III.II. Лукавый Нью-Йорк, или Invidia. Ученик
7 февраля 2023 г., 03:58
Я следую за Джоан. Поднимаюсь вместе с ней по мрачной, припрятанной от посторонних глаз лестнице. Коридор встречает густой тьмой. Лишь когда свеча в её руках вспыхивает тонким огоньком, что-то проясняется.
— Вы знаете, что фонари уже давно изобрели? — Я иду вслед за ней, от всей души надеясь, что не споткнусь ни о что.
— В электричестве нет поэзии. Вернее, не для нас, Детей Джаза. Это поэзия постмодернистов, реалистов, дадаистов. А мы принадлежим теплу изысканных свечей.
— Эстетика важнее физических благ?
— В вонючих бетонных джунглях — нет. А для таких, как мы — да. Ты скоро сам это поймёшь.
Далее по коридору на стенах встречаются свечи, едва справляющиеся со своим предназначением. Лишь миновав, по ощущениям, добрую половину пути, я замечаю, что их свет падает не только на стены, но и на алые складки штор. Не похоже, что те скрывают за собою окна. Одна из таких оказывается распахнутой, и тем самым подтверждает мои догадки: за струящимся бархатом открывается вид на укромную комнату, где за обеденным столом развлекаются некие Дети. Со сплошь бледной, как изморозь, кожей, седыми волосами и ресницами. Чёрное тряпьё выдаёт в них Детей Готики.
Из их убежища серебристым ручьём доносится музыка одинокой скрипки. На иссиня-бледных лицах играет красный свет от свечей, выставленных в ровный круг. И пока остальные Дети вовсю развлекают себя — кто деликатесами, кто игрой в карты, кто тихими беседами, — в центре круга смиренно рассиживает молодой длинноволосый мужчина в одной шёлковой блузе, отличающейся от прочих одежд своей исключительной белизной. Тело его скованно брусничного цвета узлами с вплетениями чёрных роз, а рядом вертится леди, чьё кружевное платье, в отличие от остальных Детей, не чёрное, а такое же алое. Она подносит нож к распахнутой груди мужчины, проводит им — и тотчас из пореза берёзовой струйкой сочится кровь. На лице жертвы же — ни следа боли.
Леди подносит к свежей ране бокал, позволяя каплям в него стекать.
Джоан замедляет шаг. С ней останавливаюсь и я. Передав свечу в мои руки, она приближается к действу, пока красотка в красном платье отпивает из бокала глоток. Кровь мажет и без того алый рот, капля в его уголке живописно стекает по подбородку. Джоан слизывает её с белесой кожи леди, вслед за чем их губы сливаются в глубоком, страстном, неспешном поцелуе. Когда же он размыкается, бледная незнакомка одаривает Джоан лёгкой, соблазняющей улыбкой. Та отвечает тем же.
Она считывает немой вопрос в моих глазах, но оставляет без ответа. Просто забирает свечу из рук и следует дальше. Тогда я задаю его сам:
— Что это было?
— Ничего особенного. Просто у каждых Детей свои забавы.
— А это, получается, специальное место для забав?
— В какой-то мере. Здесь общины Детей проводят свои тайные сборы. Иногда по важным причинам, иногда просто поразвлекаться.
— Не такие уж они и тайные, я смотрю. Или только Дети Готики страдают эксгибиционизмом?
— Никто здесь не требует ни скрываться, ни открываться. Некоторым, бывает, хочется, чтобы каждый мог поглазеть на их роскошную вечеринку. Или даже при желании присоединиться. На всё воля главы.
— У каждой общины здесь есть глава?
— Не совсем. Это не то чтобы обязательное условие, но Дети преимущественно предпочитают иметь кого-то, кто в случае чего будет представлять их интересы. У Детей Рок-н-Ролла, например, главы пока что нет. Да они и не нуждаются, собственно говоря. Среди ваших здесь все себе на уме.
Остаток пути проходит в тишине, перебиваемой лишь мерным стуком наших каблуков. Джоан гасит догорающую свечу, оставляет канделябр на полу у едва различимой двери. Отворяет её. Сперва впускает меня, затем входит и сама.
Тут же захотелось взять обратно все слова о коридоре, где по-настоящему всепожирающая тьма — так это здесь. И ни единого звука. Словно так и выглядит истинная пустота.
Загораются свечи. Не от чьих-то рук, даже не от щелчка пальцев или прочего сигнала — сами по себе. Чертовщина.
Капли воска стекают по деревянному алтарю. Под тусклым светом заметны лишь его очертания. Ровно как и очертания наполненного водой кувшина, стоящего на алтаре между двух пышных букетов анемонов. И что-то, напоминающее то ли меч, то ли кинжал — в давящем полумраке размеры и формы искажаются, как в кривом зеркале. У подножия на полу, куда мерцающий свет ещё дотягивается, едва различается рисунок знакомого полусолнца-полулуны.
— Ступай в его центр. — Словно ощутив, что мой взгляд задержался на символе Лукавого Нью-Йорка, Джоан выдаёт приказ. Слои эха превращают её слова в глас самой Анлу, волю которого запрещено оспаривать. Я подчиняюсь.
Каждый шорох здесь сиюминутно тает. Фигура Джоан возникает передо мной. Даже в полутьме я вижу, что она полностью голенькая. Плывущей походкой, будто тень, Джоан приближается к алтарю. Берёт в руки меч и опускает его лезвие мне на плечо, вынуждая опуститься на колено.
— Положи руку на сердце.
Когда и этот приказ я выполняю, Джоан легонько, почти невесомо прикасается холодным металлом к моему подбородку, требуя поднять голову. Острие продолжает свой путь вниз, в сантиметре от тела. Меня инстинктивно тянет проследить за его дорогой, но, затаив дыхание, я всё же не смею опускать голову.
Остановившись у пояса, меч доходит до правого плеча, затем до левого, затем снова касается подбородка. Повторив череду движений трижды, Джоан кладёт оружие на место. Отрывает от каждого букета по цветку, нежным прикосновением закрывает мне веки и оставляет на них анемоны. Аналогичным касанием открывает мне рот и кладёт на язык нечто крохотное и пресное. Шепчет что-то неразберимое — каждое слово тонет в эхе, как камни в колодце.
Время спустя слышу, как Джоан поднимает нечто грузное, слышу плеск воды. Похоже, тот самый кувшин. Вода льётся на моё лицо мягким ручейком. Отчего-то я совершенно не ощущаю её мокроты… Лишь холод, но не влагу. Так, словно лицо моё покрыто тонким слоем воска и каждая капля от него отскакивает. Но холодок не раздражает, а наоборот, успокаивает, очищает разум. Мысли покидают голову одна за другой, как перелётные птицы. Сознание тает. Мир тает. Всё… тает. Тает…
***
Бездна. Нескончаемое бесцветное полотно. Бесцветное.? Нет-нет, оно не бесцветное… Этот оттенок знаком, как родинка на пояснице. Это цвет пустоты. Полости. Лишь одно-единственное пятно портит картину. Неуместно светлое, несвойственно живое. Оно движется, дышит, источает тепло и сияет сверхновой. Анлу. Анлу Вечная. Она танцует. Под ногами Её расцветают алые розы, внося краски в чёрно-белое кино. Кровавые и жестокие краски. Но всё ещё живые. Она танцует, и с каждым полётным шагом приближается ко мне. Словно жаркое солнце падает на землю. Анлу танцует живее всех живых. Будто все эти столетия только и ждала, пока оковы спадут. И будто вот-вот Её тонкое, похожее на стебелёк нарцисса тело вновь скуют, и этот танец для Неё — последний глоток свободы. Последний и единственный. Пустота обрастает цветками от каждого взмаха Её худых ног. Кипенный взгляд, обычно пустой и мраморный, теперь прожигает меня с такой страстью, что, кажется, и прикосновения не потребуется, чтобы сгореть. Но вот Анлу ныряет в мои объятия — а я всё ещё здесь, цел и невредим. Она нежно направляет, заставляет вести танец. Рука на плече, сплетение пальцев, плавные изгибы ног. Анлу кружится как в последний раз. Я исследую пустоту ритмичными шагами, веду Вечность за собой, алые лепестки колышутся от моих движений. В моих руках Она податлива и легка, словно ветер. Музыка пианино раздаётся смазанным, но сладким шумом, безмолвно указывает путь и руководит моим телом. С мелодией сливается глухой стук Её обнажённого, жилистого, будто связанного из волокнистых канатов сердца, цветки роз вокруг него отзываются шелестом на каждое биение. Стук-шелест-шаг, стук-шелест-шаг… Анлу обвивает мою шею, переплетая свои хрустальные пальцы. Такая могущественная, в моих руках же кажется совсем миниатюрной. Она словно призрак, чьи касания отпечатываются не физически на коже, а лишь ментально. Жемчужные глаза впервые смотрят на меня так прямо и пристально. И пока Её взгляд протыкает булавкой, пустота растворяется. Лепестки улетают вслед за ней. А фигура Анлу сливается с невыносимо ярким светом, в котором я тону, тону, тону…***
