IV. Эмпирический голод, или Gula
7 апреля 2023 г., 14:17
Взгляд чёрно-белых глаз всё не желает покидать меня. Он словно впечатался в моё зрение клеймом. Я опускаю веки — и он наваждением маячит в голове. Открываю — и он по-прежнему жалит тело. Сорвавшись на беспомощный стон, я швыряю в его сторону, кажется, единственное материальное, что ещё осталось вокруг — подушку.
— Эй, Адио, ты чего? — Последовавший за хлопком голос вмиг опускает меня на землю. Или, по крайней мере, на пару метров ближе к ней. Оставшийся путь мне уже предстоит проползти самому. Я тру кулаком глаза, костяшками ощущая, как крошится тушь на ресницах. Пару пощёчин самому себе помогают окончательно раздуплиться.
Окружение постепенно материализуется в моих глазах. Знакомая захламленная комнатушка, облепленная выцветшими, засаленными постерами. Чёрно-белые глаза Анлу продолжают неуклонно смотреть на меня с плоскости мятого клочка бумаги, вклеенного в синкретическую композицию на стене напротив. Обрывок одного из древних как мир агитационных плакатов против нашей общей мамашки. На нём Она изображена в облике ведьмы-искусительницы со змеиным языком, коварно отравляющей умы горожан. Рваный отпечаток ушедшей эпохи, а на полу под ним — брошенная мною подушка.
На подоконнике, беспечно покуривая, сидит Джи с алой электрогитарой в руках и наигрывает незамысловатый мотив. Дурачьё. Глазная повязка до сих пор не вернулась, а оттого его взгляд на мне ощущается ещё острее и пристальнее. Джи смотрит с насмешливым выжиданием, хоть и совершенно незло, всё ещё надеясь услышать ответ.
— С добрым утром, моя рок-н-ролльная соня. Вернее, уже днём. — Ускоряя процесс моего пробуждения, он спрыгивает с подоконника и пересаживается на край кровати. — Полвторого, чувак.
— Нгх, отъебись… Знаешь, сколько лет я уже не спал по ночам? Имею право.
— Ладно-ладно, не буду пока вырывать тебя из транса…
Вразрез своим словам, однако, он ехидно тычет мне пальцем в нос. Его святая простота порой бесит, но гораздо сильнее подчиняет и восхищает, пусть и сквозь зубы.
— Как спалось?
— М-мх… — Поморщившись, я сонно потягиваюсь, и губы мои растягиваются в улыбке сытого щенка. — Я впервые за лет так десять дрых на кровати. Не на скамейке, не на свалке, не в гримёрке, не на диване в дворце какого-то богатого уёбка… На кровати.
— Рад за тебя, Адио. Кстати, оно всегда таким было? — Джи кивает на моё вышитое сердце.
— М?.. Ты о чем?
— Мне казалось, этой жёлтой херни там не было.
Он указывает пальцем на лилии, одна из которых теперь присоединилась к розоватой и голубой, окрасившись в медовый. Так это был не сон?..
— Тебе показалось.
— Может быть.
Джи подносит сигарету к губам, и от этого жажда курить во мне моментально пробуждается от спячки. Не дав завершить начатое, я вырываю её из рук и взахлёб набиваю лёгкие дымом. Джи не против. Тихо рассмеявшись, словно наблюдая за глупым котёнком, он ещё сильнее косматит мои волосы, вслед за чем достает новую папиросу из пачки, подбрасывает в воздух и ловит её ртом.
Поднявшись на локтях, я обнимаю его со спины. С интересом провожу пальцем вдоль изгиба гитары в руках Джи. На её глади очевидно вручную выцарапаны бесхитростные почеркушки, напоминающие сделанные от балды рисунки на полях школьных черновиков: глаза, хаотичные вихри, лаконичные надписи.
— Твоя?
— Нет, блядь, Господа Бога. — Сквозь зубы выдохнув дым, Джи продолжает играть нечто, по всей видимости, из собственного репертуара.
— Мало ли. Пушка от Госпожи Богини у тебя же имеется.
Я укладываю подбородок ему на плечо. Завороженно наблюдаю за тем, как ловко его перемотанные пальцы зажимают и перебирают струны. С такой же лёгкостью на моих глазах орудовали руками только картёжники и старые шлюхи.
— Кстати, раз уж ты припомнил о всякой херне из моей тумбы…
Отложив гитару в сторону, Джи принимается обыскивать полочки, пока не находит там небольшую прозрачную склянку, наполовину заполненную зелёными таблетками.
— И что это? Коллекция из всех разбитых сердец на твоём счету?
— Ты и твоя дорогостоящая задница наверняка сгрызли сердец куда больше… — Сняв потертую крышку, он высыпает парочку на ладонь. — Особое лукавоньюйоркское изобретение: стоит один-единственный раз обменяться этими штуками — и теперь мы можем спиздить голубую таблеточку с языков друг друга в любой момент, когда проснётся аппетит. Неисчерпаемый источник любовной наркоты. Единственная херня, что эти синие таблетки уже будут иметь строгого адресата и абы кому их в глотку не впихнёшь, только друг другу. А ещё они не такие сытные, как обычные.
— Таблеточный аналог любви по расчёту, я так понимаю? — Я докуриваю сигаретку и поудобнее усаживаюсь на кровати. — А что, мне нравится. Это ведь не помешает жрать прочие изо ртов других Детей, верно?
— Ага. — Слегка сжав пальцами мой подбородок, Джи кладет одну зелёную таблетку мне на язык, а вторую — себе, после чего вовлекает в поцелуй с уже привычным обменом любовным наркотиком. Интересненько.
Я послушно глотаю безвкусную субстанцию. Затем хватаю Джи за крест на ошейнике, извилисто пробираюсь языком в его рот и пытаюсь достать оттуда голубую таблетку — а она и правда там оказывается.
— Ха, работает.
Облизываю губы. Сладкий вкус теперь действительно ощущается слабее, разведённее. Потому, не насытившись одной, я тут же целую Джи повторно в поисках новой дозы.
Позволив мне снять с языка ещё пару-тройку, он вырывается:
— Эй, Адио, попридержи коней! Сейчас у нас время для другого.
— И для чего же?
— Ну как же? Я ведь обещал, что свожу тебя в наш клубешник на выступление! Пора тебе познать воочию, чем живут здесь рок-н-ролльщики, в конце концов.
Хаотичными мазками Джи наносит перед зеркалом макияж поверх недостёртых остатков вчерашнего. Надевает новую глазную повязку, тоже увешанную цепями и распестрённую небрежно вышитыми узорами. Наверняка у него таких целая коллекция.
— Нацепи что-нибудь из моего шкафа. Шмотьё в твоём стиле там точно найдётся.
— Я бы мог пойти и так, хе… — с заспанной улыбкой протягиваю я. Распластавшись на кровати животом вниз, сверкаю голым задом.
— Не-не-не, это сокровище не для чужих глаз! Я им хуй пойми с кем делиться не собираюсь!
— Хей, вообще-то я думал, у нас свободные отношения, все дела.
— Свободные, свободные. Просто тебя, Адио, ещё надо заслужить. Здесь тебя за пару баксов в трусах уже не купишь, знаешь…
— А ты, значит, уже уверен, что заслужил? — дразнюсь, утыкаясь щекой в постель.
Джи спирается о тумбу и с вызовом улыбается в ответ:
— А что, разве нет?..
— Вот сегодня и проверим.
Я поднимаюсь с кровати. Почти не глядя достаю из шкафа пару вещичек и, компактненько смяв их в ком, сладко протягиваю на ухо:
— Мне ещё предстоит увидеть тебя на сцене, бог рок-н-ролла…
— Ты не разочаруешься, Адио. Будешь смотреть и учиться.
— Думаю, скоро учеником у нас станешь ты… — провожу языком по зубам.
— И кто там ещё затирал о моей самоуверенности, а?
— Как видишь, ученик уже превзошел учителя. Уж что-то, а приспосабливаться я умею. Это навык ещё с работы.
— Одевайся уже, приспособленец ты наш. — Джи невзначай шлёпает меня по заднице. — Посмотрим, как быстро ты схватишь сегодняшний урок.
Заветный рок-н-ролльный клуб оказывается частью небольшой облезлой пятиэтажки на соседней улице. Подобные виды невольно вызывают ассоциацию с домом. Вернее, прежним домом.
Сквозь тёмный коридор Джи приводит нас в гримёрную, на что недвусмысленно указывает ржавая табличка. Тусклое белесое освещение, теснота, табачно-перегарная вонь и общее зеркало, обклеенное закудрявившимися стикерами — обстановка настолько напоминает «Чистилище», что на какой-то миг в сердце словно зажужжала застрявшая в тканях муха. И тут же утихла.
— А кроме нас здесь ещё кто-то обитает? — Я бросаю сигарету на пол и топчу её каблуком.
— Наши сейчас должны тусоваться за кулисами. Надо мне сперва с ними попиздеть, подготовить к встрече новобранца, что ли… А ты пока развлекайся. Можешь лапать всё, за что зацепится глаз, не стесняйся. — Похлопав меня по плечу, Джи скрывается в проходе, соединяющем гримёрку с кулисами.
Я следую его совету лишь отчасти: изучение коробок с реквизитом оказывается не столь увлекательным занятием, поэтому я завязываю с ним весьма быстро. Единственное, за что цепляется глаз — тонкая цепь, служащая поводком. Дрянь. Мой вечный сценический реквизит нашёл меня и здесь. Всего лишь за сутки я почти что успел позабыть, как он ощущался, когда свисал с моей шеи.
Последующие минуты провожу отнюдь не развлекаясь: уж слишком крепко я охвачен предвкушением, чтобы заниматься чем-то ещё, кроме как следить за циферблатом настенных часов, развалившись на кресле с закинутыми на стол ногами, и докуривать очередную сигарету. Длинная стрелка совершает полные пятнадцать оборотов, и мое любопытство берёт верх. Я решаю ворваться за кулисы сам, аки наглый фанат. Однако звуки разговора на повышенных тонах заставляют попятиться:
— Какая ещё нахрен отмена выступления?! Пиздец, блядь, приплыли!
— А как ты предлагаешь провести его без Андреа, а, Джи?
Ему отвечает невысокая девчонка с выбритыми висками, обнаженной грудью, прикрытой лишь наклейками на сосках (на них написано «Божья сучка»), и довольно миловидным личиком, искажённым непомерной дерзостью.
— Это не мои проблемы, что он, сука, на банкете в Резиденции нажрался таблеток до рыгачки и сегодня едва живой!
— А такое впечатление, что ещё как твои. — Ехидно хмыкнув, она раскидывается на диване и отпивает из бутылки какое-то дешманское пойло.
— Петра, ты ебанулась? Я не собираюсь отменять выступление! К нам в Лукавый Нью-Йорк вчера заявился новый рок-н-ролльщик, мы должны посвятить его в наш движ!
