Блаженный Сын Рок-н-Ролла

      Спёртый воздух пропитан дымом (табак с фруктовыми ароматизаторами, палёная конопля — точно южная, ибо разведённая какими-то прибережными сорняками) и запахом карамели. Его приторность дерёт горло до спазмов. Дурно. А впрочем, чего деликатничать-то — хуёво, очень хуёво. Не находя сил открыть глаза, я безотчётно тяну руку в поисках глотка воды. Очевидно, ничего не нахожу. Сука. Придётся приложить усилия и таки выйти с окружающим миром на контакт.       Утреннее солнце болезненно слепит глаза. Голубизна стен, исписанных граффити («Живи быстро, умри молодым», «Ночь, которая будет вечной», «Лучше плакать в лимузине, чем смеяться на велосипеде», «Богиня носит трусики-недельку») и обвешанных картинами в помпезных перламутровых рамах, слепит не меньше. Солнце радужными брызгами осыпает их, отражаясь в занавесках из серебристой мишуры. Разморённое тело тонет в велюре.       Я пытаюсь подняться, и обнаруживаю под рукой чью-то теплую кожу. На широком диване, помимо меня, разлёживают в отключке ещё парочка ребят. Оглядываюсь и замечаю, что таких же пьяных тел в комнате точно с десяток или два. Все как на подбор разодеты в кожу, золото, серебро, потёртый джинс, глиттер, глянец, животные принты и меха. И всё помятое, усыпанное слоем конфетти шмотьё так пышет кислотными цветами, что голова раскалывается. Стоит разуму совсем чуточку протрезветь, и до меня сразу доходит, где я. Конечно же. Ответ слишком прост: обитель Детей Глэма.       Что я знаю об этих засранцах? То, что они богаты до задницы, часто безбожно (хотя нет, очень даже божно) тупы и ещё чаще отбиты наглухо, а если и нет, то как минимум с колоритной ебанцой. Мамочка их с пелёнок учит догме: срать на всё с высокой колокольни и по жизни иметь только одну цель — удовольствие. Разумеется, их недолюбливают и к Играм Святых практически не подпускают. Сложно представить, чтобы высшие чины позволили влиять на мироздание тому, чей единственный Бог — сладкий гедонизм. Но самим Детям это предсказуемо до лампочки. Они давно имеют свою обитель, где круглые сутки услаждаются колёсами и дурью, давятся блёстками и в большинстве своём ни на миг не задумываются о такой бесполезной для них чепухе, как признание. Объяснимо и даже разумно с их стороны, на самом деле. У тех, кто решил участвовать в Играх, дорога лишь одна: из года в год пыхтеть над репутацией, чтоб однажды, если очень сильно повезёт, таки заполучить победу, а в качестве награды — шанс на перерождение после смерти. Ну и, Дети Глэма пожелали не отягощать себя всей этой сранью. Не добиваться вечной жизни, а проживать как можно ярче свою недолговечную.       Легкомысленные, безбашенные, бросающие вызов вечным устоям… Они так похожи на нас, Детей Рок-н-Ролла. За исключением одного: Дети Глэма безмерно красивы. А наша стихия — уродство.       Башка так и трещит. В комнате висит запах алкоголя разной стоимости, смешанный с ароматами столь же разных, но одинаково дорогих духов — цитрусовые, кокосовые, карамельные, жвачно-арбузные, хоть коктейль мешай. Желая освежиться, я отправляюсь на поиски ванной. Ноги спросонья подкашиваются так, что сперва приходится ухватиться за стеклянный столик. Благо не поранился.       Оказывается, на мне сейчас туфли с высоченным каблуком, сплошь усеянные бриллиантами. Их сияние заставляет болезненно морщиться, словно брызгает на мозг кислотой. От вида скользкого пола шахматной расцветки головокружение усиливается, и я уже боюсь ступить следующий шаг. К шпилькам, конечно, не привыкать, но туфли слегка жмут — похоже, размер у них дамский. Но ещё больше, чем переломать ноги, мне не хочется что-то здесь повредить. Любая скульптура в этом доме стоит дороже всей моей жизни.       Переступая через тела-брёвна, я обхожу десятки метров коридоров, облепленных позолотой и хрусталём. Недо-ампир с примесью тропического гламура. Даже после, очевидно, грандиозной попойки всё здесь выглядит до блеска вылизанным, кричаще дорогим. Да, сказать, что атмосферка не по мне — не сказать ничего. Пошло, пафосно, шумно, приторно. А самое главное — красиво. До тошноты, мать его, красиво. Не знаю почему, но каждый квадратный миллиметр этого пидорства вызывает у меня столько отвращения, сколько я не ощущал ещё задолго до смерти матери. Даже кажется, будто ко мне вернулась способность проживать… эмоции, что ли? Нет, скорее впадать в когнитивные искажения. Но спасибо глэмовцам хоть за это, наверное.       При возможности я бы не мучал ни себя, ни других, и свалил бы побыстрее. Но увы, сперва мне предстоит как минимум разузнать, каким чёртом я вообще здесь оказался.       