Капли стекают по щекам. Я по-прежнему чувствую только их матовый холод. Когда исчезает и он, непривычно тёплые пальцы снимают лепестки анемонов с век. — Открой глаза. — Голос Джоан звучит мягче, чем обычно. Я выполняю приказ и вижу всё то, что было прежде: тьма, огоньки свечей, обнажённый силуэт Джоан и залитый воском алтарь. Она протягивает руку, предлагая помощь, но я поднимаюсь сам. — Ритуал окончен. Теперь ты один из нас. Тот, кем тебе суждено было быть всегда. Я пытаюсь прислушаться к ощущениям. Что-то и правда во мне изменилось, но пока я не в силах это уловить и идентифицировать. Джоан уже скрылась за спиной, оставив дверь приоткрытой. Помещение особо светлее не стало, но её силуэт в дверном проёме виден ясно. — Спускайся. Вот-вот начнётся банкет. Ты ведь не пропустишь его, новоиспечённый Сын Божий? — говорит Джоан перед уходом. Непривычное ощущение во рту всё ещё напоминает о ритуале, в отличие от абсолютно сухих одежд и тела. Я и не уверен, что Джоан, омывающая моё лицо водой, не была трипом. Но кувшин на алтаре почти опустошён, а рядом с ним теперь вырисовывается и бокал. Я наливаю в него остатки воды, чтобы запить загадочную субстанцию, которую Джоан положила мне в рот. Что-то подсказывает подчиниться и даже не пытаться разузнать, что это было. Напоминает таблетку из неизвестного порошка, совершенно безвкусную. Я делаю глоток. Вода отчего-то терпко-сладкая и слегка обжигающая. Таким я всегда представлял дорогое вино… По коридору я следую в одиночестве. В этой тишине, казалось, так легко прислушаться к телу и понять, что же изменилось. Я что-то чувствую. Что-то совершенно мне незнакомое, что-то яркое и разрастающееся, как сама вселенная. Невозможно сказать, приятно оно или нет. Спускаясь по лестнице, осознаю: та самая фантомная полость, где-то в районе живота, даже не груди… Нет, она никуда не пропала. Но всю жизнь она просто-напросто была, как данность. А теперь она болит. Ноет, гадина, свербит и умоляет её поскорее заполнить. Только чем? Зал Резиденции слегка преобразился. Теперь в центре действа — роскошный стол, который официанты заполняют лакомствами: инжирами, пышным хлебом, креветками и оливками, сочным мясом с ягодами. А ещё… Глубокие оттенки Лукавого Нью-Йорка словно приглушились. Теперь всё кажется выцветшим, покрытым пылью. Краски утекают и утекают, сводя окружение до какого-то гризайля. Всё, что остаётся — алые брызги узора на одежде Джоан и её алые губы. Она восседает во главе пиршества, на самом видном и богатом месте. Вместе с ней прохлаждаются множество Детей, как будто всё население Лукавого Нью-Йорка собралось за одним этим столом. Я чудом нахожу свободное место и присоединяюсь. На кого из гостей ни глянь — у всех полные тарелки. Кроме Джоан. Возле неё — ни хлеба, ни вина, лишь золотистая чаша с мёдом… И тут я понимаю, что красный цвет губ Джоан тоже превратился в асфальтную серость. На смену ему пришёл оттенок спелых лимонов. Теперь он — единственное, что пестрит на общем бесцветном фоне. Мне же ни один кусок не лезет в горло. Тело немеет. Шум светских бесед неумолимо тает, оживлённые жесты лукавоньюйоркцев и проходящих мимо официантов обволакиваются дымкой. Среди них я ищу лицо Джоан. Но и оно теряет очертания, превращаясь в дадаистскую абстракцию. Жёлтый цвет окончательно смыт с полотна. Остаются лишь бесцветные кляксы. Но тут я что-то улавливаю. Не звук, не цвет, не вкус… Запах. Незнакомый, какой-то инопланетный аромат, не поддающийся сравнению и описанию. Но от него боль гаснет. Медленно-медленно, но гаснет. Я верчу головой как проклятый в поисках его источника. Перед глазами возникает новый оттенок… Небесно-голубой. Если представлять, конечно, то небо, которое видишь под кислотой. Я хватаюсь за него как за последнее спасение, бешено вгрызаюсь взглядом и молюсь, чтобы он ни в коем случае не растаял вслед за остальными. Чьи-то очертания вырисовываются сквозь туман. Незнакомое лицо напротив. Бледное и худое. Чёрно-белые полосы на одежде змеятся, словно живые, и гипнотизируют меня, не позволяют отвести взгляд. На предполагаемом месте гла́за — чёрная дыра. То самое голубое пятно всё чётче приобретает форму растрёпанных волос. Я вижу, как он, их обладатель, подносит к губам что-то напоминающее сигарету. Клятый дым снова смазывает картину перед глазами. А когда рассеивается, на его языке мелькает голубая точка. Мой взгляд фокусируется на ней, и только на ней. Таблетка. Голубая таблетка в его рту. Вижу её, и фантомная полость тут же начинает гавкать, требуя её раздобыть. Вот оно, моё лекарство… Я взбираюсь на стол и ползу к заветной таблетке. Звон перевёрнутых мною тарелок, хлюпанье раздавленных инжиров и визги всеобщего возмущения — нихрена не слышу. И вот рот с желанным лекарством как никогда близко. Я впиваюсь в него самозабвенным поцелуем, перехватывая голубую таблетку с языка. Её сладкий вкус мешается с оттенком табака на его губах и чем-то жгучим, пьянящим, словно крепкий ром. Я глотаю эту адскую смесь, предвкушая облегчение, и оно приходит. Румяные портреты ангелов на потолке вновь насыщаются цветом. Возмущения гостей то ли уже утихли, то ли просто-напросто тонут за оживлёнными разговорами и музыкой. Я ползу обратно и с блаженно опущенными веками разваливаюсь на стуле, закинув ноги на стол. Уж не знаю, возмутили ли присутствующих мои манеры, но мне на это до невыносимости похер. Весь мир подождёт. Я усердно тру глаза, не жалея труда своих недавних проводников и размазывая макияж. На языке вновь что-то крохотное и сладкое. Достаю его и вижу на ладони ещё одну голубую таблетку. Недавние воспоминания о том, как прекрасен их вкус, подсказывают проглотить и её. Хорошо, как же чертовски хорошо… Но едва успеваю моргнуть, как опять всё плывёт. Оттенки остаются на месте, но с каждой секундой смешиваются: то сливаются воедино до чистой белизны, то снова обретают формы. Полость… Нет, сука, она больше не болит. Она сыта по горло. И теперь моё тело сковывает тошнота. Воздух густеет, превращается в вязкий воск, что забивает глотку. Что-то рвётся наружу… Нужно найти уборную. В полубреду я шатаюсь по множеству коридоров и уголков, одновременно знакомых и нет. Войдя, на полусогнутых ногах добираюсь к первому на пути фарфоровому товарищу за приоткрытой дверцей кабинки и падаю на колени. Боль от приземления звенит в ушах, но остальная плоть едва её ощущает. Всё тело сосредоточено на болотной слизи, застывшей поперёк горла. Грудь разрывает от кашля. Спина содрогается в крупных судорогах, будто грозится высвободить рёбра из-под мышц и расправить за спиной аки крылья. Из лёгких лезет нечто большое, мягкое и одновременно царапающее до одури. Наконец, свежий воздух врывается в ноздри. Сердцебиение стучит в ушах, а горло пульсирует и словно обливается кровью из свежей раны. Свобода, вашу ж мать… Я окончательно выкашливаю застрявшую в груди дрянь и вдыхаю медленно, облегчённо. Перед глазами мутно, но, кажется, тело постепенно возвращается в норму. — Пиздец ты болван, конечно. Кто ж таблетки из собственного рта глотает-то? Ещё и голубые. — За спиной звучит чей-то голос. Настолько сиплый и прокуренный, что невольно проскальзывает мысль, мол, в этом плане мне ещё точно есть куда стремиться. Я едва нахожу в себе силы повернуть голову в сторону внезапно вырисовавшегося собеседника. Подпирая стену, передо мной стоит мужчина. Бледный, будто скелет, и с таким же худым лицом, напоминающим скорее череп, обтянутый кожей. Глаза и губы его измазаны в огненно-красной косметике, настолько броско на фоне бледной кожи, что ещё больше нагоняют ассоциации со смертью во плоти. Глазовыедающий голубой цвет волос и сигарета в руке сходу дают намёк, что с ним мы виделись совсе-е-ем недавно… Про дыру на месте глаза я, между прочим, почти угадал: на правом у незнакомца висит повязка. А под ней отчётливо видно розоватое мясо, покрытое молочными шрамами. Настолько отчётливо, что чувак, похоже, и не пытается скрыть увечья за повязкой и носит