— И что, обязательно тащить его в эту забытую самой Анлу дыру? Отведи своего пацанчика куда-нибудь ещё. Вон, слышала, сегодня вечером Кассандра презентует новый альбом. Сама глава общины Детей Готики — это тебе не абы кто. Уж покруче нас, помойных замухрёнышей.
— Какая нахуй Кассандра?! Он рок-н-ролльщик, Петра, рок-н-ролльщик! Возможно, последний! Когда в последний раз сюда добавлялся кто-то из наших?
— Блядь, Джи, как же ты заебал. Из всех нас только ты носишься с этим сраным рок-н-роллом, как курица с яйцами. Взгляни, вон, на Теома с Тадео. Они вообще одной ногой у нас, другой — в Доме Глэма. Нас двенадцать на весь Лукавый Нью-Йорк, а ты всё хочешь, чтобы мы держались исключительно сообща и в стороне от остальных, как в старые недобрые. Очнись, еблан, рок-н-ролл мёртв! Уже лет двадцать как! Какой нам смысл придерживаться этих мнимых традиций? После смерти мамашки мы все Собратья лишь формально. Пора бы тебе, тридцатилетнему лбу, уже с этим смириться.
Джи в ответ только рычит, пылая от ярости, ведь не находит чем возразить.
— Что бы там ни было, выступление я отменять не собираюсь. Я взял новенького под опеку и не прощу себе, если заговню его первый полноценный день тут.
— И что ты будешь делать без вокалиста, а? — Петра ухмыляется. — Сам выйдешь петь, что ли?
— Блядский боже упаси!
Немного успокоившись, он со склонённой головой садится на диван.
— Хер его знает. Что-нибудь придумаю…
— Думать у тебя всегда получалось крайне хреново, Джи. — Петра почёсывает затылок и наматывает ядовито-жёлтую прядь на палец. — А за два часа до выступления твоя головёшка уж тем более не сможет ничего родить.
В процессе бессовестного подслушивания и сам не осознаю, как выдаю идею:
— Хей, Джи. — Облокотившись о стену и от нехер делать покручивая в руке тот поводок, я выхожу из тени. — А как насчёт того, чтобы вашего непутёвого вокалиста заменил я?
— Адио?..
Ошеломлённый то ли предложением, то ли самим моим присутствием, он оборачивается. Вслед за ним это делает и Петра:
— А это твой дружок, я так понимаю? — Она окидывает меня оценивающим взглядом с то-о-онкой ноткой скептицизма. — Не слишком ли ты ещё зелёный, малыш?
— Не бойтесь, юная леди, опыт на сцене у меня точно имеется.
— Но петь-то ты не умеешь, Адио!
— А кто-то из наших умеет, что ли? — ухмыляюсь, подмигнув. По-свойски плюхнувшись на диван, я свешиваюсь на шею Джи. — В рок-н-ролле играет роль лишь внутреннее пламя и полное отсутствие мозгов, правда?
— Адио!..
Не успевает он воспротивиться, как я моментально — спасибо многолетнему опыту — пристёгиваю цепь к его рок-н-ролльному ошейнику. Стоит потянуть — и он затыкается.
— Возражения не принимаются. — Намотав поводок на кулак, я возвращаюсь в гримёрку и веду Джи за собой. — Давай, за два часика успею что-нибудь разучить из вашей дискографии.
Последующие его попытки сопротивления, к счастью, тоже в два счёта гасятся движением руки, дёргающей за цепь. Как же всё-таки легко выбить сомнения из крашеной башки того, кто смотрит так влюблённо, какую бы херню я ни творил.
Я бегло зачитываю набросанный вручную текст («Долбят гидрохлориды в садах Семирамиды» — пиздец), покуривая косячок, пока рядом проигрываются пластинки с записями песен, которые мне вот-вот предстоит исполнить своим ртом. Почему-то внутренний голос даже не заикается, что в этом всём, мол, есть что-то неправильное. В том, что я в мгновение ока вышвырнул в мусорное ведро всю прошлую жизнь, переехав к какому-то засранцу, с которым едва знаком. И в том, что так легко решился показать весьма балованной толпе своё искусство, пусть и обрёл способность его создавать только вчера. По факту, даже не своё.
Накануне Джи хотел было заставить меня чутка преобразиться, чтобы я выглядел хоть немного рок-н-ролльнее и не опозорил светлое имя своего опекуна. Однако за все эти годы обмазывание гримом настолько остопиздело, что я без лишних разглагольствований тащусь на сцену в том, в чём был. Не хочется притворяться. Хочется наконец-то немного побыть. Хотя бы эти пару часов.
— Ну что, большой мальчик, посмотрим, каков же ты на вкус. — Петра выбрасывает зубочистку, готовясь к выходу и вперившись в меня испытывающим взглядом. Я склоняюсь над её ухом, оглаживаю языком ряд зубов:
— Острый, как пхаал. Смотрите не обожгитесь, — и, клацнув ими у неё перед носом, ступаю на сцену.
Толпа рябит лицами в потёртых масках, но изредка можно выцепить и некоторых Детей. При виде меня публика заряжается гулкой смесью удивления и негодования. И мне, по правде говоря, насрать. Среди возгласов всё чётче выбивается «Где Андреа, вашу мать?!», а я выдыхаю цветок дыма, стряхивая пепел на сцену, и свешиваю руку на микрофонную стойку:
— Забудьте об Андреа. Забудьте обо всех здешних мудаках. Сегодня я — ваш единственный идол.
Ответная реакция мгновенно тонет в басу. Долго раскачиваться не приходится — он сам заставляет меня настукивать каблуком ритм и размахивать волосами, заряжает поистине божественной, мать её, энергией. Я и не замечаю, как мой дрожащий, прокуренный голос с этим картавым акцентом из гетто рвётся навстречу музыке. Микрофон — сраное оружие, которым я размахиваю не для победы, а лишь ради вкуса сражения.
Дешёвая, как у архетипичных силиконовых блондинок, сексуальность давно вросла в меня омелой. Просочилась в каждый жест, даже самый невинный, в противное растягивание каждой ударной «а». Превратила в чучело-приманку для животных инстинктов, которым мне, собственно, и положено было быть. Я двигаюсь и манерничаю как умею, даже не пытаясь скрыть, насколько сильно ею прошит. В глазах публики — привычная услада, однако впервые она лишена похоти. По крайней мере, такой тупорылой, как у тех престарелых лошков. Сотни ублюдков, сотни пар зрачков наблюдают, и каждый видит на сцене не заводную секс-игрушку, а артиста. Личность. Бога. Меня.
Здесь всё иначе. Микрофонная стойка теперь служит шестом, который положено соблазнительно облизывать, когда приседаешь с широко разведёнными ляжками. Стоны и вздохи немно-ожко разбавляются концентратом моего вокала, далеко не самого умелого, конечно, однако невозмутимо уверенного. Порой от драйва он выливается в крик.
Я пою, и звуки гитары заменяют мне воздух. Публика вторит каждому моему дрянному слову, молится своему божеству. Мне. Мне, черт подери, мне.
Сотни-сотни готовых отдать мне сердце и душу. Власть. Свобода. Рок-н-ролл. Сцена, мать его. И Джи. Сияющий в зловещих лучах сине-алого неона, будто сын грома, и медиатором выжигающий из гитары грёбаные искры. Я смотрю на него снизу-вверх, залившись мазутными потёками туши, по-животному ползу навстречу. И совершенно не противлюсь спонтанному желанию как следует дёрнуть за поводок, потянуть до удушья, заставив свалиться, и вжечься в губы Джи бесстыжим, требовательным поцелуем, языком крадя голубую таблетку. Его похабный рот теперь всегда в моём распоряжении.
Под жадно-одобрительный ор зрителей я нависаю над ним, смотрю в глаза, дышу прямо в губы, заслоняя патлами взор, однако Джи своими умелыми ручками играет заученные риффы всё так же ловко, даже не глядя. Чёртов дьявол. Его пальцы в дуэте с гитарой сейчас так великолепны, что тянут дотронуться. Попробовать. Присоединиться. Я прикасаюсь языком к струнам и наигрываю им нечто, пересекая границу энтропии, внося хаос в мелодию, и без того прекрасную в своей беспорядочности. Профессия, к счастью, сделала мой ротик чертовски натренированным. Но происходящее казалось интимнее любого секса. Хоть по работе, хоть по обоюдному желанию.
Кажется, я схожу с ума.
Руки зрителей в религиозном угаре тянутся ко мне, желая отхватить кусочек бога. Я не в силах лишить их удовольствия. Потому, отдаваясь сполна, прыжком ныряю в их ураган.