Наконец-то. Очередная дверь таки оказывается ведущей в ванную. Будто издеваясь надо мной, стены тут окрашены в настолько отвратительный ядрёный розовый, что, кажется, вот-вот и вправду придётся размалевать пол содержимым желудка. А вместе с ними таким же богопротивно-розовым, ублюдски-розовым, злоебуче-розовым, обоссанно-розовым оказывается практически всё, словно я внутри жвачного пузыря. Всё, кроме пола, разрисованного зеброподобными чёрно-белыми полосами, словно предназначен он для гипноза. Или для психологических пыток. А ещё из не-розового здесь хрустальная люстра, невообразимо аляповатая, с коей свисают чьи-то рваные стринги. Надеюсь, не мои. Свой прикид-то мне ещё только предстоит осмотреть.       Пытаясь справиться с головокружением, я представляю, как эта люстра падает и со смачным хрустом ломает черепную коробку тому, кто ответственен за этот дизайн. Хорошо-то как.       Я склоняюсь над раковиной и плескаю на лицо воду, что сейчас действует лучше любого аспирина. Косметика стекает в слив радужными потоками. На фоне розового мрамора они превращаются в картину, которую Детишки Глэма наблюдают перед глазами каждый раз, когда набивают глотку веществами. Я так и не увидел, что за клоунский мейк был у меня всё это время, но, судя по палитре, это к лучшему.       Смотрю в зеркало. Из одежды на мне лишь дамские трусы из чёрного кружева, по цене, вероятно, превышающие годовую прибыль «Чистилища». От глэмовцев можно было ожидать и худшего. Приодеть меня на свой вкус здесь, судя по всему, особо никто не стремился, и слава Богине.       И только сейчас вспоминаю о вышитом сердце. Поразительно, как быстро я забыл о боли, от которой только вчера чудом не откинул коньки. Швы никуда не исчезли. Они по-прежнему на месте и по-прежнему осязаемы. Изменилось только одно: лилия справа окрасилась в сиреневато-розовый. Такой, как на шубе Госпожи Потребления. Остальные шесть бесцветны, но седьмая теперь напоминает свежее тату.       Я касаюсь её с опаской. Ничего. Швы на ощупь тоже ничуть не саднят, будто уже давно зажили.       Но вот палец случайно затрагивает кожу внутри самого сердца — и меня пронзает боль. Блядь! Я рефлекторно отдёргиваю руку, как будто ошпарившись. Прикоснуться повторно решаюсь не сразу. Опять болит. Уже намного сильнее. Так же, как и вчера, только теперь, к счастью, лишь на миг. Из-за этой срани вскрикиваю так громко, что приходится оглянуться, проверяя, не разбудил ли кого вдруг.       Озноб проходит вместе с болью. Задерживаться здесь незачем. Я снимаю с дверного крючка халат, расшитый пайетками, накидываю на себя и, обойдя голожопую даму со склонённым над унитазом лицом, покидаю ванную.       Касание ткани к сердцу, на удивление, ничем не отдаёт. Если бы не эта чертовщина, я готов был поверить, что встреча с Анлу мне привиделась в пьяном угаре, а швы оставил кто-то из здешних — мало ли какие у гламурных ушлёпков фетиши. Я проверяю вновь, притрагиваюсь к тому самому участку кожи, в этот раз предельно осторожно. До крови закусываю губу, подавляя стон. Дрянь. По-прежнему больно.       По пути мне встречается полураспахнутая дверь, что даже после всего, что я здесь видел, привлекает внимание. Вся её мерзопакостно-розовая гладь испачкана набросками и надписями. Видимо, Дети хотели добавить в свой глиттерный храм чуточку бунта. Выглядит настолько нелепо, что в этом даже что-то есть. Жаль, не для меня.       На полу у той двери рассиживает парочка. Всё время до этого они вели бурный, хоть и очень тихий разговор, но при виде меня резко умолкли. Худосочная героиновая блондинка в алом мини не сводит с меня внимательного взгляда, выжидая, когда я наконец пройду мимо. Длинные волосы её парня скрывают его лицо в глубокой тени, а рука, обвитая татуировкой в виде змея, подносит к губам сигарету и зажигает, мигом напомнив о том, как нестерпимо мне сейчас хочется курить. До голодного урчания, что аж отзывается в правом яйце. Не останавливая шага, я молча вырываю сигарету из его загорелых пальцев и делаю затяжку. Так-то лучше. Давно пора смыть с языка слащавость обстановки, перебив её родной горечью. У чувака наверняка при себе найдется ещё пачка-другая, а все мои остались валяться в гримёрной «Чистилища».       Вопрос, как я здесь оказался, всё ещё открыт. В поисках ответа — а для начала кого-то, кто уже успел прийти в сознание — я спускаюсь на первый этаж и краем уха улавливаю подобие речи. Скрипучий женский голос приводит на кухню. Опять розовую от принтусов до потолка. Некто, в ком со спины я узнаю свою главную клиентку, сидит за столом и хлёстко материт дворецкого. Когда после череды нервных кивков юноша удаляется, мадам окидывает помещение взглядом и предсказуемо замечает меня. Снобская гримаса на её напудренной физиономии словно по щелчку пальцев сменяется любезностью:       — Адиэ-э-эль, мой сахарочек! — Леди в шубе давит широченную улыбку, обнажая виниры. Тон её с каждым словом всё более нелепо кокетливый. — Присаживайся ко мне! Моя любимая девочка, мой сладенький, мой дьяволёнок…       Глэмовский дух. Тьфу.       