её скорее для понта. Впрочем, многочисленные шипы, цепи, булавки и прочая херня, украшающая её, лишь подтверждают мои догадки. — А, это ты… — хриплю я. Теперь наши тембры почти сравнялись. Не в силах больше корячиться в такой позе, я снова склоняюсь над толчком. На поверхности унитаза красуется то самое нечто, что не давало вдохнуть. Ярко-голубой георгин. Смятый, пожёванный и обрамленный чёрно-алыми каплями. Откашляв последний лепесток, я смотрю на чувака в надежде заполучить ответы: — Что это за херня?.. После затяжки он переключает взгляд с моего измученного лица на крест чуть ниже. И тут я замечаю, что на нём — точно такой же… — Ты в Лукавой Нью-Йорке новенький, я смотрю? Тогда всё ясно, — хмыкает и протягивает мне руку. — Поднимайся, а то жопу простудишь. И как давно ты здесь? Я так понимаю, совсем недавно, раз такое сокровище каким-то хуем прошло мимо моих глаз. — Угадал. — Я поднимаюсь. — Пару часов я здесь. С пылу, с жару после ритуала посвящения. А ты кто? И зачем за мной тащился?.. — Чувак, мы даже ни разу не виделись, а ты в первый же день засосал меня на глазах у половины Лукавого Нью-Йорка! Думаешь, я такой кадр просто так отпущу? Мы обязаны узнать друг друга поближе. К тому же, тебе явно нужен кто-то, кто представит нашим. — Лизнув палец, он стирает капли крови с моего креста, снимает прилипший к подбородку лепесток и протягивает мне руку для знакомства. — Джиозу. Можно просто Джи, как тебе угодно. А ты? Понимая, что ответ с объяснениями мой мозг сейчас не сгенерирует, я просто пожимаю руку: — Адиэль. — И всё-таки тянет добавить: — Меня так в моём стрипушнике зовут. «Земного» имени у меня нет. — Так ты у нас танцор? — Джи с ухмылкой смеряет меня взглядом. — Теперь ясно, почему так ловко забрался на стол. Сразу видно, что ножками перебирать, спину гнуть и задницу выпячивать умеешь как никто другой. А впрочем, и правда, кем ещё в этом сраном внешнем мире могут устроиться такие бесоёбы, как мы с тобой? Дилерами, котами, стриптизёрами и шлюхами, да и то, последние два — только если ебалом не обделён. — Ты прям снова угадал, хе. Я выживаю и тем, и другим. — Задаю самый очевидный вопрос: — И много тут наших? — Двенадцать, включая меня. Теперь будет тринадцать. Пиздец, я уж думал, за столько лет в Лукавый Нью-Йорк припёрлись уже все наши, кто только мог… А тут — вот те на! — новый экспонат! Джи бросает окурок в раковину и тут же достаёт пачку сигарет, чтобы взять новую. Тело ещё не готово к тому, чтобы выдать членораздельную просьбу, но всецело готово принять в себя дозу родной отравы. И поэтому я молча выхватываю сигарету из рук Джиозу. Он прихреневает, но реагирует спокойно: — Мог бы просто попросить. Джи поджигает одновременно и свою, и мою. После безмолвной затяжки, сделанной трясущимися руками, я роняю комочек пепла на перчатку и прожигаю там дырку. — Блядь… — процеживаю. Снимаю испоганенную вещь и бросаю под ноги. — Ладно, похер. Не мне ведь за это платить. — Нихуя ж себе. — Заметив ожоги на моей руке, Джиозу вскидывает брови. Вернее, ту часть физиономии, где они обычно располагаются. Лишь вблизи до меня доходит, что на его лице — ни бровей, ни ресниц, а стеклянно-светлый серо-голубой глаз кажется немногим здоровее отсутствующего. Точно оживший череп. Ярко-голубые волосы хоть и привлекают внимание похлеще всяких маячков, но вблизи выглядят настолько выжженными, что, кажется, ещё чудом не повыпадали. Джи берёт мою руку, рассматривает и ехидно улыбается, обнажая пожелтевшие от курения зубы: — Ты нахуя сигареты о руки тушил-то, Адио? Смотрю, мальчик любит боль?.. — Я хотя бы о руки, а не о глаз, — фыркаю. — Хех, нашёл-таки козырь, зараза… Один-один. — Джи беззлобно хмыкает. — Да и ладно, имеем право поганить себя, как пожелаем. Не зря ведь мамка родила нас с иммунитетом ко всякой дряни. Судя по тебе, будь ты человеком, то от такого интенсивного дымления уже наверняка бы загибался от рака. А так вон, только шрамы на пальцах и круги цвета говна под глазами. Ну и кожа пиздец дрянная, конечно, даже рабы Джоан не спасли… Ну, зато сходу видно — рок-н-ролльщик. — Слышь, если мне сейчас положено лежать под капельницей с гниющими лёгкими, то ты вообще должен был бы дремать в гробу уже лет пять. Нашёл, блядь, кому предъявлять за последствия курения. — Да не бушуй ты, Адиэль. — Джи убирает прядь с моего лица. Почему-то из его уст моё имя звучит менее гадко, чем обычно. Чуточку. — Знаешь, в таком виде ты мне нравишься куда больше. Всё-таки Лукавый Нью-Йорк своей блядской элегантностью, — это слово он выговаривает с карикатурным буржуйским акцентом, — заметно приглушает нашу распиздяйскую харизму. А у тебя и так ебальник смазливее большинства наших! Понятно, почему из нас всех только ты смог ужиться среди людей. Танцевальником устроился… Я-то со своей рожей могу разве что позировать для стендов о вреде наркоты. Я смотрю в зеркало и вижу, о чем говорит Джи: мой макияж смазался в какую-то дерьмовую абстракцию, белый пиджак перепачкан кровью, а волосы напоминают плод инцеста моей привычной причёски и недавней безупречной укладки, правда, с явным перевесом в сторону первого. — Пиздец… — шепчу, и тут же решаю домучать свой образ. Встряхиваю голову и довожу причёску до привычного состояния. Обернувшись к Джиозу, я наконец вспоминаю о том, что больше всего беспокоило: — Джи, что это вообще было? В какой сраный трип я провалился? И что это за таблетки такие?.. Он подходит ближе на шаг, явно намереваясь выебнуться рассказом издалека: — Для начала скажи мне, чувак: какая главная разница между нами и людьми? — Очевидно же. Как минимум, мы явились на свет не из пизды, а из божьей воли. А когда той самой воли не стало, мы превратились в обычных людских отбросов, коих тьма. — Нет, не то. Разве ты никогда не ощущал, что не такой, как все простые смертные?.. — В моём блядушнике все такие же, как я. Так что как-то не особо, знаешь. — Понятно. — Джи снова опирается о стену. — Главная наша фишка в том, что мы, Дети, не умеем любить. Вернее, не умеем делать это так, как люди. А ещё вернее — от простой человеческой любви мы не получаем нужного удовлетворения. Вот такая хуйня… Для людей вся подобная срань — просто развлечение, пусть для кого-то и неебически важное, но всё же далеко не жизненно необходимое. А мы — творцы, и для нас она — главный ресурс и источник силы. Любовь по человеческим принципам чересчур переменчива и требует слишком дохуя усилий, потому матушка значительно упростила нам добычу этой хрени. Если мы хотим подарить её кому-то, то на языке у нас появляется таблеточка. Для кого она предназначена — тот и должен выхватить её из твоего рта и проглотить. А ты глотаешь такую же от него. Пока люди обмениваются любовью и тратят на это невъебенно много сил, мы просто обмениваемся таблетками. Вот и всё. Я пытаюсь переварить услышанное ещё не до конца заработавшими мозгами: — И с какого это хера, получается, ты внезапно захотел дать мне свою любовь, если мы даже не были знакомы? Герой-любовник хуев. И почему меня от твоей сраной любви так стошнило? — Стошнило тебя не от моей таблетки, а от своей, долбоёб! Мою-то ты спиздил, а свою мне не отдал и сожрал сам. Нельзя таблетки из собственного рта глотать, иначе будет очень хуёво! Так же, как у людей: когда пиздецки любишь кого-то, а он твои чувства шлёт нахуй, и ты пытаешься их просто затолкать поглубже внутрь себя и поскорее избавиться, или же всунуть в рот кому-то другому — всегда становится только хуже. Так и у нас. Если таблетку глотнёт тот, кому она не предназначена, произойдёт хуйня. Она прорастёт цветами внутри и выхаркать её оттуда будет очень непросто. — Значит, со своей я уже отмучался? Ну и хвала богам. Я ещё слишком мало разобрался в этом дерьме, чтобы жрать таблетки изо рта первого встречного. Как бы не так. Только успеваю я это договорить, как Джиозу суёт мне в рот пальцы, достаёт оттуда голубую таблетку и демонстрирует, что никуда она не пропала. — От любви так просто не избавишься. Если ты решишь её глотнуть сам или запихнуть в глотку кому-то не тому, она вернётся. И не пропадёт, пока не окажется в нужном рту. — Всё ещё не могу понять, каким