Жизнь под кодексом Виргемунд

– Что с твоими волосами? – только сейчас видишь изменения в Чонгуке, он выглядит как лесной ворон, весь чёрный и опасный, будто сейчас так и кинется на кого-то, выдавливая глазные яблоки острыми птичьими когтями. – Госпожа, я должен выглядеть солиднее, чтобы защищать вас. Вы меня часто называете миленьким, не хочется чувствовать себя щенком. – Понимаешь же, что после этой фразы в моём представлении ты всё ещё щенок, но уже в удвоенном варианте. – Госпожа, чтобы вернуть имение, нужно не терять вашу сталь и перестать милашничать, – ты обернулась к Джину, пронзая его леденящим душу взглядом, давая понять, что характер никуда не денется, даже если очень сильно захотеть. – Осмелишься ли ты повторить сказанное? – спрашиваешь, зная ответ наперёд. До Хосока никто не переходил тебе дорогу, ведь ты не скупилась фантазией на способы мести. Один из бунтарей, подчинённый покончил жизнь самоубийством, лишь бы не встречаться с вердиктом творческой госпожи. Правда был ещё чернокнижник Ким Тэхён, но вы легко составили договор, никто из вас не рискнул начать борьбу, так как велики шансы погибнуть обоим. Но если быть честными, ты до жути боялась этого мужчины, его фокусы были настолько правдоподобны, что неволей проскакивали мысли: «Может и правда тёмная магия?» – Прошу прощения, госпожа, – Джин склоняет голову, уставившись в пол. Вы вышли в холл и с ходу обратили внимание на странную вещь: люди безмолвно шли в длинных белых мантиях вниз, туда, где свершается мнимое правосудие над грешными душами. – Чонгук, Джин, следуйте за ними, а я пойду лично знакомиться с господином, – выделяешь последнее слово, усмешка не сходит с твоих губ. «Ублюдок, я не проигравшая в этой схватке, это значит, что ты ещё не победил», – уверенным шагом направляешься в свою старую комнату, где обосновался этот бес. Кто-то по дороге шикает на тебя и сплёвывает, но им не хватает духу наброситься, никто не уверен в твоей абсолютной капитуляции. – «Постучаться? Смешно, я за этот дом Намджуна продала, я тут хозяйка», – врываешься в помещение и видишь его сменяющийся спектр эмоций: в начале он раздражён, что кто-то зашёл не предупредив, но затем гнев сменяется на мефистофельский хохот, кажется Чон тешится твоему появлению. – Чего лыбишься, придурок? – тебя его счастье и спокойствие доводит до белого каления. – Леди, почему вы наезжаете меня? Звание леди не подходит твоей доминантной натуре, но госпожой назвать не могу, место управляющего культом только одно, – не подаёшь виду, что в начале разговора ты уже находишься на высшей степени бешенства, но красные щёки выдали тебя. – Такая злая, но это я должен агрессировать, – внезапно добродушие сменяется на гнев. – Это ты разрезала мои стопы настолько сильно, что каждый шаг кажется невыносимой пыткой. Такая травма не заживает окончательно, думаю тебя это не волновало, ты была уверенна, что я сдохну, – Хосок настолько победоносно и легко расхаживает, что ты его словам бы не поверила, если бы не знала ущерб нанесённых ему тобою увечий. – Убери слово «была». Ты сдохнешь мучительно и далеко не от светлой мирной старости. Сравнивай себя с принцессой Ариэль, за право существования в особенном обществе приходится платить. Теперь ты ходишь так, будто под тобою тонна разбитого стекла. Мне приятно, что при каждом шаге есть возможность вспомнить меня и изумительный ритуальный нож. Но думаю тебе известна концовка этого трагического произведения? Уже предвкушаю увидеть тебя в роли морской пены, Чон Хосок, – он снова на удивление вернулся в доброе расположение. «Может его детской мечтой...да ладно, не мог же он хотеть стать принцессой?» – одёргиваешь мысли, так как к тебе обращаются по имени, никак не можешь привыкнуть. – Т/и, даже не думай, я не хотел стать принцессой, – распахиваешь глаза от неожиданности. – У тебя всё на лице написано, ты практически моё отражение, только не усовершенствованное, несложно понять твои мысли, – Чону на самом деле не так уж и легко разгадывать тебя. Ты слишком похожа на него, поэтому представляешь угрозу. – Т/и, считаешь белый мне по душе? Думаю ты чувствовала, что я ненавижу белый, поэтому и сделала его основным цветом. Из-за чёртового кодекса не могу носить чёрный. Казалось бы, мелочь, а раздражает невероятно. – Что же вы, господин, такие тяжкие муки