Я по-свойски разваливаюсь на стуле, закинув ноги на стол из мрамора. Она поднимается и тянется ко мне, касается плеч и намеревается поцеловать. Так, будто это моя обязанность.       — Я не на работе, — огрызаюсь, убрав её руки с тела, и начинаю долгую затяжку. Удивительно, как я раньше не замечал, насколько мерзкие её повадки. Может, просто именно в этой обстановке оно приумножилось до невыносимости. Или я просто встал не с той ноги.       — Ух-х, какой неприступный… — Подперев рукой подбородок, старуха смотрит на меня с игривым прищуром. Ловит каждое движение так завороженно, словно я уже танцую перед ней. — Знаешь, Адиэль… Когда я впервые тебя заказала, ты напоминал уличного котёнка. Худой, нечёсаный, и с такими большущими потерянными глазками, такими чистыми и печальными. А сейчас ты превратился в хищную кошечку, гордую, грациозную, с острыми-острыми когтями… И где же твой поводок, милый?       Я выдыхаю дым. На этом всё.       — Каким хером я здесь оказался? Что вчера произошло? — Голос настолько заспан, что я сам его не узнаю.       Мадам отвечает смешком из-за сомкнутых губ. Её голос становится тише и словно даже самую малость моложе:       — Неужели дорогое вино настолько отбило тебе память? Я это учту.       Она пьёт из бокала и продолжает в схожем тоне:       — Вчера сахарочек подвёл свою любимую даму и почему-то перед тем, как обслужить меня, ещё час где-то таскался. А я спешила на вечеринку в Доме Глэма и никак не могла задерживаться! Тогда ваш босс решил искупить твою вину и позволил увезти тебя с собой. Вот и всё. Ну и как тебе здесь, мой сладкий, нравится?       Никогда не сомневался, что за нужную сумму Хозяин позволит хоть выпотрошить меня на органы. Смущает другое:       — И каким это образом Вас пустили на тусовку Детей Глэма?       Обращение на «Вы» в сочетании с моим презрительным тоном внезапно прозвучало настолько язвительно, что я даже почувствовал гордость. Правда, мамзель ничуть не изменилась в лице. Похоже, её благосклонность ко мне слишком сильна. А мне, похоже, нравится этим пользоваться.       Она снова хохочет и говорит совершенно без злобы, как будто обращается к ребёнку:       — Скажи, Адиэль, а с чего бы они должны были не пустить жену владельца этого Дома?       Владелец Дома Глэма? Мне повезло услышать об этом мудаке много. Всё, кроме грёбаного имени. Как раз из-за него обитель глэма, некогда красочный символ свободы, превратилась в винегрет из многолетней глэмовской атрибутики и царских замашек. Мужику давно пора передать бразды правления в руки кого-то помоложе да потолковее, но он продолжает отравлять дух глэма этим унылым богатством. И его жена… Надо же, вот так встреча. Пожалуй, именно такою я её себе представлял. Немолодой, жеманной и считающей, что каждый, кто ниже по статусу, должен сиюминутно преклонить перед ней колено. Человеком.       — Миссис Фелд, стало быть?       Только успеваю это сказать, как прибывает дворецкий и подаёт ей тарелку с золотистой каёмкой, полную вычурной жратвы, которую я вижу впервые в жизни. Видно, лишь приближённые царя могут себе её позволить. Мимолётным недовольным взглядом леди Фелд приказывает прислуге принести мне такую же.       — Розелла Фелд. Для тебя, Ади, просто Роза.       Она протягивает мне ладонь, ожидая поцелуя. То ли старуха правда так оторвана от реальности, то ли ей нравится моё сопротивление. В ответ я просто выдыхаю дым. Намёк ей ясен, и она элегантно опускает руку, демонстрируя, что моя инфантильная ёршистость к ней нисколько не задела её гордость.       — Зачем ты куришь такую дешманщину, сахарочек? Напомни, и я куплю тебе что-то попрестижнее.       Роза не оставляет меня в покое ни на миг.       Тут же возвращается дворецкий и услужливо подаёт мне кучу деликатесов, чудом умещающихся в одной тарелке. И пусть желудок мне этого не простит, но я не собираюсь к ним и притрагиваться. Ведь Розелла с азартом ждёт, когда я их попробую. Так, словно подкинула животному в зоопарке ломтик хлеба. Хрена с два. У меня нет ни единого повода сдерживать то, что я думаю об этой семейке:       — Твой муж чуть ли не яростнее всех топил за то, чтобы мою мать и таких, как я, истребили к херам. И я хорошо помню, что ты ему активно подтявкивала. А теперь ждёшь, что я буду твоей карманной собачкой? Какие же вы, мажоры, наивные.       