Десятки ладоней облизывают моё потное тело. Публике мало. Они начинают рвать на мне одежду, стягивать, проникают пальцами под тугую кожу штанов, кусают, жадно царапают торс. Хватают за всё, что попадётся под руку. Кажется, какая-то ладонь уже стиснула мой член. Артист принадлежит зрителям?.. Значит, настало моё время вернуть должок. Блаженно раскинув руки, я отдаю тело на растерзание толпе до тех пор, пока та не насытится. Лучшая смерть, которую можно только, нахрен, представить. И которую богу рок-н-ролла суждено прожить множество-множество раз…
***
Первая моя проповедь оказалась весьма успешной. С того дня я открыл для себя ещё один наркотик крепче кокса, помимо любовных таблеток — сцену. Джоан была права: даже миллион посетителей стрип-клуба не заменит влюбленные взгляды зрителей, наблюдающих в зале некоего гадюшника за вольным язычески-эротическим музыкальным полётом того, что жило у меня где-то под ребрами так долго и едва осязаемо. Мой внутренний бог рок-н-ролла проснулся чрезвычайно бодрым и голодным. Что бы я ни возымел после, этого моментально оказывалось мало, чтобы насытить давным-давно прожжённую пустоту внутри. Я потребовал от Джи научить меня создавать музыку. И хоть гитара, как и прочие инструменты, мне так и не подчинилась — мои обожжённые пальцы оказались слишком изнеженными для струн, — сочинять композиции и тексты к ним у меня получалось приемлемо. Для всего остального у меня был Джи. Тот, кто восполнит все недостающие кусочки пазла. Кто с горящими глазами наблюдает за каждым моим шагом на пути к раскрытию искусства внутри. Кто смакует мою радость, страсть, злость, печаль, готовый с фанюческим восторгом принимать любое проявление моей сущности. Кто, если я захочу сгореть заживо, сам поможет мне раздобыть хворост и поднесёт зажигалку. И напоследок с особым удовольствием прикурит от моего пламени. Он любит меня, словно щенок свою самую любимую игрушку. А я… Я люблю его, как любят сорняки прорастать среди излизанных гиацинтовых клумб. Как любит дробовик дырявить лбы солдатам. Мой самый преданный последователь. Моя смерть. Мой сын грома. Я наконец вспомнил о внешности. О том, чтобы выглядеть не так, как того желают те, кто начиняет мои трусы баблом, а так, чтобы каждый раз видеть в зеркале себя. Эксцентричного бога, пропитанного сексом и капризами. Чёрная палитра моего гардероба с редкими кровавыми вкраплениями (мог бы сойти за Дитя Готики) быстро сменилась на самые попугайские, безвкусные оттенки, только существующие в природе. Даже невзрачная темнота шевелюры ушла на помойку. Джи помог мне выстричь виски и выбелить волосы. Поскольку его руки не умеют нихрена, кроме как играть на гитаре, вышло грязно и косо. Самое то. Концерты… Когда зрители взахлёб орали в ответ на каждый мой жест, во мне тут же просыпалась тяга дать им ещё. Уж слишком опьяняюща та жидкость, что, как подсказала мне однажды пришедшая во сне (во сне ли?..) Госпожа Джаз, наполняет рот всякий раз, когда я эпатирую. С новыми появлениями мои выходки становились всё неприличнее. Даже по лукавоньюйоркским меркам. Меньше танцев — больше зверских поцелуев в губы Джи; меньше вокала — больше страсти, больше стонов, больше «аплодируйте и орите во всё горло, если хотите меня трахнуть». Со временем и той публики, что ходила на наши лайвы в клубе, стало не хватать, чтобы утолить мой голод. Потому я принялся повышать ставки. Начал выступать в заведениях поэлитнее, несмотря на то, что немногие их посетители были готовы по достоинству оценить моё искусство. Джи говорил, до меня никто из наших не осмеливался соваться на более массовые площадки, если только не играть по их правилам. Для рок-н-ролла у них всегда был свой маленький оазис в виде нашего клуба. Но мне этого было уже катастрофически мало. Я нуждался в том, чтобы быть услышанным, даже если сам едва понимаю, что говорю. Ни на одной сцене я не задерживался подолгу. И влюбленные взгляды, и презрительные подпитывали меня одинаково. Главное — их количество. И с каждым разом я требовал всё большую дозу. С этой дороги мне уже не свернуть. Так в одно утро ко мне в голову закралась мысль: пора начать покорять не только Лукавый Нью-Йорк. Идею рискнуть и выступить где-нибудь во внешнем мире одобрил только Джи. Впрочем, он и без поводка всегда последует за мной, даже если однажды мне захочется уничтожить мир до основания. Жаль, остальные рок-н-ролльные зануды не такие сговорчивые. О моём замысле Петра тут же доложила Джоан, надеясь, что хотя бы запрет от самой Хозяйки Лукавого Нью-Йорка меня вразумит. И что поистине меня удивило — Джоан оказалась не против. Лишь поставила одно условие: не появляться на глаза жителям внешнего мира с рок-н-ролльными ошейниками на теле. Мол, в первую очередь для нашей же безопасности. И всё равно подобная лояльность от Хозяйки натолкнула меня на предположение, что, возможно, Джи был не так уж и прав насчёт продажности Джоан. Отчего-то эта мысль поселила в сердце какую-то наивную надежду. Сам не понимаю, на что именно. Размах пришлось поубавить. Перед обычными людьми мы выступали просто-напросто на улицах. По-прежнему не требуя ни гроша, несмотря на то, что в человеческом мире за любое искусство принято платить. Начали с неблагополучных районов, и вскоре продолжили уже центральными кварталами города. Правда, аудитория повсюду была одинаковой. Парни в юбках и с мясистым слоем макияжа на лицах. Женщины, не имеющие денег на отрезание члена в клинике, чтобы общество признало их теми, кеми они есть. Мужики, работающие за копейки. Девочки, глотающие всякую дрянь, чтобы добиться выкидыша. Избитые подростки со своими вторыми половинками того же пола, что и они. Диванные оппозиционеры. Брошенные дети, ворующие еду на рынке. Шлюхи, наркоманы, сироты. Они смотрели наши концерты без тени лукавоньюйоркского эстетства, безо всякой возвышенности. В их глазах я ловил первобытное, дикое, наивное, необузданное счастье. Чувство того, что они не одни в этой войне с заржавелой системой. Что даже отбросы заслуживают своего бога. И я видел, как они становятся сильнее от одного лишь вида моей голой задницы со сцены. Конечно же, мы с удовольствием давали людским фанам прикоснуться к идолу и пускали за кулисы. Вместе курили, разглагольствовали о пороках власти, слушали их истории, нюхали, трахались и просто веселились. Их любовь сытно кормила во мне бога и позволяла отлично проводить время в удовлетворении телесных потребностей. Но всё же не могла заменить таблетки. Среди таких фанов было множество наивных малолеток, верящих, что их вагина и оленьи глазки непременно растопят моё грубое рок-н-ролльное сердце. Был, помимо них, и солнечный мальчик с нежно-голубыми волосами. Из-за предковых долгов ему приходилось торговать задницей на трассе. На наши концерты он таскался с лохматеньким одноклассником с шизофренией в справочке и не по-школьному заёбанными, почти старческими глазами. В роли бывшего коллеги по секс-рынку я парочкой словечек утешил этот голубой комочек света и убедил не лезть в петлю из-за всего дерьма. Ублюдки, что тебя снимают, мол, не стоят того, чтобы их лапы тебя определяли. А кожа регенерируется. Мальчик тогда решил, что отплатит мне такой же добротой. Конечно же, своей нежной человеческой любовью: самодельной выпечкой, милыми браслетиками и советами не закрывать своё сердце от серьёзных чувств. Такое чувство, что я какой-то магнит для синеволосиков, которых тянет стать для меня ангелом на левом плече или демоном на правом. И подобных ему экспонатов не счесть. Дети Анлу, что любят всерьёз побаловаться отношениями с людьми, явно бы позавидовали такому потоку поклонников, готовых с первого взгляда идти со мной под ручку под венец. Жаль, я не из таких. Однако людьми, как оказалось, наша городская аудитория не ограничивалась. Всё чаще среди публики я стал замечать чуваков в подозрительно безвкусных ало-розовых тряпках и с подозрительно кричащими, слащавыми манерами. Дети Глэма. Хер знает, что заставило их внезапно вылезти из-под денежного одеялка. Но на концертах их становилось всё больше, аки мошек вокруг сгнившего винограда. А вскоре они набрались наглости сунуться к нам за кулисы. Едва удержав Джи от того, чтобы тот не набил их напудренные ебальники прям с порога, я узнал об одной интересной новости из мира гламурных подонков. Как оказалось, среди жителей их Дома образовалась пока ещё небольшая, но решительно настроенная оппозиционная группировка, провозгласившая себя «Эсхатон». Те, кто собрал яйца в кулак и решил приготовить против тирании Фелда заговор, втихую спиздив его Венец Идола. Шмотки в красных и розовых тонах — их дресс-код. И наши концерты — единственное место, где ребята могут находить единомышленников и строить свои злодейские планы спокойно. О том, что их белокурая бывшая лидерша при прошлом покушении на Венец слегла от выстрела не без моей помощи, я культурно умолчал. Но идеи эсхатоновцев охотно поддержал. Всё же глэмовцы и рок-н-ролльщики — испокон веков неразлучные братья, бьющие друг другу рожи. Дети Глэма — Ян к нашему Иню, солнце к нашей луне и мраморный толчок к нашему дерьму. Ну как отказать им в помощи в возвращении к корням? О планах похитить Венец никто извне не был в курсе. Смерть их бывшей лидерши вскоре замяли так, что об истинных мотивах эсхатоновцев никто не догадался. В глазах общественности и Собратьев в частности «Эсхатон» были лишь пиздюками, агитирующими против Фелда из-за того, что бунт в жопе заиграл. Дурные и странненькие, однако безобидные. Но когда их идеи прямо со сцены стал поддерживать яростно почитаемый в узких кругах бог в лице меня, у ребят появилось всё больше последователей. В том числе и среди самый разных людей. Даже тот нечёсаный шизофреник хорошенько так поладил с новым лидером «Эсхатона». Школьник-полторашка, в потёртом свитере с кукольным бантиком на шее, и двухметровый напомаженный дрыщ в розовой шубе и с бабским именем — не дуэт, а пиздец. Хотя мелкий тот ещё в тихом омуте, как оказалось, ведь наши концерты время от времени посещал и в одиночку, с какой-то древней книженцией, а за кулисами пытался пиздеть весьма туманные словесные хитросплетения об апокалипсисе. Джи окрестил его каким-то жутким сталкером, но меня подобная компания даже веселила. Концертная рутина в переплёте с таблетками и сочинением новой музыки за эти несколько месяцев слилась в один сплошной тяжёлый наркотик, с которого мне уже никогда не удастся слезть. Остаётся только увеличивать дозу, пока она не станет летальной.***
