Блаженный Сын Рок-н-Ролла

      Мы впервые собрались за одним столом. Я, Джи и ещё одиннадцать придурков, с которыми я либо едва знаком, либо вижу впервые. Хотя, казалось бы, последние Дети Рок-н-Ролла должны быть объединены против всего грёбаного мира и жить, слившись в единого паразита. Но в нашем прокуренном рок-н-ролльном организме большинство органов давно отказали. Сколько из них осталось пригодных для жизни — мне, как самопровозглашённому мозгу, сегодня предстоит узнать.        Плотной шторы явно недостаточно, чтобы отгородить остальную Резиденцию от матерного шума-гама, сочащегося из нашей тайной комнаты. Ребята увлечённо пропитывают воздух табаком, травкой, давятся луковым хлебом, развратно целуются и распивают лукавоньюйоркское бухло, а я, закинув как всегда ноги на стол, сижу на самом почётном месте во главе пиршества. Рассматриваю малознакомых мне ребят, покуривая сигарету. Множество столь невзрачных ебланов, что ничего, кроме ошейника, не говорит об их происхождении. В лицо, помимо Петры, Джи и извечно обдолбанного Андреа, узнаю лишь двух. Первая — кажется, Нателла, золотозубая деваха в белом платье с кровавым узором, постоянно выёбывающаяся своим умением подбрасывать и ловить золотистый нож, не отрубив себе ни одной фаланги. И второй — Теом, мужик с отсутствующим пальцем и кучей перстней на оставшихся, который всякий раз вступает в отчаянную дискуссию, что бы ты ему ни заявил. Компания уже не внушает доверия. И всё же я должен сделать то, ради чего собрал здесь этих говнюков.        — Чуваки, а теперь время самого важного. — Все так или иначе переводят взгляд на меня. Для большего привлечения внимания я поднимаюсь с кресла. — Мы здесь не только ради бухла и траха собрались.        — Удивительно. Ради чего мы ещё можем собраться вместе в одном помещении? — хмыкает Петра.        — Например, для спасения мира, — отвечаю так, будто это всё равно что катку в пляжном волейболе сыграть. Выданное мне самой Анлу священное писание я до утра перечитывал в холодном и горячем поту. Достаю его теперь из-под задницы и заношу над головой, демонстрируя всем. — Знаете, что это?        — Та самая срань, где расписаны сказочки Джоан о Мессии, который сдохнет на Арене ради освобождения Вечности? — комментирует Теом. Как и стоило ожидать, он — в любой жопе затычка. — Мало того, что с каждым годом верующих в эту хуету становится всё меньше, так рок-н-ролльщиков ещё и в целом испокон веков в ряды её адептов не пускали! Видите ли, эта секта лишь для лукавоньюйоркской элиты. Нахуй ты нам это раздобыл?        — Знаешь, впервые в жизни я согласна с этим языкатым уёбком, — говорит Петра.        — А если я вам скажу, что пророчество — правда? — Теперь чувствую, как Джи втихаря дёргает меня за штанину и шепчет: «Адио, ты ебанулся?..». — Знаете главную деталь, как обознать Мессию?        Присев обратно, я раскрываю книгу на нужной странице и передаю в руки Петре. Прошу зачитать слова, выведенные золотом. Она нехотя выполняет:        — «…И встретит однажды вестник самой смертоносной стихии, последний, кто ещё память о матери лелеет, свою Хранительницу. И будет Его грешное искусство руками Матери вышито на груди сердцем, лилиями цветущим. И с каждым смертным грехом Его будут они распускаться красками от поцелуев Матери-Хранительницы с крыльями обманчивыми. И всякий раз, когда что-либо чужое или, наоборот, что-то слишком родное попытается залезть в сердце Его, плоть будет терзать невыносимая боль…»        Гости смотрят с тихим недоумением. Все, кроме Джи. Ему явно удалось сложить всё, что лицезрел за эти месяцы, в единую картину. И в подтверждение его догадки я снимаю цветастую майку-сетку. Четыре лилии на груди уже расцвели.       — И ты предлагаешь, чтобы мы поверили в эти фокусы, что ли? Держишь нас за долбоёбов? — вновь встревает Теом. — И как, долго эта херня у тебя заживала?        — Я не такое уж дурачьё, знаешь. И вкуриваю, что для убеждения этого маловато. Но есть кое-что, что подделать уже нельзя…       Я переворачиваю страницу книги в руках Петры и взглядом прошу зачитать снова. Она закатывает глаза, но не перечит:        — «…И по воле Его будет вода прекращаться в самое пьянящее вино, да не простое, а благословлённое божественной волей. Всякий, кто сделает глоток кровавого нектара, навеки скрепит с Мессией свою душу. Возьмёт на себя бремя вернейшего последователя, ученика, вестника воли Его. И если достигнет Он конечной цели своей — будут ученики Его награждены бессмертием вплоть до первого дня, когда взрастится новый мир. А если подведёт Он божественный замысел — каждый утонет в огне в чудовищных муках вслед за Вечностью погибающей…»        Я тем временем успел подготовить графин с водой, и, как только Петра затыкается, прикасаюсь к нему пальцем. Сосуд наполняется крепким, кроваво-алым вином. В сопровождении по-разному поражённых взглядов, во многих из которых всё ещё читается неверие, я заполняю священным алкоголем серебряный кубок и подношу к лицу Петры, чтобы добротный, перечно-пряный аромат окончательно её убедил. Она тут же кривит нос от резкого амбре и отталкивает его в сторону.        Пауза. Пару мгновений слаборазборчивых перешёптываний. Судя по интонации — сперва настроенных слегка скептически, но вскоре всё же уверовавших. По крайней мере, большинство из них. И только Джи так несвойственно для него не произносит ни слова.        — И что ты собираешься нам предложить, Мессия недоёбанный? — Петра отодвигает книгу с сияющим глазом на обложке.        — В писании всё решено за меня.        Обратно закинув на стол ноги, выкладываю план:        — До начала Игр Святых всего пару дней. Музыканты начнут сражаться там через месяц. Единственный для нас способ туда попасть — через Теват.        — Теват? А ничего, что там за один-единственный счастливый билет на участие в Играх сражаются тысячи? Туда допускают даже людей! Или ты так уверен, что среди всех тех оболтусов окажешься самым пробивным? Будешь ножками размахивать, как на шесте, чтобы всех противников раскидать, что ли?        — Я Избранный. А этого достаточно, чтобы удача была на моей стороне.        — Избранный, блядь. — Петра фыркает, откинувшись на спинку кресла. — С таким Мессией мы все нахрен обречены. У тебя до сих пор даже имени нет, помимо клички из стрипушника, а ты тут собрался штурмовать Арену Тщеславия?        — Теперь есть.       Я закуриваю.       — Отныне зовите меня Адиэлем, пока я не сдохну. А когда сдохну — выцарапайте это на моей могиле вместе с парочкой сладких словечек.        — Знаешь, Адиэль. Это всё, конечно, замечательно, что мир катится в пизду, но лично у меня нет желания рисковать ради какого-то плана нашей ебанутой мамашки. Нам обещано бессмертие после того, как ты принесёшь в жертву свой кусок мышц, но не до. А при малейшем проёбе нам всем светит гильотина за то, что мы, как долбоёбы, высунулись из гнезда и показали всему миру, что до сих пор существуем, да ещё и имеем наглость творить, хотя должны были передохнуть ещё двадцать лет назад. Ищи себе более отчаянных придурков. А я отказываюсь.        — Я на тебя особо и не рассчитывал, Петра, — хмыкаю. — Ты уже дважды отрекалась от моих идей. Было ожидаемо, что отречёшься и в третий.        — Мне моя задница дороже, знаешь. — Петра окидывает взглядом остальных ребят за столом. — Да и не думаю, что кто-то, кроме твоей ручной голубошёрстной псины, согласится.       — Вот сейчас и проверим. — Я беру в руки кубок с вином и отпиваю, после чего торжественно поднимаю на всеобщее обозрение. — Кто-нибудь желает сделать глоток и навсегда увековечить своё имя в истории как напарник величайшего бога рок-н-ролла?        Как, впрочем, и ожидалось, слышатся отказы за отказами от тех, о существовании кого я до сегодняшнего дня и не знал. И не зря. Позорные слабаки.        Джи продолжает молчать. Впервые вижу его столь смиренным и сдержанным. Похоже, он ждёт, пока всё окончательно разрешится.        Иронично хмыкнув, Петра поглядывает на красавчика, что сидит на местечке рядом с ней и Джи — судя по смазливой мордашке, самый молодой из нашей общины. Единственный, кто за тусовку не произнёс ни слова. Лишь прожигал нас всех снобским, презрительным, гаденьким взглядом карих глаз. Снобизм — самый страшный грех для рок-н-ролльщика. Петра скучающе обращается к нему:        — Скажи наконец хоть что-то, Марсель.        