Глаза Розеллы притворно округляются:       — Ади, неужели ты…       — Не делай вид, что не знала, Роза. Понимаю, что ботокс и блеск бриллиантов наверняка разжижают лобную долю, но любой идиот сразу поймёт, что я — Сын Рок-н-Ролла.       От последних слов она ёжится, словно боится, что кто-то посторонний это услышит. А мне от этого лишь приятнее продолжать:       — Я мог бы сейчас танцевать на сцене для миллионов людей, а не для парочки потных алкашей, если бы не вы, капиталистические свиньи. Не думай, что сможешь меня так просто купить. На шесте я оказался из-за вас. Будем считать, что, пихая деньги мне в трусы, ты передо мной извиняешься. И я, так уж и быть, тебя прощаю. Но давай вне работы постараемся держаться друг от друга подальше, лады?       Розелла ухмыляется:       — А кто сказал, что я перестану тебе платить? Наоборот, мой сладенький, ты получишь всё, что только пожелаешь. Кстати, о трусах, как тебе мои подарочки? — Она указывает взглядом на мои туфли и трусишки. — На мой взгляд, сидят просто великолепно. Хотя, конечно, гораздо лучше ты смотришься без них…       Я кривлюсь.       — Как пожелаете, госпожа. — Освободив ноги от тесных туфель, швыряю их в окно. Звуки приземления до меня не доходят. Буду рад, если окажется, что их шпильки проткнули глаз кому-то из напомаженных царских подсосов, коими Фелды напичкали Дом Глэма, как глотку шлюхи хуями.       — Я куплю тебе новые, не переживай.       Она смотрит на меня как на малолетку, выпалившую нелепую бунтарскую тираду. Как на котёнка, забавно уворачивающегося от всякого, кто пытается его погладить. Я для неё — красивая игрушка, не более, труднодоступная и оттого занимательная. И так поди и должно быть, ведь в этом заключается моя работа, но… Впервые мне от этой роли так злоебуче тошно. Я готов быть шалавой для несчастных людей небольшого ума. Жалких и нищих, как я. Которые слюнявят меня обожествляющими взглядами и в тайне от супруга деньги на школьную форму для сына тратят на то, чтобы посмотреть на мой зад. Но плясать для зажравшейся знати — не в моей природе, нет.       Мадам Фелд поднимается из-за стола и подходит ко мне. Так близко, что я невольно вжимаюсь в спинку. Она подвигает тарелку с деликатесами:       — Попробуй, Адиэль! Это белые трюфели. Уверена, никто из твоего гадюшника такие даже ни разу не видел воочию. Один их кусочек стоит, как весь ваш вонючий притон!       Роза явно считает меня за идиота. Я же прекрасно понимаю, что ей просто хочется, чтобы я сломался и принял её ухаживания. Поставить таким образом штамп, что я принадлежу ей.       Сигарета в моих руках тлеет до фильтра, и я осыпаю её пеплом дорогущее жраньё, а остатки сминаю о позолоченный край. Уголки губ Розеллы всё же дрогнули, но она спешит их выровнять:       — Не беда. Если я прикажу, здесь мигом нарисуются такие лакомства, что трюфели ещё покажутся поросячим кормом!.. — Она оглядывается на часы и снова тянет ко мне костлявые лапы. — Адиэль, мой сахарочек, черед два часа сюда вернётся мой муж. Ты же не хочешь, чтобы он о тебе узнал, верно? Тогда нам следует поторопиться.       Старая сучка уже начинает снимать с меня халат. Я от всей души бью её по руке:       — Не охренела, карга? На работе надо было руки распускать, здесь я тебе ничем не обязан.       А она лыбится и продолжает ко мне лезть, словно вместо чёрного видит белое и вместо «нет» слышит «да»:       — Ох-х, Адиэль, что ж ты со мной делаешь, мой сладкий… Ты лучше всех на свете знаешь, как протест усиливает желание, и так бесстыже этим пользуешься… Знаешь, что я люблю. Обещаю щедро вознаградить твои старания, мой чертёнок…       Сухие пальцы блуждают по шее, и я стараюсь стряхивать с себя каждое их касание, а старуха и не думает останавливаться. Ещё бы… Для Розы это просто игра. Наверняка за последние годы она не получила ни единого отказа: хрена с два найдутся те, кто будет против секса с богатой дамой. Особенно люди, и особенно те, чей главных бог — не кто-либо из Детей, а лишняя копейка. К тому же, муженёк не жалел денег на то, чтобы его жена выглядела словно сошедшая с порноплакатов. По крайней мере, хотя бы издалека. Бабке просто наскучило находиться там, где всё, что она пожелает, достаётся ей так просто. Для этой суки боль и гнев тех, кто из-за неё же бултыхается на дне — не более, чем воспалённый фетиш. Идея для ролевухи.       Теперь я, похоже, понимаю, как чувствовала себя Лилит.       — Какой подарок ты хочешь, мой сахарок?       — Я ни за какие гроши не притронусь к жирующим уёбкам с депилированной пиздой, даже не надейся.       