда замечает чуть дальше от неё приоткрытую дверь и слышит голоса. Когда Пак нерешительно подходит к ней и заглядывает внутрь, то обнаруживает по другую сторону хозяйскую спальню с большой кроватью у окна и лежащего в ней Чонгука, по которому ползает Хиджи. Чимин никогда не был в этой комнате, да и не должен был, она кажется слишком личной и сокровенной, а в последнее время покрыта ещё и вуалью желания. — Извини, — стуча и приоткрывая шире дверь, говорит Чимин. — Я заберу его. Идём, Хиджи. — Но я хочу спать с Чонгуком. Он хорошо пахнет, — ноет ребёнок, залезая к Чонгуку под одеяло и ложась рядом с ним так, словно он уже давно и мирно спит. Чонгук же на это никак не реагирует. Он пожимает плечами, мол, ему совершенно без разницы, и даёт Паку с ребёнком решить всё самим. Чимин же понимает, что Хиджи тянется к Чону не только из-за запаха, а ещё и внутреннего ощущения комфорта и безопасности. Как ни странно, Чимин тоже его ощущает, просто он достаточно опытен, чтобы сопротивляться или делать вид, что не замечает его. — Я понимаю тебя, — мягче говорит Пак, подходя ближе. — Но Чонгуку нужно отдыхать. Нам всем будет неудобно на одной кровати. — Всё в порядке, я ему разрешил, — даже не слушая Чимина, вставляет своё слово Чон, который казался всего секунду назад незаинтересованным. За брошенную неаккуратно фразу альфа натыкается на уничтожающий взгляд медовых глаз. — Если ты не хочешь, то можешь возвращаться к себе, а Хиджи будет спать со мной, — говорит Чонгук так, словно даёт Паку самому принять решение и не давит, но они оба знают, что в этой ситуации только один исход. — Да конечно, — фыркает Пак, откидывая другой конец одеяла и забираясь под него. Он однозначно балует эту трёхлетку. Джин знал, как найти к сыну подход. Ему удавалось держать того стабильным и при этом не выполнять все детские прихоти, Чимин же лажал по всем пунктам. Он не может найти разумных аргументов, не может найти в себе силы и правильные слова, чтобы не потакать всем желаниям Хиджи. Это определённо не то поведение, которого он должен придерживаться. Они всё ещё какое-то время ёрзают, пытаясь устроиться поудобнее. Чимин счастлив, что между ним и Чоном находится преграда в виде ребёнка, который практически всем телом перебирается на альфу и готовится спать именно так, совершенно не заботясь о комфорте другого. Чонгук же по неведомой причине не протестует. Он накрывает их плотнее одеялом, выключает свет и начинает мягко поглаживать чёрную курчавую макушку. Всего пару часов назад ему было в новинку прикасаться к кому-то столь крохотному и невинному, а сейчас он уже вошёл во вкус. Быстро учится. — Хиджи будет омегой? — спустя время спрашивает Чонгук, когда сопение в его шею выравнивается, а Чимин рядом по-прежнему ворочается, выражая тем самым своё недовольство. — Мы так думаем, — соглашается с ним Пак и, наконец, устраивается удобнее, при этом ложась лицом к Чонгуку. В темноте комнаты он может видеть только силуэт, и этого достаточно, чтобы знать, куда обращаться. — Его характер довольно мягкий, и он тянется больше к альфам, но пока рано вешать ярлыки. В их мире пол проявляется в момент полового созревания. Тогда будущие альфы впадают в пубертат и становятся более импульсивными, безрассудными и хаотичными, омеги же начинают острее чувствовать окружающих их людей просыпающимся зверем. У подростков в этом возрасте ещё нет запахов, но по конституции тела и поведению можно примерно определить, кто есть кто. Исключения тоже бывают. Хиджи даже сейчас больше похож на омегу. Он достаточно тихий, альфы же склонны к более активному и экстравагантному времяпровождению. Миловидная внешность, невысокий для его возраста рост и небольшие пропорции тоже могут уже что-то говорить. Но главное всё-таки то, что даже несмотря на отсутствие своих феромонов, они чувствуют феромоны других людей. Омеги на животном уровне чувствуют альф острее. Их не обязан привлекать альфа, чтобы они просто ощущали к нему притяжение. Вот и Хиджи ведёт себя сейчас так же. Он уязвим, физически и психологически измотан, и вместо того, чтобы искать утешения в руках родного и комфортного омеги, он предпочёл Чона, которого практически не знает. Всё обусловлено тем, что Чонгук пахнет силой, защищенностью и уверенностью, в чем нуждается каждый в те или иные минуты. Иногда Чимин ненавидит свою сущность. — Ты когда-нибудь задумывался о семье? — решает спросить Чимин, чтобы избавиться от очередных навязчивых мыслей. — До недавнего момента — нет, — тихо говорит Чон, пропуская отросшие кудри малого сквозь пальцы. — Что изменилось? — находя в темноте чужой силуэт, спрашивает Пак. Глубоко в его сознании уже рождается ответ на этот вопрос, но может ли он быть таким очевидным? — В моей жизни появился один несносный омега, — подтверждая догадки Пака, говорит Чон. Он мог бы солгать, уклониться или вовсе промолчать, но это не в его правилах. Он прямой, как рельсы, и не собирается играть в недотрогу. Его привлекает Чимин настолько, что мысли «а как это было бы с нами», «а что, если бы мы стали семьёй» появляются всё чаще. Это может быть любопытство, стремление получить новый опыт, проснувшиеся детские воспоминания о папе и его незримой заботе. Что угодно, но Чон хотел бы изучить это чувство. Он готов погрузиться в него с головой, если бы его партнёром был Чимин. Только он, если честно. Пак от озвученного признания смущённо зарывается носом поглубже в подушку. Он рад, что в комнате полумрак и что их разделяет маленькое тело, но от неловкости это не избавляет. Омега так ничего и не отвечает. Они больше не задают вопросов, но каждый погружается в фантазии об одном и том же. Они думают о «них». Смогли бы они ужиться, стать кем-то значимым друг для друга, построить семью. Чонгук в своих чувствах честен и открыт, а вот Чимин всё ещё борется с диссонансом в голове. Всё просто, когда они заперты здесь, словно в ином мире. Но стоит выйти за пределы дома, и их ожидает множество препятствий. Даже семья Пака не приняла бы этот союз. Стоит только представить лицо Джина и Джуна, когда те узнают, что Чимин утонул в стокгольмском синдроме к похитителю их ребёнка. Проблема одна за одной накладываются, разрывая голову от мыслей. Нет смысла думать об этом сейчас. Всё слишком неопределённо, но омега не может отрицать, что его сердце сжимается от представления совместной жизни с Чоном. Каково это, когда такой уверенный и сильный человек рядом, подставляет плечо, поддерживает, может спрятать в выстроенном им самим мире? Каково это — получать внимание, любовь и заботу так открыто, как её выражает Чон? Он ухаживает за Паком по минимуму, но даже это кружит голову. Что будет, когда тот перейдёт к решительным действиям? Мечты плавно перетекают во что-то неосязаемое и неопределённое, что-то очень далёкое. Чимин дышит всё глубже и увереннее, погружаясь в небытие. Чонгук следует его примеру спустя какое-то время. Он просто слушает это сопение, которое успокаивает напряжённые нервы, и не даёт мирским заботам окутать его разум.
