Блаженный Сын Рок-н-Ролла

       — Что?..        Я с застывшим на лице недоумением хлопаю глазами, словно и не расслышал вовсе. Но, увы, каждое слово оказалось чертовски понятным. Гораздо больше, чем хотелось бы.        — Да блядь, чего не ясно-то? Джоан арестовали! А-ре-сто-ва-ли!        — Как?..       Наверняка сейчас я выгляжу полным идиотом, что вяло бормочет очевидное и утыкается взглядом в одну точку. Лукавоньюйоркцы вокруг мельтешат, будто косяк мальков, и эта суматоха ещё сильнее вгоняет в транс, словно пряча трезвый рассудок от этого дерьма. Благо, Джи вовремя понимает, что мои мозги сейчас работают вполсилы:        — Днём в Лукавый Нью-Йорк внезапно ворвались копы. Вот так вот снихуя, без предупреждений и пояснений! Как всегда. Мудачьё ёбанное… То, что они искали Джоан, узналось только когда с десяток мирных уже было перестреляно! Дом Готики вообще атаковали жёстче всех, ведь там же её деваха заведует… Блядь, Адио, я так за тебя волновался, просто пиздец! Думал, эти уёбки прикончат тебя первым…        — Успокойся. — Я охватываю ладонями его щёки. Хватит. Истерика лишь сильнее сбивает его и без того охрененно тяжёлое дыхание. — За что Джоан собираются арестовать?        — А хуй его знает! Думаешь, хоть кому-то об этом известно? И не собираются, блядь, а уже арестовали…        — Уже?.. — Внутри холодеет. — И где она сейчас?        — Где-где, в тюрьме, где же ещё!        — В Претории?        — А как иначе? Детей швыряют только туда!        — Если бы провинилась как-то по-земному, то могли бы сэкономить и закинуть в обычную… Значит, дело точно связано с Лукавым Нью-Йорком.        — Ясен хер! Я же говорил, что её игрища до добра не доведут. Теперь пиздец не только Лукавому Нью-Йорку, но и всем нам! Всем до единого, а нашим — в первую очередь! А ты, блядь, не верил!        — Заткнись, — выпаливаю я не со зла, а лишь пытаясь действовать решительно, прежде чем липкий страх начнёт брать над телом верх. — Бежим скорее.        — Куда?        — К Претории.        — Как мы туда, по-твоему, проберёмся? Её охраняют, как жопу царя!        — А что, предлагаешь сидеть здесь и мирненько ждать вердикта? Что-нибудь придумаем…

***

       Да, всё-таки пробраться до тюрьмы оказывается той ещё задачкой. И даже не из-за того, что около Претории всегда, как сорняки, торчат охранники. А в первую очередь потому, что весь город стоит на ушах, и скопление народа вокруг поистине адское. Чем ближе, тем более хмурым кажется асфальтное небо над головой. Вязкий туман окутывает здание тюрьмы. Настолько выверенное в своей геометрии и строго-угнетающее, что невооружённым глазом можно понять — построенное классицистами. Эти ублюдки никогда не против поучаствовать в расправе над неугодными, чтобы лишний раз почесать своё снобское эго. И получить копеечку от государства, разумеется.        Прорваться через ворота удаётся лишь благодаря тому, что внимание охраны слишком распылено на ломящуюся внутрь толпу. А среди неё мы оказываемся самыми наглыми. Внутри картина похожая: работники вовсю пытаются удержать особо любопытных, потому надавать по морде всем, кто встаёт на нашем пути, оказывается не так уж сложно. Пока Джи сбитыми в мясо кулаками расчищает дорогу, я спешу пролезть к камерам. Спрашивать, где находится Джоан, нет смысла — ответа мы всё равно не получим. Искать придётся самостоятельно.        У входа в один из коридоров на втором этаже охранник бдит особенно сосредоточенно. На ржавобородом мужике единственном среди всех работников, что я повстречал, громоздкие подобия доспехов, а на плечах пестрят эмблемы в виде чёрно-белого герба, оплетаемого розами. Вот оно. Нет сомнений, что Джоан именно там.        