Нашей следующей остановкой должна была стать сцена, величественнее которой только сама Арена Тщеславия. Резиденция. Весь Лукавый Нью-Йорк соберётся поглазеть на меня и мою задницу. Поистине, исторический момент для полумёртвого рок-н-ролла. Месяцы составления идеального сетлиста; подготовка самого эпатажного костюма, который должен войти в историю на десятилетия; запланированная фанами сходка на самой границе Лукавого Нью-Йорка, где соберутся как простые люди, так и местные вместе с Детьми… Всё это полетело к херам вчера, когда Джоан явилась к нам прямо на репетицию, в последний день перед концертом, и сообщила, что его придётся отменить. Причины она толком не назвала, явно рассчитывая на то, что с Хозяйкой Лукавого Нью-Йорка всё равно никто спорить не станет. В разговоре я постарался удержаться от скандала, но не скрывал своего отношения к ситуации. Я был чертовски зол на Джоан. В первую очередь из-за того, что прекрасно понимал истинную причину: Герод II в жизни бы не позволил выступить в самой Резиденции таким отбросам, как мы. Ведь Лукавый Нью-Йорк — ручная оппозиция, искусственно выращенная властью для красоты, а не настоящие борцы с системой. И пусть этот факт для многих не секрет, я до конца не верил, что это так. Вернее, не хотел. Несмотря на злые языки, во мне всё это время теплилась надежда, что покоривший меня однажды образ героини, благодаря одной лишь харизме и верности идее, на голом энтузиазме построившей свой мини-рай для каждого несчастного — не выдумка. И ещё больше бесило, что я не могу на неё злиться в полной мере. Ведь до сих пор, чёрт побери, хочу верить. Одному дьяволу известно, почему. А вот ярости Джи в тот вечер не было предела. Я скрипя зубами терпел каждый его выпад в сторону Джоан. Из последних сил сдерживался, чтобы не заехать ему по ебальнику. Не от того, что Джи ошибался, а наоборот из-за того, что был, скорее всего, чертовски прав и так нагло напоминал мне об этом. Он и Джоан — единственные, кто имеет хоть какой-то вес в моей жизни, и мне никак не хотелось между ними выбирать. Будь у меня возможность, я бы и вовсе посадил их обоих на цепь и заставил жарко трахаться друг с другом, пока сам по-господски наблюдал бы за этим с велюрового кресла, томно-томно покуривая. Но если бы цепь попала ко мне в руки прямо сейчас, я бы просто их обоих ею придушил. А следом и себя. После сна, продлившегося вплоть до обеда, уголёк злобы, к счастью, погас. Чтобы он не воспламенился снова, нужно с концами потушить его добротным алкогольным отдыхом где-нибудь вне дома. Всё равно проебать этот день ещё сильнее будет крайне сложно. На улицах Лукавого Нью-Йорка сегодня удивительно тепло как для зимы. Но в «Содоме», на который пал мой выбор, жарко в любое время года, а в воздухе круглосуточно витает карнальный гедонизм. Здесь и бар, и казино, и симпатичный отель на втором этаже для любителей уединиться с первым встречным, и даже кабаре. Полный набор для томного выходного на любой вкус и цвет. На азартные игры я сегодня совершенно не настроен. А вот на сигаретку и шоу под бокальчик лукавоньюйоркского алкоголя — вполне. Но грёбаный официант, видимо, решил внести коррективы в мои планы, ведь какого-то хрена не несёт заказ уже с час так точно. А развлекать себя выступлением очередной пышногрудой дивы под стаканчик воды — спорное удовольствие, для которого я ещё недостаточно извращён. Одни артисты в гротескных нарядах сменяют других. Я наблюдаю лишь краем глаза. Ведущий в фарфоровой маске объявляет о выходе на сцену танцовщицы по имени Мэй. От звука её имени в «Содоме» почему-то начинают греметь аплодисменты куда громче обычного. Видно, местная любимица. В центре действа — огромная ракушка, внутри которой и красуется силуэт жемчужины шоу. На черноволосой танцовщице с хитрыми раскосыми глазами поблёскивает прозрачное платье. Перья вееров в её руках ласкают изгибы тела, смолистые губы и лебединую шею. Под звуки лиры скользят ниже, словно стекающая морская пена. А вслед за этим ткань наряда уползает и обнажает миниатюрную грудь, прикрытую цветками лотоса. Мэй ступает ножкой на ряд столиков и демонстрирует кусочек танца перед носом у каждого на пути. В какой-то момент очередь доходит и до меня. Носочком она воздушно поддевает мой подбородок, но на этом касания ограничиваются. Вся хрупкая, словно крылья мотылька, точёная, как древняя статуя, лёгкая, подобно белой голубке, но пластична и хищна, будто редкая змея… Мантикора. Казалось, в любую секунду она может высунуть свой сочащийся ядом язык, выбрать жертву из зала и превратить в ужин, не прерывая танец. Первоклассная лукавоньойоркская блядь. Свет гаснет, пятиминутное представление завершается, и вновь «Содом» заполняют аплодисменты — ещё более оглушающие, чем прежде. Настолько, что я невольно их подхватываю, несмотря на то, что пришёл сюда явно не для эстетического наслаждения. В такие моменты особенно не хватает вина под рукой. Но поскольку из-за сраного официанта мне до сих пор приходится воспринимать мир на трезвую голову, я решаю смочить горло этой несчастной водой. Её глоток неожиданно обжигает горло терпким виноградным привкусом. Я смотрю сквозь стакан, пытаясь понять, в чём дело, и обнаруживаю там вместо воды насыщенную бордовую жидкость. Ещё один глоток, чтобы убедиться… Вино. Чёртово вино. Но я готов поклясться, что всё это время там была простая вода. Неужели официант решил меня ещё и разыграть, пока я глазел на шоу? Этому засранцу повезло, что сегодня я не в настроении для скандалов. С тлеющей сигаретой в руке я обвожу «Содом» взглядом. Ненароком замечаю в полумраке силуэт Джоан, которая мило воркует с импозантным мужчиной рядом с рулеткой. Бокал в его холёных пальцах, длинные локоны загадочного оттенка, в этом освещении смахивающего на цвет сакуры, ряды пышных кружев на рукавах — похоже, Дитя Романтизма, хоть и могу ошибаться. Мужчина недвусмысленно касается подбородка Джоан, со смешком целует её шею, невесомо блуждает руками по талии. Однако их беседа заканчивается довольно скоро. Джоан оставляет кофейный отпечаток помады на его щеке на прощание и берётся за поиски свободного столика. Видно, успехом они не заканчиваются, и потому решает отправиться ко мне. — Добрый вечер, Адиэль. — Её губы изгибаются в улыбке. — Не против, если я присяду? Я не перечу, хоть и не строю из себя пай-мальчика и капризно морщу нос. Но Джоан знакома с моими манерами, а потому легко считывает согласие. Плавно отодвигает стул и садится, поправив подол узкого тёмного платья, украшенного золотыми цепочками. Знает, стерва, что может вертеть мной как захочет. — Тяжёлый день? — Она подносит к губам мундштук и поджигает сигарету спичкой. — Ах, Йоанна! Ну что за приятная встреча. — В наш едва начавшийся разговор встревает чей-то щебечущий голосок. Глава общины Детей Готики. Каким-то образом я даже запомнил её имя — Кассандра. По палитре вся сотканная из снега, ослепляюще-белая от макушки до пят, но пропитанная кровью в виде вишнёвого платьица с голыми плечами, а ещё того же цвета помады и дикой розы за ухом, подвязанной чёрным бантом. Присев к Джоан на колени, она обвивает руками её шею и хлопает белыми, будто иней, ресничками, беззаботно размахивая ногами: — Пришла повеселиться? И без меня? — Ах, как я соскучилась по твоим архаичным прозвищам… Я тоже рада тебя видеть, милочка. Джоан приобнимает леди за талию. Поглаживает пальцами винный корсет, испещрённый чернильными завитками: — Прости, я здесь скорее по работе, потому тебя не приглашала. — Занимательная работа у Хозяйки Лукавого Нью-Йорка, конечно, — фыркаю я, выдыхая дым и бесцеремонно встревая в дамский разговор. — Ой, а что это за лохматый пёсик рядом с тобой? — Кассандра хихикает заливисто, почти по-детски тоненько, но даже сейчас в её голосе слышен присущий всем Детям Готики яд. — Не ты ли тот самый Адиэль, малыш? Тот, у которого заиграло шило в заднице, и он решил покорять мир жалких людишек, да ещё и своего дружка за собой потащил? — Я вижу, ты обо мне наслышана, крошка. — Я закидываю ноги на столик, совершенно не стесняясь своих рок-н-ролльных манер. Хотя и правда, как обо мне можно не знать? — А почему это у вас столик пустует? Томиться в «Содоме» без десерта и бокальчика спиртного — восьмой смертный грех! Эй, юноша! Принеси-ка нам, м-м, бутылочку красного полусладкого и четыре шоколадных фондана! Сандра ловит взглядом официанта, в котором я узнаю того самого говнюка, что уже битый час задерживает мой заказ. В одно мгновение её невинный, сладенький тембр меняется на визг летучей мыши, от которого вздрагивает не только чувак, но и я: — И побыстрее, чёрт подери, иначе вместо вина в наших бокалах будет твоя кровь! — Почему четыре, если нас трое? — А Джоан улыбается, явно привыкшая к эксцентричным повадкам своей пассии. — Ты ведь знаешь, солнце, какая я сладкоежка. — Все сладости Лукавого Нью-Йорка только для тебя, детка. — Она мажет лёгким поцелуем по щеке Кас. — И даже этот мальчик?.. Сандра переводит взгляд на меня. Хитро, плотоядно так щурит огненно-алые глазки, подведённые тем же оттенком. Ухмыляюсь ей с долей вызова: — Я совершенно не сладкий, госпожа. — А если я проверю, хм?.. Зря я, наверное, это ляпнул. Пересев на край стола, она убирает за ухо кудряшку, легонько гладит мой пах носком милой туфельки. — Мой вкус по зубам немногим, — отвечаю, но улыбка Сандры отчётливо даёт понять, что моё слово сейчас не учитывается: она в любом случае сделает всё, что хотела. — Как думаешь, малыш, эти клычки смогут прокусить твою грубую мужицкую плоть?.. Она обнажает острые, как у рыси, зубки и проводит по ним языком. Затем спрыгивает со столика прямиком на меня, седлает бедра и по-свойски кладёт руки на плечи. Едва успеваю вдохнуть, как Сандра вгоняет в шею клыки, отодвинув ошейник, и прокусывает кожу до первых капель крови. Я срываюсь на стон. Вздрагиваю и невольно сминаю в ладонях накрахмаленные кружева её юбки, пока боль не начинает таять и перетекать в томное удовольствие. Хорошо-о… — Ай-яй-яй, нехорошо обманывать даму… Ты очень вкусный, солнышко. — Можете, мх, наказать плохого мальчика за такой поганый язык, госпожа… — О нет, твой язычок наверняка окажется полезным… Шаловливо сверкнув глазками, Сандра снова, пиявка, впечатывается губами в место укуса, обрамляет