образом нужным ртом оказался именно твой. — Я закуриваю в надежде перебить приятный, но такой незнакомый вкус таблетки привычным крепким табаком. — Люди, конечно, говорят, что любовь зла и все дела, но не до такой же степени. — Таблетки разные бывают. Как и любовь бывает разной. Фишка этих голубых именно в том, что они не предназначены ни для кого конкретного. Они — эдакий аналог людского желания одноразового траха. Их и проглатывать самому наименее болезненно. Так что ты ещё отмучался по-лёгкому, Адиэль. — Так значит, пока ты сидел на главном банкете Лукавого Нью-Йорка и слушал все эти премудрости от Джоан, в это же время тебе чесалось с кем-то по-быстрому перепихнуться? Ну ты и блядь. — Я говорю это совершенно беззлобно, скорее даже наоборот. — Мы точно поладим. — Зато как удачно я оказался рядом, а! Если б не я, тебя бы хуевертило ещё очень долго. Раньше, в людском мире потреблядства, таблетки тебе нахрен были не нужны. Ровно как и чувства. А сейчас тебе наконец вернули законную возможность творить, а вместе с ней — способность к любви и потребность в ней, потому тебя и охватил такой невъебенный голод. Вкуриваешь? Теперь ты полноценный Сын Божий, как и мы все, Адио. — Джи… А какие ещё бывают таблетки? И как они ощущаются, как они работают? — Не ебу. У меня всегда получались только голубые. — Получается, тебе никогда не хотелось ничего более, чем одноразовый трах? — ухмыляюсь. — Выходит, что да… — Джи кладёт пилюльку обратно мне в рот. — Эй, не хочешь её проглотить, нет? Получить часть любви, которую я тебе зажлобил, в конце концов. — Хочу. — Джиозу демонстрирует свой язык, на котором красуется такая же. Явный намёк, что он ещё не насытился. — Ещё как хочу! Но я хочу по старинке, знаешь ли. Из рук жрать таблетки нихрена не весело. После этих слов он берёт меня за шею и целует, совершенно нагло проникая языком в рот и забирая пилюлю оттуда. Я не сопротивляюсь — наоборот, охотно отвечаю, — но не отстаю и взамен краду таблетку у него. Сладко-острый, похожий на индийские приправы, флёр обволакивает глотку, а за ним по венам растекается что-то тёплое. Даже не тёплое — горячее, казалось, почти до кипения. Оно будоражит, волнует, то окутывает приятным холодом, то не менее сладостно обжигает. И я понимаю, что, чёрт подери, с этим грубым и нескладным поцелуем не сравнится ни один оргазм в моей жизни. — Так намного круче, правда? — полушепчет Джи и отстраняется. А я открываю в ответ рот и этим даю знать, что на языке у меня только что появилась новая таблетка. — А тебе всё мало, да?.. — А как же… Теперь я сам впиваюсь в его сухие губы, бессовестно размазываю помаду и проталкиваю таблетку в глотку Джи. Родненький привкус табака мешается со вкусом горячей и развратной любви с первым встречным засранцем. Я наполняюсь ею до краёв и хочу больше, больше, больше. И всем телом ощущаю, как Джиозу хочет тоже. Я вцепляюсь в воротник его полурасстёгнутой рубашки, притягиваю ближе. Но на каждое моё движение он отвечает с ещё большим рвением, и потому сам впечатывает мою задницу в раковину. Свободной рукой я хватаюсь за её край в надежде одержать хоть немного контроля, но справиться с напором Джи невозможно — он словно грёбанный ураган. Дозу воздуха получаю лишь тогда, когда его губы опускаются на шею и целуют. Хотя и поцелуями это хрен назовешь: этот мудак попросту кусает меня, как пёс в бешенстве. Всё так грубо, смято, хаотично, необузданно, неправильно, но так по-настоящему… И таблетки в наших ртах, чёрт подери, всё не заканчиваются и не заканчиваются. Поцелуи быстро пробуждают закономерную жажду большего. Ни секунды на передышку… Джи опускается на колени и принимается расстёгивать мой ремень. — Дверь закрыл? — шепчу ему. — Обижаешь! Я всегда хорошенько забочусь о подобной херне. Не в первый же раз, хуё-моё. — А жаль… Я был бы не против, чтобы весь Лукавый Нью-Йорк узнал, как я провожу свой первый день. Не ожидая, похоже, таких слов, Джи смотрит на меня исподлобья: — Блядь, Адио… Мы с тобой нахрен свернём горы. Справившись с ремнём, он приспускает с меня штаны — вместе с дорогущим бельём — и освобождает член. Я прикусываю губу. И вот уже ощущаю, как горячий язык выводит контур от самого основания до головки. Мало, чертовски мало… Но как только открываю рот, чтобы попросить о большем, Джи тут же принимается скользить настойчивее, мокрее, крепко обхватив губами налитую головку и вскоре разогнавшись до темпа, который едва позволяет мне вдохнуть. Вот же гад… Похоже, многолетний опыт выуживания таблеток из чужих ртов дал свои плоды. Голова пуста аки воздушный шар, и единственная связная мысль, которая в ней мельтешит — как же мне пиздецки повезло, что Джи прост как раз-два-три, и даже не пытается играться. А просто так бездумно, бесстыже берёт всё, что хочет. Тело превратилось в сплошной оголённый нерв, и если б этот говнюк вздумал меня подразнить, я бы задушил его нахрен без малейших колебаний. Я глотаю воздух, задыхаясь от жажды большего, мать вашу, большего… Кажется, что сколько бы Джиозу мне ни дал, этого мгновенно становится мало. Дрожащей рукой сжимаю шершавую копну, и сам не осознаю, как резко насаждаю его голову глубже. — Эй, осторожней, а! — Джи тихо давится. Только то, что он прервался, и приводит меня в чувства. На самую малость. — Всё-таки из нас двоих профессиональная шлюха вовсе не я, не забыл? Это, конечно, охеренно, что у тебя мозги плавятся до такой степени, но я напоминаю. Как же много он пиздит. — Ну извини, — выдыхаю, смотря на него помутненно. — Сам виноват, что довёл меня до этого. Такой уж я жадный похотливый засранец. — Я знаю. — Даже во время болтовни он продолжает мимолётные касания языком. — Потому сразу же и отхватил тебя. «Бля-ядь…», — хочется прошипеть, но любые слова из моих губ смазываются во всхлипы. Тянет поскорее заткнуть Джи, чтобы не отвлекался на лишнюю срань и использовал свой рот только для того, чего мы оба желаем больше всего. Но сказать это уже нет сил. Хвала богам, Джиозу всё понимает и так, потому мигом продолжает, за считанные секунды разгоняясь до ещё более ебанутого темпа, чем прежде. Хотя казалось, что лучше уже быть не может. Возбуждение понемногу выплёскивается наружу в виде горячих слёз, мешающихся с макияжем. Оргазм пробегает по телу электрическим током. Яркий, острый, горячий, умопомрачительный. В какой-то миг словно каждая мышца в теле напрягается, а потом — щёлк! — и расслабляется, с концами превращая податливую плоть в вату. В этом трипе я деру губу до крови и не сдерживаю протяжного, напевистого стона. — Ненадолго тебя хватило, однако. — Сквозь заложенность в ушах мне слышится голос Джи. — Я ждал, что придётся надрачивать тебе до самого утра. Элитная шлюха, в конце концов… — Во-первых, не такая уж и элитная. То, что я параллельно ещё кручу пируэты на шесте, не делает меня премиум-давалкой. А во-вторых, иди-ка нахер… — отвечаю, задыхаясь. — Готов поспорить, ты во время своего первого траха под таблетками вообще кончил от пары касаний. — Я уже и не помню. Это было пиздец давно. И с того момента произошло так дохуя всего… Поднявшись на ноги, он прислоняется к стене, достаёт сигарету и поджигает. Вновь не желая напрягать голосовые связки, я просто молча вырываю её из рук и затягиваюсь, как слон на водопое. Джи ехидно хмыкает, доставая новую: — Вижу, кто-то совершенно не умеет просить. — Не порть атмосферу. — С блаженно прикрытыми глазами я освобождаю рот от дыма. — У меня сейчас нет ни грамма сил на пустую болтовню. Дай восстановиться. А тогда уже будем чесать языки сколько влезет. — Нехуёво тебя вштырило, конечно… Это первый день в Лукавом Нью-Йорке так влияет или ты всегда такой ненасытный мальчик? — И то, и другое. Просто раньше не было чем обжираться до удушья. А теперь… Теперь ощущаю себя так, словно открыл новый континент. И он весь уже лежит у моих ног, как псина, и послушно дожидается, пока я его завоюю. — Так и есть, чувак. Мы с тобой такие рок-н-ролльные дела вершить будем, что весь Лукавый Нью-Йорк охуеет! — А ты уже решил, что мы будем разъебывать здешние красо́ты вместе?.. — ухмыляюсь, изогнув бровь. — Знаешь, чувак, а мне нравится