Отбиваюсь как только могу, но целиком избежать её прикосновений не удаётся. Тогда миссис Фелд крепко прижимает мои запястья к подлокотникам, не оставляя пространства для уклонения:       — Ай-яй-яй, что за плохой мальчик! Какой острый язычок у вас, юноша… — Губы Розы в сантиметре от моих, а я задыхаюсь от обилия её клубничных духов. Сука. Блядская сука. — Надеюсь, ты умеешь им не только трепать…       Её рука притягивает за талию, вынуждая подняться, а другая до боли впивается в челюсть. Стоит её языку заползти в рот, во мне засыпает всякая осторожность и просыпается кипящая злость. Я отталкиваю Розу руками, ногами — в ход идёт всё, что в поле доступа, вырываюсь отчаянно, как голубь из кошачьей пасти, пока не начинаю чувствовать свободу. Она валится с ног, хватается за край стола, но от шумного падения это не спасает. Все до единого глэмовцы, что уже успели оклематься, поворачивают головы в нашу сторону. Мне это только придаёт сил.       — В задницу себе засунь свои подарки, шалава драная!       В сопровождении нескольких по-разному заинтересованных взглядов я спешу к выходу. Напоследок снова выхватываю из чьих-то рук сигарету, перебивая химозный привкус старухиной помады во рту. Больше мне здесь делать нечего.

***

      Солнце на заднем дворе палит нещадно. Засилье цветущих кустов отяжеляет воздух своими ароматами, но бассейн малость освежает обстановку. Около него прохлаждаются десятки растрёпанных глэмовцев с помятыми рылами, измазанными в помаде, спасающихся от духоты и похмелья. Даже здесь приходится обходить обмякшие тела дремлющих счастливчиков, что за особое усердие в прожигании жизни прошлой ночью вот-вот будут награждены солнечным ударом. Благо это не моя забота. Промелькает злорадная мысль о том, как Фелду вскоре придётся разгребать весь этот хаос. Хотя с чего бы это? За престарелого ублюдка как обычно отмучаются его рабы.       Наверное, я звучу как занудный мудак. Дураки же просто веселятся, в конце концов. Ну и чёрт с этим. Мудак так мудак.       Как бы жалко ни смотрелись глэмовцы после тусовки, я сейчас явно ничем не лучше. Голова по-прежнему раскалывается, во рту будто насрали коты, а слепящие солнечные лучи будто прожигают дыры в коже. В надежде облегчить страдания я опускаюсь перед бассейном на колени, стараясь не подскользнуться на мокрой плитке — на каблуках это было бы явно сложнее, как же удачно, что они полетели к чёрту — и склоняю голову над лазурной водой.       В Доме Глэма, кажется, даже вода приобретает кислотные оттенки, выжигающие глазные нервы. Однако, по крайней мере, действует она как следует. Я погружаю в неё полголовы, и райская, какая-то кокосо-эвкалиптовая прохлада очищает тело изнутри, растекаясь по капиллярам. Солнце настолько растомило, что не удивлюсь, если вскоре обнаружу себя простоявшим так до самого вечера.       Из импровизированной медитации меня толчком в спину выбивает чья-то нога. Сам не успеваю осознать, как падаю в воду. Бодрящий холод резко обволакивает. Было бы хорошо, даже очень, если б не так неожиданно и без моего согласия. А ещё если бы, вынырнув, я не увидел перед собою парочку, чей ржач подхватили все вокруг. Мне же, увы, не до шуток.       Подплыв к краю бассейна, я хватаю бабоватого виновника в розовой шубе за расшитую стразами штанину — клянусь, вкусом глэмовских отпрысков можно пытать — и мстительно тяну за собой. С неприсущей Детям Глэма неуклюжестью он валится с ног. Вода окатывает и его рыжую подружку. Всеобщий ржач усиливается. Ребята как обычно развлекаются. Жаль, что для веселья я не в настроении.       Не хочется отравлять их праздник жизни своей кислой рожей. Ладно, на самом деле, хочется, особенно учитывая, что они испоганили мой. Но я, к счастью или к сожалению, не настолько мудак для этого. Сигарета в моей руке размякла вкрай. Я стряхиваю с пальцев кашу, в которую она превратилась, и, выкарабкавшись из бассейна, отбираю новую у подруги толкнувшего меня засранца. Это её вина тоже, так что пусть платит.       — Эй, уже вторую за день у меня заграбастал! Твоя сахарная мамочка не может купить тебе сигареты, что ли?! — слышу за спиной.       — Дак миссис Фелд же ж не любит, когда от её любовничков несёт табаком, потому и не покупает. Поссорились, вот чувак ей назло и дымит, как проклятый, — подхватывает кто-то.       — Какой любовничек, ты чего? Розелла любит мальчиков мягоньких и сладеньких, как зефир. А ты на этого глянь! Не удивлюсь, если чувак каждую ночь грабит могилы, а потом вспарывает помойных крыс и участвует в кровавых оргиях. Не, миссис Фелд даже в приступе старческого маразма такого бы не трахнула.       — Не-е, я видела, как они с Розой только что устроили скандал. Ну мало ли, захотелось бабке разнообразия, с кем не бывает? Он ведь даже не из наших, как тогда, по-твоему, его сюда пустили?..       