И вот мы, поднявшись по лестнице, ступаем первый шаг. Сходу над нашими головами пролетает пуля, выпущенная тем самым мужланом. Доспехи со знаком царского двора не перебьют на его роже следы тупой зверской жестокости, которую должность позволяет проявлять от всей души.        — Эй, уёбки! — Рычит он точно как зверьё. — Пиздуйте отсюда по-хорошему, пока не пристрелил, как последних шавок!        Я замираю. Дышу сбито и глубоко, пытаясь охладить разум и обдумать следующий ход. Джи справляется с этим гораздо раньше меня — хотя думать он никогда толком не умел, так что наверняка за это даже не брался — потому молниеносно швыряет находящуюся на полке керосиновую лампу. Целится мужику прямиком в жбан. Промазывает, лишь раня ему лоб осколком стекла, но не останавливается. Тут же следующим в ход идёт горшок с невзрачным фикусом на подоконнике у зарешеченного окна.       Впервые в жизни я благодарю вечную тягу классицистских дизайнеров к унылому псевдоэстетству. На сей раз горшок попадает в цель.        — Ыгх… — Пока мужик теряет бдительность, согнувшись, как гоблин, я со стриптизерской ловкостью херачу его ногой в пах. Как обнаружилось, царская броня не способна защитить от каблуков.        Хоть удар и оказался достаточно мощным, чтобы повалить охранник на колени, что-то заставляет меня впасть в ступор и опасливо помедлить, прежде чем предпринимать что-либо дальше. Вероятно, мозги. То, как этот подонок из последних сил поднимает руку и направляет дуло на меня, доходит до разума гораздо позже, чем это уловили глаза. Дерьмо.        — Ёбанная дрянь… — Он сплёвывает кровь. — Зря вас всех не добили ещё тогда… — И отпускает ключок.        Я рефлекторно жмурюсь от резкого звука. Чувствую, как тело шлёпается об землю. Но не из-за выстрела, а потому, что кто-то сбивает меня с ног и заставляет уклониться. Джи, конечно же. Хвала всем живым и мёртвым Богам, пуля лишь едва-едва задевает его ребро, оставив рассеченную, но далеко не смертельную рану.        Облако пыли пробирается в лёгкие охранника. Тот разражается мерзким свистящим кашлем. Настолько сильным, что невольно выпускает оружие из рук. На сей раз, к счастью, я не медлю. Три, два, один — подбираю пистолет и бездумно стреляю мужлану в лоб. Его мозги размазываются по стене кляксами авторства какого-то укуренного экспрессиониста. Наконец-то тишина.        Джи по-прежнему надо мной нависает. Я стираю с его щеки комки крови.       — Ты в норме?       — Бывало и хуёвее… — сипит он, поднимаясь. Из-за раны у ребра это получается самую малость неуклюже.       Я ржу по-нелепому, оттирая кровь от своего лица тоже:       — Когда это бывало, интересно?       — Шутить, блядь, вздумал? Сейчас не время, не думаешь?       — А что предлагаешь? Рыдать, как две пиздючки? Или мочиться в штаны от страха?       — Ты какого хера стоял столбом, Адио? Тебя чуть не грохнули! А если бы я не успел? Что это, нахуй, было?!        — Не знаю… — выдыхаю честно и слегка затуманенно.        — Ай, ладно, хуй с ним. — Тут же сведя злость на нет, Джи протягивает мне руку и помогает встать на ноги. — Главное, что ты живой.        — Главное, что мы живы.        — Это тоже.        Восстанавливая дыхание, я бросаю взгляд на труп охранника. Мысль, что я только что замочил царского прихвостня, вызывает призрачную ухмылку.        Спустя несколько тиков настенных часов отряхиваю руку от крови, а остатки слизываю с запястья. После этого краду у охранника ключ от двери — судя по тому, что тот у него один-единственный вместо целой связки, мужик был вовсе не надзирателем — и отворяю. То, насколько она грузная, подсознательно успокаивает. Значит, никто за ней не слышал всей суеты.        — Постой…        В дверном проёме я замираю и прячусь. Сквозь щель, посреди угнетающе-бурой сырости, видно яркое сиреневое пятно. Её Высочество Саломе. Что ж, теперь не осталось ни единого вопроса, что здесь делал царский пёс. Надеюсь, царевна не слишком расстроится от потери очередного питомца.        К счастью, я легко нахожу взглядом камеру Джоан — благодаря тому, что Саломе вертится рядом с ней. В своём платье из невесомых лоскутков ткани, к низу всё ярче перетекающих из лавандового заката в сапфировую ночь, с опоясывающими его веточками из чистого золота, с короной на голове в виде нимбоподобного солнца — немудрено, весь её семейка всегда считала себя светилом нации — на фоне грязных решёток и стен царевна выглядит барвинком, оплетающим надгробье. А вот Джоан попытались заставить слиться с общим интерьером, укутав в потёртые лохмотья. Но она всё ещё сияет. Пусть и совсем не так, как раньше.        — Не смей мне! лгать Я уже сыта этим по горло! Мэй всё мне рассказала. О каждом случае, котором знала… И о последнем тоже… — Голосок Саломе звучит вовсе не так щебечуще, как обычно на экранах. Хотя и сквозь истерику проскальзывают аристократичные нотки, которые она всосала с молоком матери.        — И в благодарность за это ты её отравила? — Джоан говорит это шутливо, но беззлобно. Даже слегка печально. — Ах, у дворцовой знати свои методы и обычаи…        — Не смей издеваться надо мной! Я… Я…       Ярость Саломе перетекает в надрывистый плач. Она отчаянно стучит кулаками по решётке, за которой сидит её возлюбленная. А возможно, правильнее будет сказать «некогда возлюбленная».       — Как ты могла?..        — Звёздочка… — Джоан стирает слёзы с её щёк. — Ты ведь всегда это знала. Я никогда не могла любить лишь тебя одну. Моя природа требует заполнять каждый уголок сердца… И одного человека для этого недостаточно.        — «Человека», да? В этом всё дело, не так ли?..        — Ох, нет, вовсе нет… Пойми, Дети не могут любить лишь одного-единственного до гроба. Безразлично, человека или Собрата… Мы всегда будем нуждаться в ком-то ещё.        — Но таблетки… Тебе ведь нужны были они, правда? И для тебя они оказались дороже моей любви…        — Ох, крошка… Если б было так, я бы не оставалась с тобой все эти годы. Ты всегда была мне нужна, поверь.        — Но… Ты ведь знала… Знала, что это разобьёт мне сердце…        — И поэтому делала всё, чтобы ты об этом не узнала. — Джоан по-доброму улыбается.        — Ты считаешь это благородством?! — Саломе опять вспыхивает яростью, но совсем уж мимолётно. — Я… Джоан… Ты знаешь, что ты была для меня всем? Всем… Я видела в тебе нечто не опороченное земной рутиной. Возвышенную божественную силу, что-то за гранью бренной плоти. Ту, кому не нужно стараться, чтобы быть совершенной, ведь она такой сотворена. Ту, которой я никогда бы не стала…        — Прости меня, звёздочка. — Джоан поднимает подбородок Саломе. Её глаза налиты сожалением. — Я просто не умею иначе. Знаешь… На празднике ты была просто великолепна. Тебе удалось приблизиться к тому, что делает нас Новыми Богами, так, как ещё не удавалось ни одному человеку. А я научиться любить по-человечески так и не смогла…        — Звёздочка слишком долго меркла рядом с солнцем… — Царевна прикасается к её серьге в виде характерного небесного светила. — Пора и ей почувствовать себя стоящей. Независимой от Богов и слепых поклонений им…        Несмотря на то, что Саломе говорит это уверенно, её голос с каждым гласным звуком всё хрустальнее, неумолимее дрожит от слёз.        — Я знаю, что Боги не могут иначе. И ненавижу их за это… И себя ненавижу!.. — Она опускает голову, произнося горькие слова так обессиленно и печально, что на них невозможно обидеться. — Я буду делать всё, чтобы по тебе не скучать…        — Удачи, крошка.       