твой настрой. Я уже почти не сомневаюсь, соглашаться или нет. — Знай, даже если тебе по башке вдруг пизданёт мысль послать меня нахер и покорять Лукавый Нью-Йорк в одиночку, я в жизни тебя просто так не отпущу! Блядь, Адио… — Джи делает шаг навстречу. — Ты не представляешь, насколько мне не хватает такого, как ты. Такого же приёбнутого и привыкшего брать всё и сразу, без малейшего лишнего пиздежа. Все местные рок-н-ролльщики скучные до опизденения. Постоянно тусуются с другими Детьми, примазываются к ним и уже насквозь пропитались их влиянием. А ты — чистейший, бляха, концентрат рок-н-ролла! Пока ещё не замаранный вшивым лукавоньюйоркским снобизмом. И я не прощу себе, если позволю такому бриллианту тоже погрязнуть в этом дерьме. — Хех, а почему же ты не поддался влиянию Лукавого Нью-Йорка? Очарование Джоан совсем на тебя не действует? Или за столько лет ты раздобыл от него вакцину? — Да я в жизни не прислушаюсь ни к единому слову этой суки! Пусть пудрит мозги всяким сраным эстетам вроде глэмовцев или Детей Готики. А наш рок-н-ролльный пыл ей не унять. — М, а что не так с Джоан? Разве Лукавый Нью-Йорк — не единственный оплот оппозиции на нашем творческом Олимпе? Именно она ведь дала нам обоим шанс быть теми, кем нам всегда было положено. А не гнить за кассой в мире, где нам совершенно нет места. — Неужели ты думаешь, что ей бы вот так снихуя позволили собрать в одном местечке всех, кто открыто презирает вечные устои, и устроить для них лакшери-вписку? Джоан с самого начала продала задницу царю. Это он спонсирует Лукавый Нью-Йорк, чтобы создать иллюзию оппозиции. А заодно и держать всех потенциальных бунтарей в узде. И всё это мнимое сопротивление законам ограничивается тем, что ей разрешит царь. А на деле ни нам, ни этой суке никогда не позволят показать зубы. Нам дают творить здесь лишь до тех пор, пока это не причиняет вред никому из царских подсосов. — Хочешь сказать, Джоан — лишь пешка? И всегда ею была? — Не сомневаюсь. Здесь уже много лет ходят слухи, что она крутит шашни с младшей царевной. Представь, насколько семейке Герода это выгодно — всегда держать лидера оппозиции на цепи рядом с собой. — С младшей царевной? С той златовласой куколкой, которую Саломе зовут? — Ага, с ней. Самая тихая из царской династии. И меньше всего подозрений вызывает. — Дочь Джаза и человек… — протягиваю я, монотонно выдыхаю дым и вслух размышляю: — Разве подобные отношения вообще возможны? Мы ведь не умеем любить так, как люди. Их любовь — чувство, наша же — наркотик. Думаю, всем должно быть очевидно, что здесь есть какой-то подвох. Человек никогда не даст нам то, в чём мы нуждаемся. — Человек-то даст, но аристократская псина — нет. — Что ты имеешь в виду? — А, ну да, ты ж в этом деле новичок… Наши таблеточки заменяют лишь чувство кайфа от любви. Но отношения ведь заключаются не только в этом, правда? Простых житейских удовольствий нас матушка тоже не лишила. Мы можем влюбиться в человека взаимно, ощущать привязанность, теплоту, совершенствовать друг друга и тыры-пыры, вся вот эта земная херня. Нам может быть с человеком хорошо до опизденения, но как бы охуительно ни было в моменте, без таблеток всё равно со временем будет возникать послевкусие, что чего-то в нашей жизни катастрофически не хватает. — Получается, любовь Детей особенная, типа того? Не лучше, не хуже, просто совершенно другая. — Ага. Я знаю полно Детей, которые мутят с простыми людьми и параллельно ходят за таблетками к другим Детишкам — и всё у них пиздато. Это люди придумали, что какого-то хуя любовь должна быть только одна. Впрочем, они — существа попроще, им-то, наверное, может хватить одного придурка на всю жизнь. А нам нужно много, охуенно много! — Сомневаюсь только, что царевна позволила бы Джоан потрахивать лукавоньюйоркцев. Аристократия даже однополые потрахивания принимает с натяжкой. А секс развратнее миссионерской позы под одеялком для них вообще что-то из другой галактики. Уж я-то знаком с этой хернёй не понаслышке. — Вот и я о том! Эти свиньи физически неспособны любить таких, как мы. Если Джоан и правда крутит шашни с царевной, то только ради бабла. — И правда, — хмыкаю, упёршись взглядом в бездну. Слова вырываются безлико и ровно, ведь я сам не до конца в них верю. Вернее, отчего-то мне очень не хочется в них верить. — А я уж тут допустил, что у них и правда может быть всё серьёзно. Неужели Джоан меня так приворожила? — Я ей не позволю. Если надо, сейчас я тебя моментально разворожу! Джи притягивает меня за шею, оставляя между нашими губами лишь жалкий дюйм. По-прежнему бесстыже он проталкивает таблетку прямо в горло, попутно украв предназначавшуюся ему: — Достаточно? Или мне постараться ещё? И вновь его блядский рот творит грёбанную магию, от которой сердце пропускает удар. С похабной лыбой я прижимаю Джи к стене. Впиваюсь пальцами в его талию и шепчу: — Старайся изо всех сил, чувак. Ибо мне мало, мне пиздецки мало. Я тут же мщу поцелуем, таким же резким, только глубже и тягучее. Не потому, что тянет потягаться с Джи, а потому, что сейчас тело и разум в унисон жаждут так и только так. Шипы, покрывающие глазную повязку, впиваются в мою разгорячённую щеку. Сорвав таблетку с его языка, едва нахожу в себе силы отлипнуть: — Кажется, мне всегда будет мало… — Тогда, может, лучше гоним ко мне? Здесь конечно, тоже охуенно весело, но дома гора-аздо больше возможностей… — Только если дорога будет недолгой. — Я сжимаю подбородок Джи и вгрызаюсь снова, более спешно. — Ибо я не смогу долго терпеть… — Долго и не придётся. — Он касается моего уха губами и тянет: — Да и в любом случае, поверь, это будет стоить любых ожиданий… — Самоуверенности тебе, конечно, не занимать. Облокотившись о стену, я немного отстраняюсь. Застегиваю ширинку. С вызовом просовываю руку в его задний карман, беру оттуда пачку сигарет и достаю одну зубами. — А тебе — наглости. — Джи ухмыляется. Он поджигает мне сигаретку и проводит перемотанным пальцем вдоль моей скулы. — Поэтому из нас выйдет охуительная парочка. — Знаешь, Джи, — выдыхаю дым, — всё-таки ты меня убедил. Мы определённо подружимся. — Вот и охуенно. — Он лениво и по-свойски вручает моей заднице шлепок. — Валим отсюда, я закажу такси. В чём-то Джи не соврал: такси прибывает и правда быстро. К счастью, Лукавый Нью-Йорк урожаен на телефонные будки, потому вызвать его проблемой не оказалось. Завалившись на заднее сидение, я и сам не замечаю, как моя рука тянется к колену этого размалёванного засранца и похотливо сжимает. Уж не знаю, в таблетках ли дело или же в чём-то чуть более земном, но меня тянет к нему каждую секунду, словно наркомана к игле. Хотя… Что земное может произойти между двумя Богами Рок-н-Ролла? Только успевает Джи произнести нужный адрес, как я тут же затыкаю ему рот поцелуем, на который он отвечает с не меньшей вовлечённостью. Наши слившиеся воедино рты, жирно-прежирно перемазанные в чёрно-красных помадах, во всей красе отражаются в салонном зеркальце. От подобной картины водитель хмыкает и ворчит что-то себе под нос. Меня это лишь раззадоривает. К уже знакомому вкусу таблеток прибавляется некая остринка, синим пламенем обжигающая язык. Она впитывается в напряжённые мышцы и кленовой патокой растекается по венам. С каждым грязным вздохом. Кажется, я вот-вот ею захлебнусь. И буду до чёртиков рад. Дорога пролетает незаметно. Мы высаживаемся в каких-то захламленных, изрисованных, напичканных домиками ебенях, где каждое встречное жилище выглядит беднее другого. Нищий шик во всей своей органике. Джи тащит меня к своему дому за шиворот. Стоит завалиться внутрь — и я всем своим жаждущим телом прижимаю его к двери. Но наш первый поцелуй в этой укромной рок-н-ролльной халупке прерывается сразу, как только его таблетка оказывается в моём рту. Не дав мне освободить язык от своей, Джи меня отталкивает. — Я в душ, — произносит он, прекрасно осознавая, сука, насколько издевательски по всем фронтам это звучит. — Жди и не скучай. Можешь пока осмотреться, что ли. — На секунду он всё же притягивает меня к себе запястье снова, чтобы шёпотом пощекотать ухо: — И не смей к себе прикасаться, пока меня не