Он стряхивает пепел с совсем не по рок-н-ролльному дорогой сигареты, отравляющей наш воздух своей элитностью. С ухмылкой закидывает ногу на ногу:        — Спасибо за представление, конечно, но меня эти фокусы совершенно, ну вот ни капельки не убедили. Я, знаете, в целом не горел желанием торчать на этом блядушнике с вами, хуебесами. Да и на днях птичка нашептала, что последний из семейки моих приёмных родаков сыграл в ящик… А особняк их достался мне.       Смахнув с шеи прилизанные каштановые кудри — сразу видно, ценит их до пизды, — Марсель расстёгивает свой ошейник и швыряет куда подальше:       — Поэтому у меня больше нет ни единого повода терпеть вас и ваш ёбаный цирк.       Вот же мудила.        — А не охуел ли ты часом, пиздюк?! — Кажется, Джи уже готов подпортить безупречную мордашку Марса. Потому мне приходится вцепиться в его предплечье, усмиряя.       А красавчик лишь выдыхает хриплый, высокомерный полусмешок. Звенит побрякушками на косухе, накинутой поверх лощеной рубашки. Да, ни слой подводки, ни ошейник, ни кожаные штанишки, показушно обтягивающие его важный богоподобный зад, не замаскируют аристократские замашки.        — Вот такие нынче Дети Рок-н-Ролла пошли? — Я решаю взять порицание предателя на себя. — Как дёшево, оказывается, стоит наше призвание. Всего лишь сытая жизнь в кукольном домике и мягкая койка под задницей.        — Пф, вы сами заставили свою цену упасть ниже плинтуса. — Марсель щурит глаза, но внимание на одном мне не заостряет. Словно давая понять, что всех нас считает одним сортом дерьма.       Поднявшись, он окидывает застолье беглым взглядом:        — Посмотрите, до чего опустились! Позволили какой-то позорной шлюхе стать вашим главарём! А теперь этот наглый пидорас считает, что имеет полное право упечь вас на верную смерть. Из-за того, что мамка во сне, видите ли, какую-то хуйню ему нашептала. — Теперь же его уничижительный взгляд устремлён только на меня. — Наверняка Она выбрала его лишь потому, что таких уебанов совершенно не жалко.        — Малыш, я угрел это местечко благодаря тому, что своей ослепительной харизмой за несколько месяцев покорил нахрен весь Лукавый Нью-Йорк. И кусочек внешнего мира заодно. — Я расслабленно закуриваю. Ага, так и повёлся. Не дождётся, козёл. — Никто не виноват, что ты так и не написал ничего стоящего и только просиживал штаны своей шикарной аристократской задницей. Столько лет прошло, а ты даже не научился носить рок-н-ролльные шмотки достойно. Твоя показушность золотого сынка всё равно прёт наружу.        — Да потому что ваше уебанство мне нахуй не сдалось. — Марсель стряхивает пыль с плеча. — А ты и дальше верь, что той кучке маргиналов интересен ты, а не твоя шлюшья срака, которой ты светишь бесперебойно.        — И не стыдно, что у задницы какой-то дешманской путаны больше последователей, чем у тебя?       — Да пошёл ты. — Марс отворачивается. — Последователи в виде кучи торчков и бомжей? Пусть лучше остаются тебе, мне не жалко.        — Так и скажи, что для истинного рок-н-ролла яйца малы. Ты ради искусства даже причёску испортить не решишься. Не говоря уже о том, чтобы сгореть во имя революции.        — Хах, мне и не надо переться подыхать ради какой-то абстрактной хуеты, чтобы чувствовать себя достойно. Если игра не стоит свеч, то нахуй оно мне надо? А вот таким жалким псинам, как ты, больше ничего и не остаётся. Одна лишь броская обёртка с червивым нутром. Сдохнешь — никто и не заметит, кроме пары-тройки утырков.        — Знаешь, твой рот так и просится, чтобы его чем-нибудь заняли…        Есть желание хорошенько поиздеваться над этим придурком. Я затягиваюсь сигаретой и поднимаюсь на стол. Так тщательно скрывать раздражение, конечно, уже не получается. Бокалы переворачиваются, тарелки звенят под каблуком, лопается сиреневатый виноград. Приблизившись в несколько шагов, хватаю Марселя за воротник и вгрызаюсь поцелуем. Грязным, жёстким, напоминающим скорее укус гадюки. Дым заполняет его избалованный рот. Поделом.        — Блехфъ… — Марсель спешит вырваться. Давится кашлем и не скупится на крепкий удар по роже. Сил и ловкости ему не занимать. Похоже, земные папочка с мамочкой надеялись вырастить из сына красавца-спортсмена. — Совсем уже охуел?! Ты, блядь…        Но я не сдаюсь. Вытираю кровь из носа и, чертовски довольный своей авантюрой, надавливаю на скулы Марса. Приоткрываю ему рот, а затем стряхиваю ещё неостывший пепел прямиком на язык. Есть что-то дьявольски привлекательное в том, как он злится.        — Сука-агкх… Кхе-кхе…       Как только появляется возможность, Марсель меня отталкивает, и я под грохот посуды приземляюсь на локти.       — Ещё раз так сделаешь или хотя бы подумаешь об этом — я тебя, уёбка, заживо сожгу! А потом оболью твой пепел бензином и ещё раз подожгу, чтоб уж наверняка!        — Как видишь, я не горю. — Смеясь по-дурацки сквозь помутнение, я демонстрирую ему свою кисть, всю вышитую ожогами. — Как чёрт из Ада.        — Значит, утоплю. В святой воде. Раз уж ты такой чертила, то буду топить, пока не растворишься до последнего кусочка.       Марсель фыркает, коптит меня взглядом. Нет, всё-таки меня привлекает не его злость. А то, что вся она сейчас пламенной струёй направлена только на меня. Привлекает до горького привкуса фиолетовой таблетки на языке…        — Опрометчиво проворачивать подобное с Мессией…       Придя в себя, я направляю все силы в руку, чтобы снова сжать челюсть Марселя. Цепляюсь за густые кудри на затылке, хищнически пробираюсь языком в непослушный рот, пытаясь протолкнуть любовный наркотик как можно глубже. Говнюк вырывается так, словно от этого зависит его жизнь. Отчаянно пытается укусить — и порой ему это почти удаётся. Трепыхается, мурена грёбаная, заставляя меня каблуками вжимать его руки в подлокотники. И всё-таки таблетка оказывается в его глотке.        Пока после поцелуя он тяжело ловит губами воздух, шепчу:        — Это тебе на память. Чтобы вкус истинного рок-н-ролла навсегда остался на губах.       Ну а напоследок, снова ухватившись за воротник кипенной рубашки, мною же смятый, заставляю Марса оторвать задницу от кресла и толкаю на выход.       — А теперь проваливай нахер, как и хотел.       Марсель с демоническим взглядом исподлобья вытирает рот:        — Шлюхой был — шлюхой и остался.        — «Шлюха» в адрес рок-н-ролльщика звучит как комплимент.        — Вот поэтому я от вас, ебанутых, и сваливаю. Ебитесь со всем этим дальше без меня. Подыхайте себе на здоровье хоть все сразу, а я пожить нормально хочу! И ты, Мессия недоёбанный, мне для этого нахуй не нужен. Разве что, когда ты сдохнешь, я станцую на твоей могиле. Под ваш уебанский рок-н-ролл.       Поправив свою драгоценную причёску, Марс гордо скрывается за шторой. Надо же, какая цаца.        — Обязательно было этот блядский цирк устраивать? — Петра скрещивает руки на груди.       — Пиздец вы скучные. Предателей надо провожать как можно фееричнее.       Проглотив дозу пьянящей чёрной жидкости во рту, я возвращаюсь на место. По-царски раскидываюсь там, поджигая новую сигарету:       — Я так понимаю, желающих испить божественного винца не прибавилось?        — Их только убавилось. Как и желающих в целом находиться рядом с тобой. — Она злостно фыркает, поднимается, поправив печатку, и следует к выходу. Ну и стерва. — Всё-таки ты самый невыносимый придурок в Лукавом Нью-Йорке, Адиэль.        Вслед за Петрой это делают все остальные. Кроме, разумеется, Джи. Повисает прокуренная тишина.        — Вот и посидели. — Я смотрю на него уставшими глазами, выдыхая дым так неспешно, словно время застыло лишь для нас двоих.        — Знаешь, Адио. Когда я говорил, что с тобой наверняка будет пиздецки весело, я ожидал любой хуеты, кроме такого.       Кажется, впервые Джи не знает, что сказать. Или какую красноречивую эмоцию натянуть на лицо. В упор не могу считать, что он сейчас чувствует. Впрочем, почему мне должно быть не похер?        — Но ты ведь поддержишь меня? — Я с обольстительной улыбочкой потираюсь щекой об его худые скулы. Они, вопреки всему выжранному алкоголю, почему-то чертовски холодны. Произношу это не как вопрос, скорее как факт, который безумно хочется услышать из его уст. Снова и снова.        — Как я могу тебя бросить, Адио? — Джи впервые на моей памяти улыбается вот так. Через силу и даже с оттенком грусти.        — Правильно. Мы ведь поклялись друг другу вместе ступать синхронным шагом в любую, нахрен, пучину, верно?..       Я провожу пальцами по узорам на кубке. Вздохнув едва слышно, но чертовски протяжно, Джи залпом опустошает его до дна.        В качестве награды я сливаюсь с ним в размеренном поцелуе. Пусть иного от Джи и не ждал. Он просто не может по-другому, и мы оба прекрасно об этом знаем.       Мой самый верный меня никогда не предаст.