его вишнёвой помадой и высасывает ещё пару капель. — Не желаешь узнать вкус своего тела, малыш? — Раз дама предлагает, то как мне отказаться?.. — ухмыляюсь, прогоняя туман перед глазами от кровопотери. — Умничка. Мне отказывать нельзя. Теперь её ладони у меня на щеках. Она вовлекает в размеренный поцелуй, вторгается языком в рот и позволяет распробовать мою же кровь на его кончике. Впервые в Лукавом Нью-Йорке я встречаю кого-то наглее меня. — Вкусно?.. — Неплохо. — Я облизываю липкие губы. — А знаешь… Бокальчик вина не испортит ни один вкус на свете! Отпив немного алкоголя, который, как оказалось, уже давно принесли, эта чертовка смачивает в нём рот и дарит ещё один поцелуй. Примешивает к нему хмельной привкус вина и голубой таблетки. Хоть она и Богиня, но гораздо больше смахивает на демоницу-искусительницу, вампиршу или древнюю ведьму. — Тут не поспоришь… — Со мной спорить и так запрещено. — Ну, знаешь, крошка, спорить у меня в крови. Не забывай, чьё я Дитя. — Знаю, малыш. Но бунтарство бунтарству рознь. — Кассандра проводит подушечкой по моим губам, пачкая маковой помадой кожу, пока я заедаю табаком всю эту приторность. — Ты — очень взрывоопасная игрушка. А такие имеют склонность самоуничтожаться по неосторожности, если рядом нет никого, кто будет тебя удерживать. — Хочешь сказать, мне нужна хозяйка, которая будет держать в узде и херачить плетью за любое непослушание? — Ну-ну, солнце, не преувеличивай. Скорее та, кто научит направлять пыл в нужное русло. Руководствоваться сердцем, а не низменными удовольствиями и мимолётными амбициями… — Кас наматывает на пальчик мою выбеленную прядь. — Я и без того слушаю только сердце. И так уж вышло, что оно из раза в раз шепчет мне наводить суеты и творить херню. — Сердце важно воспитывать. Если впустить в него настоящую любовь — не только ту, что ради голубых таблеток, но и такую, чтобы до слёз и дрожи, — то оно и перестанет тебе приказывать лезть на рожон. Ведь тогда будет, ради кого себя беречь. То, чем ты занимаешься — не любовь, а пустое чревоугодие. А ты знал, что это смертный грех? — Во-первых, для Новых Богов единственный смертный грех — быть скучными. А во-вторых, спасибо за совет, крошка, но это тело я берегу разве что для революции. Мне отлично живётся и безо всей этой земной херни. Глубинные человеческие чувства не так вкусны, не так легкодоступны и требуют слишком много свободного места в душе. А его я давно нашёл чем забить под завязку. Да и знаешь, гораздо проще жить не обременяя себя привязанностями. Завтра мне придётся потерять всё и сдохнуть в муках — и мне будет совершенно насрать. Никому не жаль. Ну не прелесть ли? — А может, ты просто не пробовал, м? Поверь, глотать таблетки, приправленные искренними чувствами, гораздо приятнее… Это не только приносит эфемерное удовольствие, но и делает тебя лучше, живее, мудрее. И это стоит любых рисков. — О-хо-х, если бы я в каждый свой одноразовый трах вкладывал искренние чувства, то очень скоро износил бы свое сердце к херам. Превратился бы в цыплёнка, которого можно раздавить одним махом. — Ах, дурачок… Твои чувства — твоя сила, а не слабость. Особенно если рядом будет тот, кто научит в них разбираться и будет спасать всякий раз, когда ты теряешь над ними контроль. — И кто будет это делать? — хмыкаю. — Неужели ты? — А почему бы и нет? — Невинный хохот. — Я вижу в тебе огромный потенциал. Такого дерзкого пёсика будет о-очень весело дрессировать! Знаешь, будь моя воля, я бы вас обоих с твоим дружком сцепила в парные ошейники на одной цепи… Такие, знаешь, с удавкой. — Ой, нет-нет, его уж точно втягивать в это дерьмо не стоит. Зря только время потратишь. — А тебя, значит, всё-таки стоит?.. Подловила. Что ж, тяну ответ ей на ушко: — Я подумаю… — У тебя для этого есть ещё полным-полно времени, малыш. — Кассандра достает из декольте визитку с витиеватым текстом на фоне алой розы и протягивает мне. — Держи. Это приглашение на нашу кровожадную готическую вечеринку. Она будет на следующий же день после открытия нового сезона Игр, так что дату не перепутаешь. Она поднимается, одёрнув пышную юбку, кружащей походкой огибает мой стул, сладенько так обнимает со спины и склоняется над ухом: — Вот там и посмотрим, насколько эта псина поддаётся приручению… — Спасибо за приглашение, — прячу визитку в заднем кармане. — Только не расстраивайся слишком сильно, если псина лишь погрызёт вам шторы и привнесёт уличную грязь в вашу изысканную обитель. — Не переживай за меня, солнце, я и не с такими зверушками справлялась. — Кассандра возвращается к Джоан и, задорно приподняв ножку в ажурных чулках, крепко целует в щеку. — Мне пора топать, кошечка. Удачной тебе работы! — Спасибо, что составила нам компанию, детка. Джоан целует её руку напоследок и ещё пару мгновений провожает глазами. А затем хохочет сквозь сомкнутые губы: — Ох, малышка… А к десерту так и не притронулась. — Ещё бы. Нажралась моей крови и нервов в качестве гарнира. Очень плотный ужин получился. — А мне показалось, вы неплохо провели время вместе. — Видимо, у меня какая-то особая мазохистская тяга ко всяким стервозам. — Ты всё ещё злишься из-за отменённого концерта? — Вы чертовски догадливы, мадам. — Я по привычке стряхиваю пепел на язык, игнорируя пепельницу. — А ты, конечно, неплохо придумала, как подлизать всем одновременно. И поддержала миф о том, что якобы оппозиционерка, дав согласие на проведение концерта, и угодила своему хозяину, отменив его якобы из-за форс-мажора. Даже я поначалу поверил. — Прекрати, Адиэль. У отмены и правда были веские причины. Я искренне хотела, чтобы твой концерт состоялся. Но кое-какие обстоятельства в последний миг не позволили. — Джоан говорит непреклонно, но меня её слова по-прежнему не убеждают. Я не поведусь на её медовый голосок так просто. — Я знаю, что в ваших рок-н-ролльных кругах все поголовно считают, что я — лишь пешка Герода II. Но тебе, как уже почти негласному лидеру вашей общины, стоит понимать, что это не так. — Да? И почему же ты ни разу не пыталась публично опровергнуть эти слухи? Так ведь считает не только шайка каких-то тринадцати отбросов, а как минимум четверть Лукавого Нью-Йорка. Неужели такой важной цаце, как ты, насрать на репутацию? Как бы пренебрежительно я сейчас ни выражался, сердце зовёт добавить последние слова мягче: — Джоан, я всегда очень тебя уважал. Даже вопреки всем сплетням, что о тебе распускают. Но ты уже не раз заставляла меня засомневаться в том, оправдано ли моё отношение к тебе и так ли неправы мои идиоты-Собратья. А теперь это… И я уже не знаю, что думать. Джоан тяжело вздыхает и опускает взгляд, подбирая слова. Наконец, посмотрев на меня так непривычно откровенно, она начинает: — Ты хочешь знать правду? Да, Лукавый Нью-Йорк полностью спонсируется царской семейкой. Но это не значит, что я лишь их пиар-проект. У меня попросту нет другого выхода. Поверь, Адиэль, мои намерения всегда были искренни. — Ты сама хоть вкуриваешь, какому риску в таком случае нас всех подвергаешь? Все противники власти в одном месте, так ещё в контролируемом лично царём. Нас прихлопнуть всех разом, как мух — раз плюнуть. — Я никогда не допущу этого. Каждый лукавоньюйоркчанин — мой птенчик, которого я любой ценой спрячу под своим крылом. Все без малого двадцать лет я стараюсь оградить царскую семью от наших внутренних дел по максимуму. — И даже свою возлюбленную царевну? Неужели у вас такая чистая любовь, что Её Высочество Саломе ни разу не лезла в твои дела? И тем более не выдавала отцу все тонкости того, что скрывает её дама сердца, м? Даже когда он сам её расспрашивал? Или хочешь сказать, Герод за столько лет ни разу не воспользовался бы такой возможностью? — Тебе и об этом хочется знать? Ах, какой пытливый юноша… — Джоан грустно улыбается. — У нас с Саломе… всё сложно. — Я уже догадался, знаешь. — Разломав фондан на своей тарелке вилкой, я кладу кусочек в рот. — Ведь у аристократов как-то не приняты свободные отношения. — Это долгая история. Джоан водит пальцем вдоль края пустого бокала и погружается в воспоминания: — Мы с Саломе познакомились ещё до основания Лукавого Нью-Йорка. Тогда жива была даже твоя мама, Адиэль. Я была совсем девочкой. Днями напролёт пелана улице, чтобы кто-нибудь из опрятных прохожих раскошелился и подбросил одну монетку в мой коробок, позволяя купить себе хотя бы леденец или заколку. Такова была судьба всех Детей Джаза в те времена. Но гораздо больше, чем золота, я жаждала одного: быть оценённой по достоинству. Я всегда знала, что мы с Собратьями намного величественнее и талантливее тех вульгарных самозванцев, выступающих на Арене Тщеславия. И то, что они там, а нам суждено навеки оставаться здесь — несправедливо и кощунственно. С рождения я нуждалась в признании. Смертельно. И вот, в один день меня заметила совсем юная златовласка, что проезжала мимо на карете. Она была настолько очарована моим пением, что, вопреки запрету родителей, осталась и проплясала вместе с со мной до самого заката. Крохотная птичка в золотой клетке… Я стала для неё спасением от отцовских тисков. Ключом к свободе. Маленьким кусочком того мира, что гораздо выше материальных забот. Саломе была первой, кто углядел во мне настоящую Новую Богиню. Она всегда смотрит на меня с поклонением, которое ценнее миллионов зрительских глаз. Лукавый Нью-Йорк стал её подарком мне. Саломе удалось уговорить отца на его создание… Взамен на то, что порой царь имеет право выдвигать некие условия, на которые я обязана соглашаться. — И что, неужели малышка Саломе боготворит тебя настолько, что готова отбросить свои дворцовые замашки? И закрыть глаза на то, что ты перетрахала половину Лукавого Нью-Йорка? Джоан издает вздох. — Дело в том, что… когда наши отношения переросли в нечто большее, я очень скоро поняла, что не умею любить так, как обычные люди. Никто из Детей не умеет. Видит Анлу, я пробовала. Множество раз. Но мы всегда будем нуждаться в любви таких же, как мы, и никакой человек не в состоянии заменить это полностью. Без таблеток мы попросту увядаем. Такова наша природа. Всякий раз я чувствую себя поистине отвратительно, когда предаю Саломе за её спиной… Но я просто не могу иначе. Не могу. И она, увы, никогда не сможет это принять. Поэтому… пусть лучше это останется для неё тайной. Я открываю рот для ответа, но все возможные слова убегают с языка мгновенно и безвозвратно, будто