будет, слышал? Будь послушным мальчиком, Адио. — И снова беспощадно оттолкнуть. — Мудак… — шиплю, провожая Джи взглядом. Решил-таки поиграться напоследок, засранец. Огромного труда стоит перебороть дрожь в коленях. Я прохожу в единственную комнату и тут же падаю на кровать. Пружины матраса под моим весом скулят с металлическим скрипом. Скоро, блядь, я начну им вторить. Заплесневелые, пошарпанные обои давно выцвели и потеряли краски. Они едва видны за нагромождением мятых плакатов, афиш, подвешенных на стены пластинок, насмешливых вырезок желтушных газет, полароидов и размашистых граффити. Мозг улавливает каждую деталь, но оставляет совершенно без внимания. Тело до того тонет в мандраже, что наверняка моя реакция нисколько бы не отличалась, будь вместо этой чёртовой комнаты хоть подвал, набитый выпотрошенными телами всех обликов Анлу, хоть блядская Арена Тщеславия. С тяжёлым дыханием я сминаю в мокрых ладонях простынь, ворочаюсь на кровати и горю от невыносимости ожидания. Видимо, Джи и правда меня приворожил. А ведь я, чёрт подери, ещё даже не видел его на сцене… Или под таблетками всегда так? Сквозь туман в мою нечёсаную головёшку приходит идея: отомстить этому говнюку за то, что решил подразнить, и лишить его возможности раздеть свою добычу самостоятельно. Тело слишком скованно желанием, чтобы провернуть это так быстро, как хотелось бы, но благо натренированные стриптизом руки своё дело помнят. Швырнув чёрно-белый костюм в угол, я принимаюсь снимать ботильоны. Но взяться за последний и самый важный элемент — бельё — уже не успеваю: Джи возвращается. — Решил начать без меня, Адио? Ай-яй-яй… Облокотившись о косяк, он смеряет моё тело голодным взглядом и придерживает завязанное на бёдрах полотенце. Макияж на иссера-бледном лице Джи никуда не исчез, а лишь расхлябаннее растёкся по физиономии. И теперь тени напоминают потёки ржавчины, а помада — широкую безумную улыбку. Или скорее воспалённую рану на её месте. — Мог бы хоть сделать вид, что и правда был в душе. — Хмыкнув, я откидываюсь на локти. Лёгким взмахом головы убираю волосы с лица и да, бесстыже разглядываю его тело в ответ. Худое, ребристое, из-за светлых волосков кажущееся гладко бритым, всё такое же бледное, награждённое аловатым ожогом на груди аккурат под идентичным увечьем на лице. Руки, бёдра, сухой торс — ни одна часть тела не обделена хотя бы парочкой татуировок, и самая видная из них — иссохший терновник, простирающийся от запястья до локтя. Каждая синеватая вена видна отчётливо, словно он грёбанная иллюстрация из учебника по анатомии. Казалось, стоит мне вонзить ногти хоть в один участок кожи — и я смогу ощупать каждый насквозь прокуренный орган, который в моих руках мгновенно рассыплется в пепел. — Это имело бы смысл, если б у нас обоих на ебальнике не было написано, что мы видимся с душем не чаще, чем раз в месяц. Опустив взгляд пониже, на моё бельё, Джи расплывается в улыбке: — Хе, а ты, я смотрю, в Лукавый Нью-Йорк заехал сразу в рабочем? — Сама жена Фелда с утра нацепила на меня этот подарочек. Моя постоянная клиентка, прикинь. Уже лет семь пичкает мои трусы деньгами, а я только сегодня узнал, кто она. — Серьёзно? Не узнал бабу самого Фелда? — Не слежу за жизнью гламурных подонков, знаешь. Мне это как-то не сдалось. — Я поддеваю резинку дорогущих стринг, по-особенному нелепо смотрящихся в таком антураже. Натягиваю и отпускаю — она с хлёстким звуком врезается в кожу. — За день, увы, не успел переодеться и сжечь это тряпьё к хренам. — Ничего, мы быстренько отправим подарок этой старой бляди туда, где ему и место. Забравшись на кровать, Джи цепляется зубами за стринги и рвёт их в клочья, точно бешеный пёс. Ткань соскальзывает вниз и обнажает мой пружинистый член, уже давно стоячий колом. Проведя пальцем от основания до головки, Джи поднимает на меня взгляд. Повязка больше не скрывает увечья: обрамлённый пористой сеткой ожогов, незрячий глаз словно вырезьблен из лунного камня, и на фоне прочих изъянов смотрится уж слишком поэтично. Он напоминает тот самый третий глаз Анлу. Не только внешне, но и тем, что точно так же, несмотря на свою пустоту, смотрит на меня настолько живо, что вот-вот насквозь продырявит мозг. Загрубелые пальцы Джи изучают плоть. Крадутся по телу вверх, из раза в раз вызывая шершавыми касаниями рой мурашек. Добравшись до груди, он обводит вышитое сердце, о котором я успел и позабыть. Только сейчас замечаю, что с той поры ещё одна лилия на нём обрела цвет: к нежно-розовой прибавилась голубая. — Интересное украшеньице, однако. Простые татуировки уже наскучили, да? — Джи с любопытством ребёнка протягивает палец ко швам. — Не трогай! — останавливаю я. — Пожалуйста… Оно пиздец как болит. Сам понимаешь, у мастеров из внешнего мира руки поголовно из одного места. — Болит?.. — Он дразняще касается нитей. — Блядь!.. Только успевают его пальцы встретиться с работой Госпожи Потребления, я тут же выгибаюсь дугой, трепыхнувшись, словно от удара кнутом. — Блядь-блядь-блядь… Агх-х-х, Джи… Пожалуйста, не надо. — Ладно… — удивляется он, явно ожидавший другого отклика. — Думаю, мы найдем и более приятные способы причинить друг другу боль. Как только позорная дрожь покидает меня, я снова смотрю на Джи. Ступнёй провожу вдоль его живота и этим вынуждаю полотенце соскользнуть, открыв вид на самое интригующее. — Нравится? — Видал и побольше, но сойдёт. — Ну конечно, бля, с тобой-то мне не потягаться, мальчик на миллион. Ох уж эти избалованные шлюхи… — Он почти по-хозяйски хватает меня за талию, разместившись между ног. — Размер не главное, помнишь? — Конечно же не главное. — Я притягиваю его к своим губам, просунув палец под рок-н-ролльный ошейник — единственный элемент одежды, оставшийся на нас обоих. — Самое главное — то, что это, твою мать, первый секс в моей жизни, который я искренне хочу… — Можно мне тогда считать, что я у тебя буду первым, Адиэль? — Да хватит уже называть меня так, Джи. Ты же Ребёнок, в конце концов — для тебя моё имя и хуя выебанного не стоит. Оно не моё. Я его не выбирал и не заслуживал. — Похуй, а мне оно пиздецки нравится. Кто бы тебе его ни дал, что-то в нём, знаешь, есть. — Джи так сильно приближается, что приходится плюхнуться на подушку. Подняв мой подбородок, он с аппетитом протягивает это ссаное имя по слогам, смакует каждую буковку не менее наслаждённо, чем таблетки: — А-ди-эль… Прокуренное дыхание щекочет мои губы, и я вовлекаю Джи в поцелуй, едва дав ему закончить. Таблетки переплывают с языка на язык, нисколько не удовлетворяя аппетит, а наоборот, только подогревая. Я глотаю столько, сколько лезет в горло. Обвиваю руками его шею и ни в коем случае не даю отстраниться, ведь кажется, что даже самый краткосрочный перерыв сейчас будет равен смерти. Запрокидываю голову назад, истязаю ногтями спину Джи едва не до крови. Таблетки окончательно перестали утолять жажду. И пока она продолжает разрастаться, в один момент осознаю: нет, чёрт подери, мне не хочется, чтобы Джи меня трахнул. Я хочу трахнуть его сам. Собравшись с силами, вырываюсь из объятий и меняю позицию. Теперь уже я нависаю над ним, вжимаю его запястья в подушку: — Нет, чувак, сегодня мы всё-таки будем играть по моим правилам… — О-хо-х, земной мальчик так быстро нарастил клычки? — Джи явно не против подобного расклада. Не зря же, надеюсь, в ванной торчал. — Они были всегда. И сейчас наконец пришло их время. Считай, ты станешь их первой жертвой. И в подтверждение кусаю за шею. Опускаюсь ниже. Рядом с рельефом ожогов один за другим распускаются соцветия моих диких поцелуев. Джи дышит звучно и сбивчиво, порой срываясь на хриплые постанывания, когда грызу особо сильно. Татуировки непрерывной кинолентой мелькают перед глазами, пока опускаюсь к череде рёбер. Быстро насытившись видом спереди, я переворачиваю Джи на живот и продолжаю целовать уже плечи. — Блядь, поаккуратнее!.. — цедит он, упав щекой в подушку. — Неужели ты такой неженка? В отместку за претензии прикусываю кожу между лопаток. — Мх… Ну извини, меня уже лет десять никто не драл в задницу. Успел позабыть, каково это, когда тебя швыряют еблом в кровать и пожирают как ёбаный