на себя взяли. Виргемунд должно быть обременила вас своим божественным снисхождением, когда отдавала мои бразды правления. Если раздражает, так отдайте назад. Неужели бара было недостаточно? – Милая Т/и, не забывай, что в эту глушь не я себя привёл. Попробуй иногда думать, прежде чем делать. Хотя ты поверила в себя, должно быть тогда была довольной. Как и в прошлом, всё та же нищенка. Признавайся, – озорные огоньки вспыхнули в его глазах, – кем больше понравилось быть: псевдопроституткой или сверженной госпожой? Ох, дорогая невинность, они все ненавидят тебя. Ну ладно, кроме Джина и Чонгука, нашла всё-таки себе друзей. Приятно услышать, что у тебя есть друг, но это также ложь. Эти парни остаются верны только по одной причине – чувство долга, – он акцентирует последние слова, отравляя душу. Хочешь заорать на него, но поджимаешь губы и ведёшь себя сдержанно. – Кстати, бар я продал в первую неделю, сам не понимаю к чему нужно было отбирать эдакий второсортный хлам. «Это была последняя капля, работа большей части моей жизни была украдена просто по приколу и этому человеку абсолютно ничего не сделали! Что это? Опустошение? – Да. Сверхчеловеческое желание сказать колкость и отомстить? – Несомненно. Но должна ли я поддаться эмоциям? – Определённо нет. Правильно, Т/и, анализ обстановки – никогда не забывай.» – Со мной хотя бы из чувства долга, а с тобой, – выдерживаешь паузу, чтобы добавить больше драматичности своим словам, – абсолютно никак. Если бы не я, то у тебя бы ничего не было. Фантазией природа не наградила. Не нужно было красть, ты мог попросить помочь, чем сильнее бы просил, тем качественнее я бы подавала идеи. Хосок – даже соединения букв имени звучат жалко и неказисто. Думаю мать и отец знали, что так и будет, поэтому бросили тебя, как некрасивого тупого пса. Если бы я знала тебя ребёночком, то приносила бы хлеб, чтобы на мир не такой озлобленный был, – не проговариваешь, а практически шипишь свою речь. «Смогла ли я его задеть? Хах, да у него на скулах желваки играют. Вне всякого сомнения смогла», – до конца не понимаешь, что творишь, но мирно сосуществовать ты не намерена. – Чиминна! – девушка подслушивала, поэтому мгновенно оказалась в комнате. Пропустить разговор двух хищников она не могла, полезно знать любую информацию. – Забери эту девчонку от меня и запри в подвале, пусть подумает про пользу молчания и послушания. – Ты совсем ошалел? Девчонка? Я могущественная женщина! Меня ещё никто так не оскорблял, – даже новость про продажу бара не взбудоражила тебя настолько негативно. Показываешь зубы. Люди, которые столпились посмотреть на громкое представление, видят в тебе Цербера в женском обличье. Они наблюдают, соблюдая гробовую тишину, так как боятся звуком обжечься об пылающую и низложенную госпожу. Готовая дать отпор в любую секунду, даёшь сильную пощёчину Чиминне. – Предательница. Если я умру, то обязательно утащу тебя с собой в ад. А если попадёшь в царство Виргемунд, то она отгрызёт тебе голову и заставит сношаться с вонючими неприкаянными душами на глазах у любящего мужа. Ты будешь страдать в любом случае, грязная блондинистая потаскуха, – выплёвываешь каждое слово, сейчас ты пропитана желчью, активная артикуляция лишь придала атмосфере большей ненависти, хотя казалось бы куда больше. Чиминна испугалась за себя, а слова про Намджуна больно ударили в её сознание, она не смела прикоснуться к тебе. Хосок видит, что одними словами уважение к тебе у сектантов убрать невозможно, они до сих пор пугаются тембра голоса своей госпожи. «Как же она добилась такой кротости и повиновения?» – Я сам тебя отведу. Расступитесь, – Чон хватает тебя за руку и не ведёт, а именно тащит в подземелье. Брыкаешься, нет ни малейшего желания оказаться там, тем более от недавнего времени непонятно по каким причинам начала протекать вода, это усложнит пребывание. «Почему Чонгука и Джина нет, когда они так нужны?» На руке останется синяк в виде браслета, мужчина слишком сильно сжимает запястье, ещё немного и он его сломает. Хосок бросает тебя в ту же камеру, где был он. – Какой обидчивый, – тебе это кажется поведением ущемлённого ребёнка. – Скорее справедливый, – железная дверь захлопывается перед носом. Ты до сих пор сидишь брошенная на земле и смотришь вслед удаляющимся шагам, ощущая нахлынувшее одиночество