запалившиеся воришки. В голове они звучат хамоватым голосом Джи. И с каждой секундой он утихает, превращаясь в эфемерное эхо. Нет, у меня нет никакого желания возражать. Я хочу верить Джоан. Даже если она вновь меня одурманивает и пытается надавить на жалость своими сказочками. Я хочу позволить себе побыть наивной малолеткой с мокрыми трусами, очарованной кумиром. — Пойми, Адиэль… — Джоан опускает взгляд на тарелку и ломает пополам десерт. Не от равнодушия, а наоборот, из-за того, что разговор начинает становится слишком откровенным. — Меня саму не радует положение дел. Я не меньше твоего хочу свободы и равенства для всех Детей, но увы, это — единственный вариант, как реализовать нечто подобное. И пророчество о Мессии… Я знаю, многие считают, что оно выдумано для оправдания того, почему мы как оппозиция не предпринимаем никаких попыток борьбы, а лишь прячемся в своём самодельном раю. Но мама и правда пересказывала его мне. И я искренне в него верю. И клянусь, что когда оковы с Вечности спадут, я буду первой, кто восстанет. Мы обязательно построим новый мир, где искусство вновь будет являться высшей ценностью независимо от происхождения. Надо лишь дождаться. Её слова окончательно меня подкупают. Лишь последняя частичка сомнений заставляет спросить: — Почему ты решила так откровенно рассказать об этом всём именно мне? — У меня… — Джоан снова вздыхает и делает лёгкую затяжку. — Это нечто личное. Думаю, ты скоро сам поймёшь, почему. Хотя по моему лицу и так всё понятно, я всё же произношу: — Я тебе верю. — Спасибо, Адиэль. — Она улыбается. Как всегда, по-богемному сдержанно, но за этой завесой я вижу полную искренность. Последующие минуты разговора протекают гораздо непринужденнее. Больше никаких острых тем. Только томные светские беседы. Когда огромный солнцеподобный циферблат над сценой выдаёт чуть за полночь, Джоан бросает на него взгляд. А затем и на меня: — Адиэль… Ты свободен эту ночь, верно? — Верно. А что, есть предложения, как скрасить её остаток? Её тёмные губы тянутся в улыбке. За сотканной из полутонов мимикой Джоан не так уж просто углядеть её истинные мотивы, но мне это всегда удавалось весьма неплохо. — Что насчёт того, чтобы воспользоваться услугами здешнего отеля? — Нам вдвоём, я так понимаю?.. — Я выпускаю изо рта вуаль дыма и убираю ноги со стола. — Именно. Джоан прячет за ухом подвитую прядь. Вот же развратная мадам. Слегка приближаюсь и полушепотом грею ей губы: — Только если пообещаешь, что после этого меня не ждёт гильотина по приказу твоей златовласки. — Не переживай. Я всегда забочусь о конфиденциальности подобных делишек. Она проводит пальцем вниз по моей груди, чётенько по ряду пуговиц, томно приоткрыв кофейный рот. — Ну, тогда у меня нет ни малейшего повода отказаться… — В таком случае следуй за мной. Джоан поднимается, сжав пальцами сумочку, и прощается взглядом с едва тронутыми десертами. Одним глотком я осушаю бокал и поднимаюсь с ней на второй этаж. На ресепшене Джоан берёт для нас ключик от номера с подвеской в виде лукавоньюйоркского символа и числа на нём. По реакции портье можно догадаться, что такими встречами Хозяйка балуется едва не ежедневно. Войдя в номер с незамысловатым интерьером, изобилующим велюром, вензелями и кровавыми тонами, я сбрасываю косуху с плеч: — Симпатично тут. — Это место не изменилось ни капли со дня основания «Содома». — Джоан с растомленной задумчивостью смотрит в окно, облокотившись о раму, и утончённо изгибает тело. — Каждая царапина на изголовье кровати хранит в себе отдельную историю… — И все эти истории весьма непристойного характера, я так полагаю? — Берусь расстёгивать пуговицы на чёрной рубашке. Джоан меня прерывает: подходит ближе и толчком в грудь валит на кровать. — Преимущественно. Она склоняется надо мной, подушечкой пальца ведёт вдоль ряда шипов на ошейнике. Под её кошачьим взглядом я словно слышу, как она вживляет в голову приказ оставить ей возможность раздеть меня самостоятельно. Я подчиняюсь. Джоан целует шею мягко и шелковисто, словно кисть ласкает полотно. Попутно неспешно лишает меня одежды. Я иду на поводу у желания ответить куда более страстными прикосновениями, но она по-хозяйски вжимает моё запястье в кровать, останавливая. Оставив меня в одних только сетчатых колготках, ни капли не скрывающих отсутствие белья, Джоан отстраняется губами от тела. Плывущей, мучительно неторопливой походкой она приближается к сумочке, оставленной на пуфе, и достаёт оттуда ленту. — Ты не против, если я немного с тобой поиграюсь?.. — Её голос звучит та-а-ак маняще, что шанса отказать нет и в помине. Новая Богиня, сука. Потому я лишь завороженно киваю, словно под гипнозом. Джоан нежно связывает мои руки за спиной. Похоже, прикасаться к госпоже мне по-прежнему запрещено. Она оставляет на щеке будоражащий поцелуй и покидает с возникшей волной мурашек. Подойдя к столику с ажурным зеркалом, прямо напротив кровати, опирается на него ладонями, прогибает спинку, покачивает бедрами в медленном танце и убийственно стреляет медными глазками из-за плеча. Отражение демонстрирует всё, до чего не дотягивается взор: ключицы Джоан, её чувственную шею. И меня, беспомощно голого, разлёживающего на кровати со скованными руками и любующегося каждым сантиметром тела Хозяйки. Джоан расстегивает молнию на спине и даёт платью соскользнуть с тела, обнажив точёный силуэт. Полупрозрачная ткань белья едва что-то скрывает, ещё сильнее пытая невозможностью прикоснуться. Запрокидывает голову назад, поддевает резинку трусиков и стягивает их медленно-медленно. Она будто находится на сцене, а я — её самый преданный зритель. Предстаёт в одних чулках и украшенных цепочками перчатках. Со сладко приоткрытыми губами оглаживает руками каждый изгиб. Сливочная кожа под лучами отельной люстры выглядит ещё более благородно бледной, оттеняя пудровый румянец. Настоящая Богиня. Остальные Боги, будь то Старые или Новые, достойны лишь зацеловывать её безупречные ножки. Я стараюсь быть послушным мальчиком и совладать с возбуждением, но то и дело сжимаю кулаки за спиной и покусываю губы. За слоем алой помады не видно, как они полыхают. Как только Джоан завершает своё импровизированное шоу, в её руках возникает ещё одна лента. Ею она завязывает мне глаза, и заставляет окончательно прилечь на кровать. Теперь остаётся довольствоваться лишь воображением, воссоздавая в нём бережно запечатлённый образ Джоан. Её одурманивающий медовый парфюм заменяет мне воздух. Узкие ладони блуждают по телу. В пелене этих касаний чувствую, как палец Джоан обводит вышитое на груди сердце. За прошедшие месяцы я едва о нём не позабыл, хоть и продолжал скрывать от посторонних глаз. Но это уже скорее было делом привычки. Ни одна лилия больше не расцветала окрасом, а никакие прикосновения к коже не жгли. Кроме одних — касаний пальцами, будь то своими или чужими. Я открываю рот в несмелой попытке предупредить Джоан, но она, похоже, и не собирается этого делать. Просто гуляет ногтем вдоль контура. Словно знает… Огладив ладонью затвердевший член, она неспешно седлает меня и начинает двигаться. Попутно дарит тягучие и сладкие, словно карамель, поцелуи. Я покорно принимаю ласки Хозяйки, выдыхаю всё более шумно. Всякий раз, когда тянусь притронуться губами к телу, она только подносит палец к моим устам и продолжает своё дело. Сегодня главная она и только она. Что ж, я не против. Неожиданное касание обжигает грудь. Ещё одно. И ещё. Плеть. Негрубая, но с каждым ударом побуждающая мелко вздрагивать и выдыхать ритмичные, писклявые стоны. Таблетка томит язык. Сладкая, с лёгкой пряной горечью, будто жжёный сахар. Не голубая. Я больше не в силах её держать. Кровь жаждет новую дозу. Приоткрыв рот, я бессловесно молю снять таблетку с языка. Пробежавшись воздушной дорожкой из поцелуев (ровно двенадцати) вверх по шее, Джоан наконец поднимается к губам. Проталкивает любовный наркотик мне в рот и одновременно забирает предназначенный ей, едва соприкасаясь языками. Из губ Джоан с каждым движением бёдер вырываются всё более откровенные, глубокие стоны, обрамленные бахромой сбивчивого дыхания. Мне остаётся разве что представлять, как прекрасно её лицо в этот момент. Она не позволяет ни наслаждаться видом её тела, ни ублажать в ответ. Лишь беспомощно извиваться в экстазе. Будто хочет устроить пытку даже действуя столь нежно. Или боится пересечь черту, известную одной только ей. Чёрт знает этих железных дам. Последнее соприкосновение губ. По-прежнему едва ощутимое, но для тела, балансирующего на грани, это становится последней каплей. Как только очередная таблетка проскальзывает в её горло, Джоан опаляет уголок моего рта стоном и в порыве оргазма проводит ноготками по груди. А в следующий же миг, освободившись от оков в виде давней привычки никогда не кончать раньше партнёра, хриплый стон экстаза выдыхаю и я. — Игра окончена, — звучит голос Джоан. Нежная рука стягивает повязку с моих глаз и, проникнув между телом и постелью, распускает бант на запястьях. — Я выиграл?.. — ухмыляюсь. — Как минимум не проиграл. Уже успев одеться, она зажимает сигаретку между губ. Даже сейчас мне не позволено вдоволь налюбоваться её голеньким телом. — Так неинтересно. Я поднимаюсь и потираю затылок, чтобы взбодриться. Подбираю с пола косуху, сам достаю из её кармана сигарету, сажусь на пол, прислонившись спиной к стене, и закуриваю. Дым разбавляет приторную смесь дамских сигарет и медового парфюма Джоан. — Возможно, в следующий раз игра пройдёт по твоим правилам. — Она с кокетливой, но всё ещё сдержанной, гордой улыбкой надевает обратно туфли. Присев на подоконник, флегматично разглядывает вид Лукавого Нью-Йорка, утопающего в ночных огнях. Спустя время Джоан оборачивается и смотрит на меня с какой-то несвойственной заботой: — Не желаешь остаться? Номер всё равно снят до утра. — Не-а, благодарю. Помпезный содомский шик сегодня выжал из меня все соки. Пора дворняге поваляться в родной грязи. — Как пожелаешь. — Проследив за тем, как я одеваюсь, она выдыхает завесу дыма. — Тогда хорошего вечера, полагаю? — Скорее уже утра, хех. Но спасибо. — Я убираю с лица выжженные, как солома, пряди и покидаю номер. — Тебе тоже. — Береги себя. — Что-то в её голосе в этот момент звучит почти неузнаваемым. Но я уже не придаю этому значения. Барочные улочки припорошены слоем первого снега. Такси в это время суток в Лукавом Нью-Йорке раздобыть