стейк. — Кто бы говорил, а. Ты разве не собирался сделать со мной то же самое? Или я тебя сильно переоценил? — Вот поэтому я и схватился за тебя, Адио! Ты такой же ебанутый, как я. — Своеобразные у тебя, конечно, комплименты. Но тебе повезло, что на меня они охрененно действуют. Мои зубы сжимаю булавку в его ухе и оттягивают, выбивая из него тихое рычание. — Смазка где? — В верхней шуфлядке, там же и резинки. — Джи указывает на прикроватную тумбу. — Я бы обошёлся без них, но раз тебя столько лет лапала жена Фелда, то мало ли в каких ещё богатых уёбках побывал твой хер. — Я с Розой, к счастью, не трахался. Хотя она сегодня предлагала стать очередной куколкой в её коллекции… Но я послал её нахрен. — И, тем не менее, столько лет без зазрения совести дразнил её своей задницей… — Да если бы я сразу знал, кто она такая, своими же руками вышвырнул её нахер из клуба. Бабло баблом, а обслуживать Фелдов выше моего достоинства. В шуфлядке, помимо всего нужного, я обнаруживаю самые дешёвые сигареты, травку и пистолет с выцвелым портретом кого-то из старых святых на рукояти. — А это тебе нахрена? — А хуй его знает. Уже и сам не помню, откуда оно. Такое чувство, что этот красавец был со мной всегда. Наверное, от мамки достался. — И как, доводилось хоть раз его применять? — Исключительно в творческих целях, хе. — Джи поудобнее устраивается на подушке и прогибает спину. — Для другого пока не было повода. — Если однажды судьба наградит меня возможностью влепить царю пулю в лоб из этого ствола, обещаю, что посвящу тот выстрел тебе и только тебе. Разорвав зубами упаковку презерватива, я раскатываю его по возбуждённому члену. — А кто сказал, что я дам тебе притронуться к пушке? Семейная реликвия, так-то. — По интонациях слышно, что дразнится. Засранец. Изобразив в голосе пресвятую невинность, я дарю его заднице шлепок: — А если я очень хорошо попрошу?.. — Можешь попробовать… — Джи сдувает с лица волосы и зазывающе смотрит в глаза. — Количество попыток неограничено, хер с тобой. — Мне хватит и одной. Я удобно склоняюсь над ним, холодным влажным касанием проскальзываю между твёрдых ягодиц, наблюдая, как спина Джи невольно покрывается мурашками, а затем р-р-резко так ввожу сразу два пальца. Заслужил. — Мхн, блядь… — Эмоция лёгкой, но неожиданной боли на его лице сменяется усмешкой. — Ты со всеми так жёстко, Адио? — Это специально для тебя. — Значит, сегодня я пиздец счастливчик, да?.. Тут же начинаю толкаться вглубь. Куда грубее, свободнее и яростнее, чем всегда делал это на работе. В «Чистилище» за подобную неосторожность клиент наверняка украсил бы мне рыло лиловым пятном под глазом. Но сейчас я, к счастью, могу забыть о погоне за чужими хотелками и делать всё так, как того просят в унисон душа и тело. Главное, что Джи только за. Он дышит тяжело, как после пробежки. Желая вкусить большего, Джи приподнимается на локтях и тянет руку к члену. Хрен там — я нагло её перехватываю и заламываю за спиной. Одновременно с тем нащупываю внутри упругий рельеф предполагаемой чувствительной точки и принимаюсь неспешно, практически нежно её массировать. Содрогнувшись, он вжимается лицом в подушку. Оставляет на ней следы косметики и заглушает первый наслаждённый стон. О да. Я зажимаю его руку между наших тел, не позволяя высвободить. Запускаю пальцы в его волосы и дёргаю, отрывая Джи от подушки. Ни один звук из его рта не должен пройти мимо меня. — Быстрее… — Придыхание смывает с его интонации любой намёк на недовольство. — Не рановато ли?.. — Мстишь, засранец? — Я тоже, знаешь ли, умею играться. — От тебя меньшего и не ждал, хе… По глазам видно, что мальчик любит властвовать. Просто раньше не было возможности, правда? С каждым новым проникновением Джи выдыхает всё измученнее, не прекращая ёрзать. Пытается двигаться навстречу пальцам, насколько это позволяет вес моего тела. — Блядь, Адио, мои яйца скоро назвенят сраную симфонию!.. Да трахни ты меня уже, говнюк… — И всегда ты такой сговорчивый, м? Ещё сильней дразня, я сгибаю пальцы внутри. Нотки беспомощности в его обычно дерзком голосе доводя до стиснутых зубов и грёбанной дрожи в коленях. — Мгх!.. — Джи впивается свободной рукой в подушку и, вновь расслабившись, дурновато лыбится. — Я же говорил, что ты особенный, Адио… — Тогда не буду лишать тебя шанса распробовать каждый кусочек. Готовь клыки для дегустации… Вынув пальцы, я вхожу в него по самые яйца и уже вскоре приступаю к толчкам, не оставив почти времени на привыкание. Пусть знает, как меня драконить. — Сука!.. — хрипит он на выдохе. Не ожидал, похоже, насколько внезапных шевелений. Несмотря на всё, тело Джи весьма быстро вливается в ритм и скоро снова становится подконтрольным хозяину. Опытный, гад… От этой мысли аж мурашит. — Ну наконец-то, блядь, вот это я понимаю… — А тебе, я смотрю, всё мало?.. К моим словам примешиваются вздохи. — Ты же видишь, Адио, нам обоим всегда мало. Поэтому мы и нужны друг другу. Чувак, если тебе не в падлу, подай-ка сигарету… — Хе, а ты хватку не теряешь… — Стараясь не сбавлять темп, я тянусь к шуфлядке и пальцами, слегка задеревенелыми от ласк, хватаю пачку вместе с зажигалкой. — На, никотиновый зверь. Джи ловит ртом папиросу. Я склоняюсь и подношу пламя к её концу, лишь благодаря многолетнему опыту держа руку твёрдо. Сквозь зубы он выдыхает первый дым. Пепел осыпается на замаранную в помаде наволочку, прожигая до перьев уже далеко не первую дыру. — А ты не хочешь? — Следующее облако Джи выдыхает мне в лицо. — Не, я пас. Один мой клиент, имеющий беды с сердцем, однажды решил тоже закурить прям во время траха. В итоге его схватил приступ ещё до того, как он успел кончить. Не самые приятные ассоциации, сам понимаешь. — Ну, как знаешь. После особенно резкого толчка Джи давится дымом. — Может, и тебе не стоит? — шепчу, понемногу теряя контроль над голосом. И телом. — Задохнёшься ещё к чёртовой бабушке. — Не нуди, Адио… — сипит он, откашлявшись. Дрожь в голосе служит подтверждением, что ему сейчас так же хорошо, как и мне. И, отозвавшись приятным трепетом бабочек в животе, она заставляет меня разогнаться до такого темпа, чтобы перед глазами засияли одни звёзды на двоих. Я ловлю каждый рваный стон Джи, чувствую, как он горит и сжимается изнутри, вижу, как он сминает в руке простынь, кусает подушку и с каждым толчком приближается к долгожданному оргазму. — Ох-х, блядь… — И выроненная сигарета становится его первым предвестником. Я и сам давным-давно болтаюсь в шаге от пика, но привычка, выработанная за годы почасовой аренды своего члена, ставит перед телом барьер и никогда не позволяет кончить раньше того, кто снизу. Как только он спадает, мне хватает лишь пары движений, чтобы и самому утонуть в экстазе и обессиленно свалиться рядом. — Вот теперь можно и закурить… Не успел и попросить, как Джи протягивает мне полупустую пачку сигарет. Вытаскиваю одну губами, и он щёлкает зажигалкой для нас обоих. Макияж пламенем расползся по его худощавому лицу. Он словно смерть во плоти. Моя смерть. — А ты кончил, считай, сразу же после меня. Специально держался, что ли? — Джи кладёт голову мне на грудь. Не сразу, но всё ещё вовремя припоминает о том, чтобы не касаться швов. Почему-то, однако, ни одно касание его тела к ним во время секса болью не отозвалось… Жаль, что думать об этом нет сил. — Так меня в моём притоне надрессировали. Трахаться там приходится, в принципе, нечасто, но всё же в этой гнойной яме я торчу уже полжизни. Да и другого секса, кроме как за деньги, у меня никогда не было… — Вашему боссу, смотрю, вообще насрать с высокой колокольни, на чём зарабатывать, да? — Джи наблюдает, как дымка растворяется в воздухе. — Как вообще наши выживают среди людей? Поведай, что ли. — Как-как… После смерти мамы таскался по улицам, выживал за те гроши, что изредка подбрасывали прохожие. Потом случайно меня занесло в стрип-клуб. Устроился там батрачить уже за более солидную сумму. Днём брожу по улицам, сплю рядом со свалками, из выручки подкармливаю дворовых собак, курю как дьявол. Ночью раздвигаю ноги на шесте, а потом, если кому-то сильно присмотрюсь, трахаюсь с ним за пару дополнительных купюр. И так