Наконец я достаточно далеко, чтобы эти голоса растворились и больше не царапали ушные перепонки. Не хватало ещё, чтобы меня считали одним из шлюх Розеллы. А впрочем, на здоровье. Всё равно я не намерен сюда возвращаться.       Пытаясь уйти от шума, жары и не самой приятной компании, я забредаю в часть двора, где ни единой души — удивительно, но здесь такая имеется. Там, где нет ничего, кроме лабиринта благоухающих кустов, чью природную красоту испоганили садовники, выстригшие их кроны в какие-то банальные фигуры. Какой же китч, ей-богу. А самое главное ведь, что Дети Глэма в жизни бы не додумались пихать в свой дом такую претенциозщину. Их природа в безумии и декадансе, а не в понтах.       Из-за кустов выглядывают колонны, обвитые золотыми виноградными лозами. Между ними белеет статуя Герода II. С его головы небрежно свисает Венец Идола — трофей, вручаемый за победу в Играх Святых. Да, однажды там выиграл Ребёнок Глэма. Первый и явно последний раз. Разумеется, как исключительный распиздяй, коим с рождения является каждый глэмовец, шанс на перерождение он пробухал в первые же дни, но Венец-то остался. Для Детей он с того времени стал своеобразным скипетром: кто владеет Венцом — тот владеем Домом. Нужен же кто-то, кто будет держать этих олухов в узде хоть самую малость.       Отрекаются от статуса владельца добровольно, когда начинают ощущать, что не справляются со своей ролью. Стареют, скучнеют, задница дряхлеет. Тогда Дети Глэма выбирают на замену любого, кого только пожелают, и, соответственно, передают Венец ему. Только вот за последние годы он потерял всякую ценность, ведь мудак Фелд так хорошенько нагрел место здесь, что никак не желает уходить. Все, кажется, уже смирились, что он будет править пока не подохнет.       А Детям насрать, что их свободу втаптывают в грязь — лишь бы Дом регулярно снабжали колёсами и прочей хренью. До них не доходит, что своим извечным похуизмом и жадностью они сами себя погубят. Готов поспорить, глэмовцы и глазом не моргнут, как обнаружат себя с царским хуём поперёк горла. До Фелда о том, чтобы разместить в Доме статую главы государства, речи не могло быть даже в теории. А сейчас она прям передо мной, и на ней повис наплевательски заброшенный всеми Венец. Более точной иллюстрации к тому, во что превратилась обитель глэма, и быть не может. Позорище. Кажется, пора тащить отсюда свой зад и возвращаться в родной гадюшник. А то мало ли куда заведут мысли.       Докурив, я бросаю сигарету на безупречно зелёную, будто пластмассовую траву и растаптываю. Раскалённый пепел больно обжигает пятку — мой антидот от местной стерильности. Только собрираюсь ступить шаг, как чья-то рука окольцовывает мне запястье. «Прячемся!» — суетливый шёпот опаляет ухо. В тот же миг меня тащат в кусты, а я даже не успеваю это осмыслить.       Передо мной вновь Она. Анлу. Не та же, что вчера… Сегодня Она — Госпожа Глэм. Серебристый жакет с мягким лиловым отливом прикрывает голую грудь; чёрная кожа облегает ноги. На лице — пурпурно-малиновая помада, того же оттенка румяна вдоль скул и полоска лазурных теней поверх век, продолжающаяся до самых висков. Традиционно платиновая часть волос у Госпожи окрашена в идентичный лазурный (кислотный цвет воды в бассейне Дома Глэма). Столь неестественно, словно ребёнок измалевал мелками.       И снова чёртовы пластмассовые крылья… Это всё можно было бы счесть за розыгрыш, если бы не третий глаз на Её лбу. Он открыт, он жив и реален не меньше, чем остальные два. И смотрит прямо на меня. Я готовлюсь, что под его взором меня вот-вот разорвёт на части, но… Ничего. Я не ощущаю и доли того, чего можно назвать болью. Но это Она, чёрт подери, это точно Она. Даже отсутствие нимба меня не переубедит, что это Анлу. Я чувствую Её божественную ауру. Теперь она никак на меня не воздействует. Но я точно её чувствую, точно…       — Что, блядь, происходит?       — Тише! Сядь и смотри. Смотри и не своди глаз. — Госпожа надавливает на плечо, заставляя опуститься, указывает пальцем на статую и закрепляет на ней взгляд. Мой вопрос Она оставляет без ответа. А я не решаюсь его повторить, потому молча следую Её воле.       Мы продолжаем сидеть в кустах, бесперебойно что-то выжидая. Время тянется жвачкой. Во мне горит желание расспросить Её хоть о чём-то, пусть даже самом простом, но не могу. Не сила Анлу сковывает мой язык в этот раз, а страх. Я боюсь начинать с Ней разговор. Боюсь так, будто посмею выдать хоть слово — и что-то хрупкое, но до безумия важное, рассыплется в прах.       Спустя несчитанное количество минут что-то в Госпоже меняется. Взгляд набирает сосредоточенности и настороженности. Картинка наконец перестаёт быть статичной: появляется костлявая героиновая фигура, облачённая в красный, помеж кустов мелькает её блондинистая макушка. Узнаю эту даму — кажется, именно её я видел в коридоре вместе с патлатым пареньком. По лицу Госпожи и тому, как напряглось Её тело, понимаю, что именно её Она и ждала.       — Кто это? Зачем она нам сдалась? — шепчу я.       — Она хочет похитить Венец Идола и занять место Фелда. — Анлу едва шевелит губами, и лишь благодаря безупречной тишине мне удаётся слышать Её голос.       — Ну и пусть, — хмыкаю. — Давно уже пора. Раз старый мудила возомнил свою власть настолько неприкосновенной, что позволяет себе оставлять Венец без присмотра, то с чего бы этим не воспользоваться? Сам виноват.       — Ты не понимаешь. Если она это сделает, то Дети решат, что всё настолько просто и что заполучить Венец может каждый. Они начнут резать глотки друг другу, лишь бы подняться на вершину, титул владельца Дома Глэма тогда потеряет всякую ценность. А это будет равносильно анархии. Фелду и так осталось недолго, а подобный раздор погубит Моих Детей быстрее, чем его законы. Нам нельзя этого допустить.       «Они это заслужили», — чуть было не вырвалось, но благо я вовремя себя останавливаю. Сказать подобное в лицо самой матери Глэма будет, пожалуй, нелепо, самонадеянно, да и просто по-скотски. Хотя… Она ли это вообще?       При возможности я бы поспорил (впрочем, надрать зад глэмовцу звучит всё ещё привлекательно), но мне не остаётся ничего, кроме как выдохнуть и согласиться:       — И каков наш план?       Блондинка оглядывается, и нам приходится пригнуться сильнее. Интересно, смогла бы она увидеть Госпожу так же, как я? Опасаясь звона чистого золота, она стаскивает Венец с мраморной головы, прячет в сумочку и удаляется — торопливо, но не слишком, боясь вызвать подозрения.       — Бежим! — Госпожа тут же вскакивает, дёрнув меня за рукав. Я подчиняюсь. Девушка замечает нас — а может, только меня — и сразу ускоряет шаг.       Ноги едва касаются земли, окружение дрожит перед глазами, как по накурке. Единственный мой ориентир — силуэт Госпожи. Я боюсь упустить Её из вида настолько, что, кажется, за всё это время ни разу не моргнул, хоть и расстояние между нами наверняка не больше вытянутой руки.       С самого начала, мать его, догадывался, что это сыграет со мной злую шутку. Так и получилось: в один миг я спотыкаюсь о чьи-то дремающие телеса и приземляюсь прямо в куст магнолии.       Лепестки хитровыебанно лезут в нос. Я спешу вскочить и продолжить погоню, но пока пробираюсь через упрямые ветки, одна из них задевает кожу на груди. Ту самую, очерченную стежками. Такое легонькое касание, но меня словно насквозь пронзает стрела, пропитанная соком ядовитых ягод, и их токсины уже стремглав растекаются по венам. Больно, больно, сука, как же больно…       По щекам катятся горячие слёзы. Я кричу, пока связки не начинают обливаться кровью. Образно, конечно, но настолько отчётливо, что так и тянет выплюнуть, либо наоборот проглотить — что угодно, лишь бы освободиться от этого солоноватого тепла, наполняющего рот до захлёба. Глэмовцы точно не подсовывали мне кислоту под язык?       Боль утихает медленно, но верно. Мыльные пятна, застелившие взор, обретают какие-то внятные формы. Вскоре из них вырисовывается лицо Госпожи. Она стоит передо мной, протянув руку, и нетерпеливо, явно обеспокоено ждёт, пока один дурак наконец оклемается и примет её. Тряхнув головой, я делаю это и поднимаюсь. Госпожа гонется с такой нечеловеческой скоростью, что едва получается за Ней поспевать.       Мы останавливаемся так резко, что, похоже, моё сердце вот-вот совершит то же самое. Перед нами покрытый глиттером автомобиль, больше напоминающий кукольный, нежели настоящий. Мельком я замечаю на капоте рисунок в виде розового сердца с фальшивыми ангельскими крыльями, уж больно схожими с теми, что носит Госпожа. Анлу не даёт мне ни рассмотреть его, ни развить эту мысль: торопливо садится за руль, а меня заставляет умоститься рядом, на переднем сидении. Госпожа поворачивает ключ, звеня сердцевидной подвеской, полностью идентичной тому рисунку, и я оглянуться не успеваю, как мы уже херачим на полной скорости.       Леденцово-розовая обивка салона так мягка, что я тону в ней, как в чане, наполненном сладкой ватой. Хотя что уж там, после подобного марафона даже асфальт покажется консульской кушеткой. Госпожа сжимает руль, обшитый малиновым мехом, и мне едва не смешно с того, насколько Её серьёзный взгляд контрастирует с обстановкой.       Вот он — шанс поговорить с Госпожой. Но как назло, мысли путаются, а рот занят попытками отдышаться. Автомобильное стекло с моей стороны внезапно опускается.       — Ищи её, она не могла убежать далеко, — приказывает мне Анлу. Голос Госпожи сейчас по-человечески сух, и потому на миг забывается, что со мной сейчас Она, а не рядовая Дочурка Глэма.       