трудно. Проще пройти эту дорогу пешком. К счастью или нет, она ведёт через самый заброшенный и тихий участок района. Окраина. Граница с внешним миром. Где-то неподалёку у моих поклонников сегодня была назначена фан-сходка. Состоялась она или нет, а может, уже завершилась — чёрт его знает. Если бы не дьявольская усталость, я бы даже попытался заглянуть, чтобы в случае чего сделать детишкам приятный сюрприз. Надеюсь, они и без того от души повеселились. Как минимум, место им досталось чудное. Где всегда пахнет влажной пылью, туманом и спокойствием, а вдоль обочины вопреки всем законам природы почти круглый год цветут незабудки. Краем уха слышу, как в тишину врываются приглушённые звуки ругани, плача и переломанных костей. Без малейших раздумий я спешу отыскать их источник. Остановившись в переулке, откуда грохот особенно слышен, осторожно выглядываю из-за стены заброшенной пятиэтажки. Где-то далеко, но словно и совсем близко мельтешат силуэты. Несколько огромных мужланов избивают дубинами группу молодёжи. На мужиках — полицейская форма, на ребятах — пёстрые шмотки в красно-розовых тонах. Эсхатоновцы?.. Я уже готов было вмешаться и броситься в самую пучину, чтобы засунуть эти уёбищные дубины их владельцам куда поглубже. Но меня останавливает какой-то раненый мальчишка, ползущий как можно подальше от побоища: — С-стой… Не… Кхг… Не н-надо… Я узнаю его. Эти нежно-голубые волосы, пропитанные сейчас грязью и кровью, эти самодельные браслетики… Мой концертный ангелок. Перед глазами невольно пробегают наши закулисные посиделки. Всегда почти что смехотворно ванильные и невинные, но полные искренности. С его безделушными подарками и рассказами о том, как отгрёб от школьного хулиганья за крашенные ногти. Что-то в сердце легонько щемит. Эсхатоновцы убегают кто куда, и я вижу, как их главарь в легендарной розовой шубе жеманно кроет матом всех и вся, приложив к лицу окровавленную ладонь, и молниеносно скрывается из виду со своим любимым лохматым школяром на руках — хрен знает, живым, мёртвым или просто раненым. Кто мог — уже сбежал. Кто не смог — тем уже никак не помочь. Одна надежда — попытаться спасти хотя бы малыша. Я беру его на руки и поспешно бегу к безопасной территории у обочины. Опустившись на колени, осторожно укладываю голову малого на землю. Мягкие голубые волосы рассыпаются по заснеженному незабудковому полю, словно становясь его частью. На месте гла́за у мальчишки неузнаваемая каша, обильно сочащаяся кровью. Он едва дышит, беспомощно прикрыв оставшийся глаз. Периодически откашливает кровь. Я пытаюсь повернуть его голову, чтобы ненароком не подавился, но тело парнишки уже едва поддаётся. Последние проблески жизни покидают его личико. Мысли нервно скачут в голове, словно грёбаные зайцы. Нигде поблизости нет ни врачей, ни любой другой живой души, ни телефонной будки — район наглухо заброшен. А времени почти не осталось. И я понимаю, что ничем не могу помочь. Я хлопаю мальчика по щеке, чтобы держать в сознании. Хоть и знаю, что уже зря. На его запястье виднеется тот самый парный браслетик, что он старательно сплёл для меня уже на втором концерте. Вдруг вспоминаю, что среди десятков украшений на моей руке сейчас висит такой же. С того момента я его так и не снимал. В необъяснимом мимолётном желании я переплетаю с малышом пальцы, провожая его в последний путь. Он замечает это. Как и фенечку на моём запястье. Из последних сил пытается сжать мою руку в ответ, едва пошевелив худенькими пальцами с крашенными в голубой ногтями. И улыбается. Так же ярко, как всегда. В какой-то момент, как будто бы во мне есть совесть, меня окутывает непривычный, навязчивый стыд. За то, что его наивные советы открыть своё сердце для чувств всегда воспринимал с ироничной усмешкой. И за то, что так и не запомнил его имени. В голове отложилось лишь то, что оно означало «небо». Удивительно, каким точным было это имя, даже несмотря на то, что малыш был всего лишь человеком. Не все Дети могут похвастаться подобным. В том числе и я. — Уже слишком поздно. Голос разрезает тишину. Обрамленный бесчисленными слоями эха и приглушённый, словно звучащий из-под воды. Женский. Я уже почти успел его позабыть… Фигура Анлу озаряет меня глазовыедающим светом. Волнистые узоры всех цветов радуги гуляют по Её целиком обнажённому телу, превращая в вырезьбленную из опала статую. Вместо кожи словно павлинье оперение. В Лукавом Нью-Йорке с этим обликом знакомы многие. Особенно те, кто любят подобно мне ужираться таблетками до тошноты. Госпожа Психоделика. И снова эти злоебучие пластмассовые крылья за спиной. Мой грёбаный ангел-хранитель, делающий из каждой нашей встречи астральную пытку. Но, к счастью, на сей раз Её божественная аура едва на меня воздействует. В относительно здравом рассудке я наконец спрашиваю: — Что происходит?.. — Сегодня самый канун праздника открытия нового сезона Игр Святых. Чтобы быть уверенным, что он пройдёт гладко и без происшествий, царь отдал приказ очистить улицы от радикалов, а вместе с тем и запугать «Эсхатон». Стражи порядка знали, что сегодня они соберутся полным составом на встрече твоих поклонников. Этот мальчик лишь попал под горячую руку. Я ожидал гораздо менее приземлённый ответ. — Неужели царь стал насколько ссыклом, что уже в обычных малолетках-неформалах видит угрозу? — «Эсхатон» обрёл много последователей благодаря твоей поддержке. Твоё слово значит больше, чем может показаться. Старые порядки неумолимо слабеют. Каждое легчайшее дуновение на карточный домик системы может стать ведущим к революции. Мир рушится. — Да уже, похоже, давным-давно, — хмыкаю я. — Почему среди всех Ты рассказываешь об этом именно мне? На кой ляд Ты меня преследуешь? И, в конце концов… Кто Ты, мать его? В руке Госпожи из пустоты образовывается позолоченный кубок, наполненный водой. — Притронься. — Она протягивает его мне, и я несмело подчиняюсь. После касания к узору вода начинает на моих глазах насыщаться кровавым цветом. Я поднимаю на Госпожу вопросительный взгляд. — Пей. — Анлу подносит кубок к моим губам. В ноздри проникает терпкий запах вина. Глоток…***
Пустота. Вновь. Я всё ещё кружу с Вечностью в непрерывном танце. Кажется, словно с моего рождения прошло как минимум пару эонов. И каждый из них я провёл в этом вальсе. Коврище из алых роз под Её ногами не имеет конца. Нет больше ни клетки, ни увешанного цепями замка. Ни единой ограды. Анлу всё так же порхает над их полем, пролетая бледной кометой в моих руках. Невесомая и бесконечно свободная. Вспышка. Молниеносная, неосязаемая. И словно одна из данных нам с Ней вечностей только что подошла к концу. Танец завершён. Анлу лебёдкой прогибается в моих руках и вмиг теряет силы. Розы, окружающие Её обнажённое сердце, прорастают грубыми стеблями, что обвивают глаза, — то ли лента, то ли порочный кровавый нимб, — впиваются длинными, как гвозди, шипами. Густые алые водопады стелются по волосам. Ступни, покрытые отпечатками губ, отрываются от земли. С них тонкой нитью стекает кровь. Рубиновую влагу невозможно было распознать среди россыпи пёстрых следов поцелуев. Но она была там всегда. Её капли падают на девственные лепестки роз, обвитые шипами. Каждый из них отпечатался глубокой раной на Её ногах. Лицо Вечности приобретает новые оттенки белого, недоступные земному глазу. Лишь красные губы продолжают шевелиться: — Меня принудили на потеху человечеству стоять на пьедестале из самых красивых и самых изувечивающих цветов. И покинули. Невольную, истекающую кровью, запертую в собственной плоти. Уже множество лет каждый восход солнца отнимает у Меня по капле жизни. До того, как запас её окончательно иссякнет, остались всего три лунных цикла… На миг Она вздрагивает. Так уязвимо, хрупко и так по-человечески. Как рыбка на берегу. От былого божественного величия не осталось и следа. — Только Мессия Меня спасёт… Только Он сможет разрушить неприступную клетку. Станет благословением и проклятием, целительным ядом и праведным огнём. Тот, кто отдаст тело Своё во имя грехов Братьев и Сестёр. Кто одним взглядом будет совращать, а касанием превращать воду в самое пьянящее вино. Тот, чей пыл снесёт старые порядки до последней пылинки. Тот, чьё искусство окажется самым смертоносным. Когда каждый прожитый Им грех расцветёт лилией на сердце, выплеснется вечным порицанием и кровопролитной раной, вонзится кинжалами в каждый цветок на Его груди… Тогда их священными лезвиями Он разрубит золотые цепи, сковывающие Моё тело. Орошая кровью Арену и жертвуя бременем жизни земной, Он позволит Мне сойти со сплетения шипов. Даст волю каждому достойному Ребёнку прикасаться к Вечности и погибнет в Моих объятиях, оставив последний кинжал Мне. Тот, чья жизнь утопит мир в огне и на чьих костях из пепла взрастится новый…***
Я со свистом вдыхаю воздух, словно вынырнув из-под воды. Тело дрожит в ознобе. Даже сквозь эту ебанутую лихорадку помню о каждом мгновении, что только что пропустил через себя. Едва подвластными мне руками я расстёгиваю пару пуговиц рубашки. Чтобы убедиться, что не спятил окончательно. И что моя догадка верна… Задеревенелые ладони пытаются прикоснуться ко швам на груди. Госпожа делает это за меня. Водит худыми опаловыми пальцами по коже, а я не успеваю выдавить из себя хоть стона предостережения, как понимаю, что Её касания совершенно безболезненны. Потому лишь поднимаю на Неё взгляд с дурноватой гримасой, полной смятения, неверия и судорожного ожидания подтверждения. — Ты — Мессия, Адиэль. — Её ладони тёплые и мягкие, подобно эфиру. Она поглаживает моё полурасцветшее сердце со взглядом смиренной матери, утешающей своего смертельно больного ребёнка. — Ты был рождён, чтобы гореть. Тебе всегда было это известно. — Подушечка пальца прикасается к моим губам и проводит вдоль, будто вырисовывая на лице улыбку. — Эти слова навеки застыли на твоих устах. Я сглатываю, проталкивая застрявший в горле терновый ком: — Почему именно я?.. — Сегодня день, когда минул ровно двадцать один год со смерти твоей матери. Из всех Детей Рок-н-Ролла ты — последний, кто всё ещё носит с собой воспоминания о Ней. Анлу костяшками стирает с моих щёк слёзы, которых нет, хотя кажется, словно они уже давным-давно осели в носоглотке. Но все знают, что боги рок-н-ролла не умеют плакать. Госпожа протягивает мне книгу. На её обложке символ Лукавого Нью-Йорка сияет неземным светом, под стать настоящему солнцу. В