ежедневно, уже хрен знает сколько лет. — И как, тебе нормально живётся в этом дерьме? Он произносит это с чистым любопытством, безо всяких едких примесей, однако его слова всё равно попахивают риторичностью. — А хер его знает. Мне, в принципе, никогда это не претило. Но и восторга, разумеется, тоже нет. Просто… нормально. Главное, что всё стабильно. — Эх-х, всё-таки люди приучили тебя к смирению, как псину к лотку. Но ты, к счастью, не успел ещё вкрай очеловечиться, как некоторые. Спустя столько лет ты остаёшься блядским богом рок-н-ролла, Адио… Понимаешь? А многие Дети слишком заигрывались с попытками обустроить жизнь по-человечески, да так, что в итоге напрочь забывали о том, что у нас подобной функции просто не заложено природой. Потом, когда скатывались обратно на дно, рыдали как обосранные сучки, уже и не помня даже, что были созданы для этого самого дна. — А ты? Ты тоже пытался, Джи? Мне казалось, через это проходили все рок-н-ролльщики до единого. — Нихера. Хотя первый год после мамкиной смерти я таскался с одной девахой, которая всё пыталась и пыталась. Один раз она уболтала меня вместе снять хату у одного мудака… Закончилось всё хуёво. — Расскажешь, если не секрет? Играясь с жёсткими, словно тонкая проволока, волосами Джи, я почти бессознательно блуждаю взглядом по его шрамам. — У рок-н-ролльщиков нет друг от друга секретов. — Он стряхивает пепел прямиком на постель. — Да там ничего прям особенного… Хозяин квартиры, как только узнал, кто мы, тут же захотел вышвырнуть нас пинком под жопу. У него, насколько я помню, жена в своё время люто угорела по рок-н-роллу, хотя до этого вроде как даже тусила с Детьми Академизма — в общем, была пиздец какой святошей. А когда принцесса преобразилась в оторву, то и этот лох ей уже нахуй не всрался, и она его бросила. Вот мужик и обозлился на рок-н-ролльщиков. Так сильно, что решил нас с подружаней отравить, как тараканов. — И как всё обошлось? Я-то смотрю, смертельные яды тебя не шибко берут. — Так вышло, что чай с мышьяком, который он наварил для нас, случайно глотнула его дочурка. Прикинь! Не гребу, выжила она или нет, но слегла, помню, капитально. Вот тогда мужик выпер нас из дома окончательно. А мне заодно ещё и плеснул кипящим маслом в ебальник. Я ему, правда, ответил, но уже не так феерично — просто кулаком в глаз. Если бы не этот подарочек на пол рожи, я бы уже и забыл об этом. Как забыл обо всём, что было до Лукавого Нью-Йорка. Даже о мамке. — А я всё ещё почему-то помню маму… — Я выпускаю струю дыма, листая огрызки воспоминаний. — Частично, но всё же. Помню её голос, запах, привычки, уставшие глаза. Даже почти помню наш дом… — Это потому что ты всю жизнь пинал хуи среди простых смертных. Я после той херни сразу послал свою рыжульку катиться в пизду. А сам ушел искать счастье в Лукавом Нью-Йорке. Здесь мы худо-бедно, но живём, а не существуем. Поэтому и помнить о прошлой жизни некогда. А та дурында так и продолжила шастаться по людским помойкам… — Погоди, «рыжулька»? Она часом не с разноцветными глазами была? — Ага. Один зелёный, другой карий. Знал её, что ли? — Работала у нас. Постоянно только и делала, что ныла мне в плечо о том, что всегда была достойна большего, бла-бла-бла. Недавно повесилась прямо в нашей уборной после очередного танца. — Хех, ну и дура. Я с самого начала предупреждал, что эти её порывы кончатся хуёво! Видишь, Адио? У нас у всех только один выход — Лукавый Нью-Йорк. Не самый лучший, конечно, но ничего более годящегося для просирания остатка жизни, увы, не найти. Поэтому ты правильно сделал, что пришёл сюда, Адио. Пусть даже спустя дохренища лет! — Только что мне здесь делать-то… — Я тушу сигарету об язык, глотая мазок пепла. — У меня ни жилища, ни средств, ни даже каких-либо способностей к искусству. Только задницей крутить и умею. — И ты об этом паришься, что ли? — Джи поднимает на меня взгляд. — Жить будешь у меня, писать музло я тебя научу. А больше нихуя и не надо. Не смей переживать о такой херне, слышишь? Ты больше не во внешнем мире. Ты в грёбанном Лукавом Нью-Йорке! Сонно потираю глаза: — И что, неужели и правда передо мной теперь открыты все двери?.. — Ты даже представить себе не можешь, насколько широко они для тебя распахнуты, Адио. — Он поворачивает голову ко мне. — Будь ты один — возможно, и правда обживаться здесь было бы запарно. Но у тебя есть я, чувак. И я в жизни не дам тебе просрать свой потенциал! — А ты считаешь, что он у меня есть? — Я улыбаюсь ему расслабленно, словно угретый на солнышке майский кот. — В тебе потенциала полные стринги, танцорчик мой. — Джи ерошит мне волосы. — Завтра мы тебя намарафетим, приоденем и отправим на знакомство с нашими. Узнаешь хоть, бля, чем живут здесь твои Собратья! Мы с ребятами как раз завтра играем. Побудешь разочек нашей сексапильной группиз. А потом, глядишь, и сам будешь отжигать на сцене похлеще, чем на шесте. — Звучит, однако, заманчиво… Я согласен на все сто. Бросив окурок на пол, я убираю голубую прядь с лица Джи, слизываю потёк макияжа с его впалой щеки и ленивым соприкосновением губ обмениваюсь таблетками. — Блядь, как же я тебя люблю, Адио… — Он тянет это, потихоньку впадая в сон. А я понимаю, что такие слова Джиозу говорит каждому второму так же просто, как курит или дышит, и не вкладывает в них ни капли того смысла, с которым их обычно произносят люди. У Джи всё до невозможности легко. А я… Я и не привык к сложностям.***
— Мх… Джи, я сейчас не хочу… — бормочу сквозь сон, ощущая, как тёплая рука стягивает с меня одеяло и поглаживает бедро. И только потом осознаю, что пальцы Джи неспособны на такие нежности. Распахнув глаза, я вижу перед собой золотистый туман. Единственное, что распознаётся в нём — черты Анлу. Они столь выразительны, что легко узнаю Её сегодняшний облик: на меня смотрит Госпожа Джаз. Она нависает над моим беспомощным телом. Её лик заслоняет взор, не позволяя избежать взгляда поэтично-печальных чёрно-белых глаз, обрамленных малахитовыми тенями. Прикоснувшись к моему подбородку, Анлу вовлекает в поцелуй. Недолгий, лёгкий, но светлый и блаженный. Едва шевеля губами, Она начинает свою мантру, и голос Её слоистым эхом растекается по несуществующему пространству:— Красный цвет — любовь-поклонение. Любовь творца к музе. Любовь наивного юнца к своему идолу. Любовь человека к Новому Богу. Жжёным сахаром она обжигает язык и прорастает в теле пионами.
Оранжевый цвет — любовь-жертва. Любовь Джульетты к своему Ромео. Самая всесокрушающая и смертоносная. Она дурманит ароматом ванили, шёлком ласкает сердце и манит в своё змеиное гнездо. Проглотить её можно лишь раз. Шипы чайной розы слишком жестоко терзают глотку.
Жёлтый цвет — любовь-дружба. Любовь подсолнуха к июльскому солнцу, любовь рыцаря к своей принцессе. Её тепло окутывает, словно материнские объятия, просачивается в каждую венку. И когда её лишаешься, наступают арктические морозы.
Синий цвет — любовь-игра. Лёгкая, как пёрышко. Ею можно упиваться до забвения, глотать безрассудно и отчаянно. Она пьянит сладостью и преданно утоляет всякий голод. Георгины никогда не ранят глотку. Но уже вскоре ослабевшая плоть лишится вкуса к чему-то острее и станет до стыдливого уязвимой.
Фиолетовый цвет — любовь-одержимость. Коварная и бессердечная. Горький яд, превращающий в раба. Стебли ликориса становятся путами для обоих: и жертвы, и охотника. Лепестки врастают в плоть и медленно крошат каждую косточку.
Однако нет скверны опаснее чёрного цвета. Чёрный — не любовь, а ненависть. Презрение и ярость, туманящие сознание. Но сознание не твоё, а других. Всякий раз, когда в самом центре внимания своим дурманом ты отравляешь души, сквозь нежелание пробуждаешь неравнодушие, захватываешь разум и подчиняешь, оно по капле откладывается в душе. Опьяняющее чувство власти. Каждая заполонённая душа на твоей совести будет копиться, пока чернилом не выплеснется на кончиках пальцев. С каждой новой порцией грязного внимания она продолжит растекаться по коже, вдоль обожжённых кистей и крепких измученных рук. И как только она коснётся сердца, тебя ждёт неминуемая гибель.
Остерегайся грязи. Она пьянящей всех на вкус…