Так или иначе, я слушаюсь и, высунувшись из окна по пояс, берусь за поиски воровки. На подобной скорости дома превращаются в набор особенно агрессивных экспрессионистских мазков, но я уверен, что мои глаза смогут выхватить среди них один гаденький ало-блондинистый штрих.       Полсилы уходит на то, чтобы убирать с лица патлы после каждой оглядки. Оставшаяся половина — на то, чтобы дважды крепче держаться одной рукой в надежде не выпасть к хуям собачьим. Чёрт... Это сложнее, чем думалось. Время от времени мне вскользь мерещится та, кого мы ищем. Но я то осознаю, что обознался, то в суматохе просто-напросто не успеваю известить Госпожу. Наш автомобиль тормозит, и я едва не вываливаюсь из окна. Возвращаюсь на место и вижу перед нами пешехода. А спустя миг понимаю, что это она. Надо же, добыча сама преподнесла нам себя на блюдце. Какая прелесть.       Окно со стороны Анлу опускается, и в это время Она быстренько достаёт из бардачка леопардово-розовый пистолет. Похоже, Госпожа не только повелевает глэмом, но и тайно спонсирует детские магазины. И секс-шопы.       Госпожа высовывается, целится в воровку и стреляет так молниеносно, что осознать это не успеваю не только я, но и она. Бах! И тело ударяется об асфальт. Сумочка с Венцом ускользает из рук, падает на землю, а трофей из неё предательски катится золотым колесом в направлении к не менее предательски открытой канализации. Я вскакиваю и спешу его поймать. Бинго. В последний момент это удаётся.       Венец Идола в моих руках… Кто бы мог подумать, что однажды это произойдёт. Пусть даже при таких обстоятельствах. Хотя если бы год назад мне кто-то сказал, что я выиграю его в Играх Святых, а другой — что я достану его у воровки, за которой гнался хрен знает сколько километров с Анлу в напарниках… Да, я бы однозначно поверил первому.       Девчонка распласталась на асфальте и лежит мирно, подобно манекену. Манекену, из лба которого жирной струёй сочится кровь. Её алость мажет пергидольные, яично-жёлтые кудри, растекается по героиновым скулам. Брызги сливаются с краснотой мини, но на белых глянцевых сапогах они осели сотней крохотных рубинов. Бриллианты на шее, покрытые кровавой влагой, сейчас по-особенному сияют. Так безумно. И очень красиво. Очень… по-глэмовски. Папарацци будут в экстазе от такого материала.       Насмотревшись на мёртвую диву, я возвращаюсь к автомобилю. Госпожа выглядывает из окна, протягивает руку и забирает Венец ещё до того, как я успеваю его отдать:       — Благодарю за помощь, Адиэль… — Опять. Она упорно продолжает звать меня по кличке. Почему сама Анлу использует прозвище, которое мне пальцем в небо подобрал полжизни назад какой-то старый выродок?       Мы свободны. И я наконец могу с Ней поговорить. Бурлит желание расспросить о многом, очень многом: что за сердце вышито на мне и почему оно так по-гадски болит при каждом касании, зачем Она является ко мне уже второй раз, кто Она такая и что, вашу мать, происходит… Но Госпожа словно предчувствовала наплыв вопросов с моей стороны, и потому снова затыкает меня поцелуем. Она отдаёт его, будто награду за помощь. И… я чувствую то же, что и в прошлый раз. Божественная сила оживает внутри меня, дышит и бежит по венам. Она ласково ведёт меня за руку по ступеням, подальше от земной тяжести… И я падаю с небес. Больно шлёпаюсь задницей на землю — ну, метафорично. Только успевают наши губы разомкнуться, и Госпожа уезжает, вновь оставив меня без ответов. Без ответов и совершенно одного чёрт знает где.       А ведь правда, где я? Куда Она нас привела?       Я оглядываюсь. Невысокие дома выглядят просто, но вместе с тем необъяснимо поэтично. Район богатством не пышет, и что-то всё же в нем есть… Не ощущается он как обыкновенное обиталище среднего класса. Скорее как полотно кого-то из Детей Ар-Нуво, на котором текучими мазками изображено оное. Но главное — этот район я вижу впервые. Пытаюсь выхватить глазами хоть один знакомый уголок, но всё тщетно.       И лишь когда оборачиваюсь целиком, передо мной предстают громадные ворота. Они источают силу, дышат роскошью и красотой в её самом божественном проявлении, истинной и неподдельной. Чёрные прутья переплетаются один с другим в изысканные узоры. Их обвивают ветви из чистого золота, каркас удерживает на себе метры золотых фигур, в безупречно симметричных хитросплетениях которых угадывались и листья, и соцветия, и изящные абстракции. В самом сердце ворот — витиеватый симбиоз солнца и луны: золотистый полумесяц окружают волнистые лучи. А над ним всё тем же золотом выведены слова:       «Добро пожаловать в Лукавый Нью-Йорк»