его центре размещён пустой глаз, напоминающий тот, что красуется на наших ошейниках. Выпуклый, ослепительно белый и будто живой. — Эта книга укажет тебе путь и даст ответы на все вопросы. А если на какие-то ответов здесь нет — значит, время ещё не пришло. Я листаю страницы хаотично и неосторожно, едва не надрывая края и не вчитываясь ни в одну строчку. — А если я откажусь? Что, если утоплю эту писанину в огне и продолжу жить, как ни в чём не бывало? И буду с сигаретой в руках наблюдать, как за окном мир распадается на части… Захлопнув книгу, я пытаюсь говорить ровно и даже слегка дерзко, однако волнение искажает голос до неузнаваемости. Странно, но мне совершенно непонятно, что его вызвало. Смерть? Я не боюсь умереть. Мне нечего терять. То, что мне выпала судьба погибнуть ради изменения мира? Но где тогда обещанная эйфория?.. — Посмотри на него. — Госпожа нежно смахивает снег с щёк безымянного для меня мальчика с волосами цвета неба, чьё лицо уже осквернил поцелуй смерти. — Он любил тебя. Он искал спасение в тебе, твоём голосе, твоих словесных хитросплетениях и заявлениях. И нашёл. Ты сохранил ему жизнь. Но в итоге её отняли те, кто из последних сил пытается удержать в целости шаткую крепость старых порядков. И это лишь начало неминуемого конца. Разве ты не желал, чтобы он был счастлив? Не ради этого ли ты всегда уделял ему время за кулисами, порой даже отказываясь ради этого от более привычных и развратных развлечений? Сколько ещё таких, как он, пострадает на этом пути? Она охватывает ладонями мои пылающие щёки. Так тепло и чувственно, что на какой-то миг я и правда поверил, что передо мной мама. — Благодаря твоей жертве откроются врата для нового мира. А ты и сам знаешь тех, кому под силу его построить. В нём не будет ни беспочвенной ненависти, ни несправедливости, а все Дети будут равны вне зависимости от их матери. Разве ты не об этом мечтал? Разве не хотел стать величайшим богом рок-н-ролла? Я не отвечаю. Дышу так тяжело, будто лёгкие каменеют. И сквозь туман в голове понимаю, что Госпожа чертовски права. Да, я хочу этого. Хочу простого счастья для тех покинутых жизнью отбросов, влюблённо и преданно глазеющих на меня со сцены. Хочу, чёрт побери, увидеть Джоан, с поцелуем Вечности на губах напевающую вдохновляющие речи на самой Арене Тщеславия и с горящими глазами ведущую миллионы к новому миру. В конце концов, хочу сгореть ярче всех. Благо Госпожа понимает каждую мою мысль без единого слова. Оттого приближается к лицу, мягко подняв мой подбородок, и гипнотизирующе шепчет: — Первым твоим шагом будет собрать всех, с кем готов вместе идти в этот бой, и предложить стать твоими последователями. Расскажи им всё. Не бойся демонстрировать эту книгу в качестве доказательств. И напоследок — поцелуй. Невесомый и короткий, но словно длящийся вечность. Первый, на который я иду со знанием, к чему в итоге всё это приведёт. Когда открываю глаза, Госпожи поблизости уже не оказывается. Как и мёртвого мальчишки. Кажется, меня перекинуло в другой конец обочины. Я опускаю взгляд на вышитое сердце. Ещё одна лилия на нём расцвела. Зелёная. На один шаг ближе к пучине.***
Наконец-то, блядь, я дома. Слишком много херни навалилось за один день. Даже по моим меркам. Переступив через порог, я на автомате закуриваю и бросаю взгляд на Джи, который мается с гитарой, сидя на подоконнике. Он не меняется. — Снова бренчишь? — А что ещё делать-то? Концерт ведь улетел в пизду. — Его злость ещё не утихла. Скорее всего, что-то даже разожгло её с новой силой. — И тебе до сих пор не похуй? Давно пора бы забить на это болт. Мы не в силах ничего изменить. Я расстёгиваю косуху, незаметно достаю из-под неё данную мне свыше книгу и прячу в тумбе. Нет ни сил, ни желания рассказывать Джи обо всём прямо сейчас. Потом. Всё потом. — Да ты хоть знаешь, из-за чего эта хуйня произошла?! — Да, что-то явно разозлило его вновь. — Из-за чего же? — Хмыкнув, я с сигаретой в зубах падаю на кровать. — Пока ты полдня дрыхнул, а остальные полдня бухал с содомскими шлюхами, в Резиденцию явился погостить сам грёбанный царь! Он, видите ли, проводил там закрытый приём, где отобрал какую-то узкоглазую пиздень танцевать для него на открытии Игр! Поэтому в Резиденцию сегодня никого не пускали. Так вот какие условия приходится периодически выполнять Джоан… — Узкоглазую? Не Мэй ли случайно? — Я сонно тру глаза. — Теперь понятно, почему ей сегодня в «Содоме» так аплодировали, хе. Охрененное достижение для девчонки. А я, как обычно, проебал все новости… — А тебе, я смотрю, совсем похуй, да? Сегодня в Лукавый Нью-Йорк пускают царя, а завтра ему докладывают, что здесь живут и спокойно себе творят рок-н-ролльщики, и всех нас гонят на гильотину! Ты об этом не думал, не? — Мх… Сейчас я совершенно не в состоянии о подобном размышлять, знаешь. — Когда ты успел так изъебаться в «Содоме»-то? — Джи продолжает изображать злость, но я прекрасно понимаю, что сейчас она уже от и до напускная. — Опять трахался с кем-то, что ли? — Нет, блядь, всю ночь дискутировал об истории кабаре. Я лениво склоняю голову набок. Неосознанно смахиваю волосы с шеи. Кажется, Джи замечает полыхающий на ней укус. — Уже вижу, что ночь была пиздец жаркой, хе. — Он наконец откладывает гитару в сторону и, пересев ко мне на кровать, щекочет его пальцем. — Это кто тебя так погрыз? — Да так… Кассандрой её вроде зовут. Та, что Детьми Готики заведует. — Тогда понятно. У неё клыки дай боже… Пока дым выплывает изо рта, Джи притягивает меня к себе и слегка прикусывает и без того истерзанную кожу: — Обожаю, когда от тебя несёт всякими блядями вперемешку с дешманскими сигаретами и дорогим пойлом. Это что-то настолько… твоё, что ли. Хер знает, как ещё сказать. — Ради тебя сегодня даже не пойду в душ. — Я перебираю пальцами волосы на его затылке. Как же быстро улетучивается гнев Джи рядом со мной. — Ой блядь, как будто иначе ты бы пошёл! Тебя заманить помыться можно разве что трахом в ванной. — Как и тебя. Я чудом нахожу в себе силы повернуться на бок и краду синюю таблетку с языка Джи. Неторопливо, подолгу не отлипая. Но спустя какое-то время, что-то учуяв, он резко оттлакивает меня кулаком в грудь: — А я смотрю, тебя сегодня облизывала не только Кассандра, да?! — Хе, а что, имеешь что-то против? — криво ухмыляюсь. — Мы вроде как оба вольные дворняги. — Думаешь, до меня не дошло, чьи это духи? Эту медовую вонь, от которой глаза нахуй слезятся, весь Лукавый Нью-Йорк знает! То есть сначала эта сука отменяет наш концерт ради того, чтобы старый хуесос, которого в Лукавом Нью-Йорке вроде как принято считать главным врагом, пришёл сюда поглазеть на девок, а потом ты ещё и позволяешь ей себя лапать?! — Блядь… — Закатываю глаза. — Началось. Мне повторить? Я только сейчас узнал, что Джоан сегодня приводила куда-то там Герода. Звучишь словно ревнивая баба, Джи. — Да давно уже известно, что она та ещё продажная шкура! Среди всех наших ты единственный еблан, кто до сих пор ведётся на этот образ бравой оппозиционерки. Все знают, что Джоан с царской семейкой на пару лишь пускают нам пыль в глаза. — Завали уже ебальник, а. Никакая она не продажная. Джоан приходится порой идти на уступки перед властью, чтобы Лукавый Нью-Йорк не снесли к херам, но это не значит, что она целиком их проект. Просто иначе никак. Вкуриваешь? — Это она тебе такое напиздела, да? А ты опять повёлся. Когда ты уже разуешь глаза и перестанешь верить в эти сказки, Адио? — Какое тебе дело? Хочу и ведусь. В конце концов, даже если я и ошибаюсь, то имею право побыть наивным дурачком, доверяющим каждому слову своего кумира. Есть в этом своя романтика… — За твои ошибки придётся расплачиваться нам всем! Она же просто втирается тебе в доверие, Адио. Ты ж ещё свежий, хуй в глотке ещё не застрял. И Джоан знает, насколько охуенн опасным ты можешь быть, если раскроется, что она такая же царская подстилка. А так вон, приручила единственного, у кого хватило бы яиц выступить против, когда она начнет уже открыто подлизывать старому обмудку, да ещё и потрахивает вдобавок! — Ты не заткнёшься, да? — Выдыхаю дым ему в лицо. — Знаешь, меня твой вечный нонконформизм в жопе уже доебал. Я знаю, что делаю. — Да нихрена ты, похоже, не знаешь! Тебе мало того, что происходит уже? Будешь ждать, когда старый хер сунется уже не просто в Резиденцию, а на наши концерты?! Да, Джи точно не уймётся. А я совершенно не намерен слушать его пиздёж. Ни сейчас, ни когда-либо. — Просто заткнись, — шепчу я, потушив окурок об язык, и впиваюсь поцелуем в шею. Терпким, грубым, наглым, собственническим. Всё как любит Джи. — Бля-ядь… — Он жмурится, пытается сопротивляться, но тело едва поддаётся. А я продолжаю. Кусаю его ключицы, вонзаю ногти в спину. Даю понять, что не потерплю никаких возражений. С концами повалив его на кровать и вдавив запястья в матрас, я до красных полумесяцев сжимаю его челюсть и проникаю языком в рот. Джи легко ведётся на этот трюк. Его всегда можно было заткнуть таблеткой. Он никогда не в силах противиться моим нахальным губам. А я всегда бесстыже этим пользуюсь. С каждым мгновением Джи протестует всё менее уверенно. А чтобы уж точно заткнуть его хотя бы до утра, я лезу ему в трусы и начинаю дразнить член. С точностью профессиональной шлюхи нащупываю самые чувствительные места, заставляю выдыхать стоны прямо мне в рот. Да, вот теперь он точно не устоит. Как я и ожидал, Джи хватает ненадолго. Он никогда не умел сдерживаться. Чувствую, как он выдыхает последний стон и окончательно обмякает в моей крепкой хватке. — Какой же ты, блядь, ёбаный мудак… — единственное, что ему хватает сил прошептать. — И за это ты меня так любишь, правда?.. — Я улыбаюсь по-идиотски томно, прикасаюсь кончиком носа к щеке Джи, выкручиваю на максимум амплуа обольстительного дурачка. Я знаю, как его это злит. Злит, ведь он всегда на это ведётся. Сонливость как рукой сняло. Мотнув головой, чтобы полностью взбодриться, я сажусь на край кровати и закуриваю последнюю сигарету в пачке. Даже не оборачиваюсь: — Передай Петре, чтобы завтра собрала всю нашу общину в комнате для тайных тусовок в Резиденции. Есть один важный повод. Выдохнув дым, я таки поворачиваю голову и улыбаюсь невозмутимо легко. Да, я знаю, что ты сделаешь всё, что я скажу. Даже если для этого придётся отдать жизнь. Ведь живёшь исключительно сегодняшним днём. Влюбленный еблан. Ты никогда меня не бросишь, Джи.