Джоан ласково, многозначительно ей улыбается. Осторожно поглаживает израненными подушечками её ладонь и не менее осторожно тянется за поцелуем. По всей видимости, прощальным. Но Саломе отворачивается. Её рука выскальзывает из сплетения пальцев. Царевна делает шаг назад. Твёрдый, пусть и заметно, что даётся он ей через силу. Ещё один. Ещё. И лишь оказавшись на ощутимом расстоянии от камеры, Саломе оборачивается и произносит напоследок мягко, без тени обиды:        — Спасибо.        Оставшийся путь она проходит спешно, желая как можно скорее оставить позади это проклятое место. У выхода, конечно же, пересекается с нами. На миг окидывает меня — и только меня — таким несвойственно тяжёлым для её румяной кукольной мордашки взглядом. К счастью, без какого-то коварного умысла. Скорее нечто личное.        Да, однозначно личное. Ведь вскоре она с размаху отвешивает мне пощечину:        — Приношу свои извинения! — и с по-королевски поднятой головой покидает коридор.        — Царские манеры, блядь, — комментирует Джи. Успокоив след от удара, я тут же бегу к Джоан.        Она… выглядит иначе. С мазками грязи вместо благородной пудры её лицо кажется гораздо более земным. Обычно до блеска уложенные волосы растрёпанны, как спросонья. Взгляд Джоан больше не горит тем привычным солнцем, но продолжает излучать силу. Силу и какую-то едва уловимую печальную надежду. Хоть что-то в ней не смогли сломать. А на щеках по-прежнему ни следа слёз. Такие женщины, как она, никогда не плачут. Истинная Богиня.        — Джоан…       Я сжимаю прут решётки, разделяющей нас. Понимаю, что время у нас чертовски ограничено, а сказать есть что, но нервы слишком крепко сдавливают горло.        — Доигралась, сука?! — Зато Джи от этой проблемы явно не страдает. Он в слепой ярости хватается за решётку, стукнув кулаком, и не стесняется выплёскивать всё, что чувствует. — Натрахалась с царскими крысами, да?! Только не пизди, что не знала, что так будет! Все понимали, что едва ты ляпнешь что-то им неугодное — и всё твое детище пиздой накроется! И ты тоже это знала! И что нам теперь делать, а?! Хозяйка ёбаная, блядь!..        Его пиздёж действует на нервы с удвоенной силой. Приходится как следует вмазать ему по ебалу:        — Да заткнись уже, блядь! И без тебя всё знаем, умник хренов. Ни слова больше, слышал? Ни слова!..       Я отталкиваю Джи в сторону и накрываю ладонь Джоан своей, ища в этом извращённое успокоение. На удивление, на каждый наш порыв она реагирует с холодным разумом.       — Джоан… Что произошло? Почему? Расскажи, пожалуйста…        Она так по-доброму, почти что пытаясь меня убаюкать, начинает объяснения непоколебимо ровным голосом, как будто отрепетировала эти слова уже сотню раз:        — В царском дворе узнали, что те, кто убили их приближённого, Фелда, находились под влиянием Детей Рок-н-ролла. Я не знаю, как… Но им также стало известно и то, что эти Дети из Лукавого Нью-Йорка. И что способность творить им возвращала я.        — И что теперь будет? Тебя ждёт за это наказание, не так ли? Суд уже назначен?        — Суд уже давно прошёл. Он и не требовался… — Джоан по-прежнему улыбается. Грустно, но сдержанно. — Возможно, всё могло бы обойтись и менее трагично. Царь долго сомневался насчёт вердикта, но Саломе… За то, что его любимейшая дочь устроила такое завораживающее шоу на празднике, взамен она попросила у отца… подарок. Месть за столько лет измен…        — Ну, и каков же вердикт? Что тебя ждёт? Что ждёт нас всех?..        Джоан издает вздох:        — Вас — пока сложно сказать. А меня — казнь.        Последнее слово ударяет по голове молотком. До дурной дрожи в кончиках пальцев. Хотелось бы, чтобы мозг снова вошёл в состояние самозащиты и не подпускал эту информацию к себе. Но нет, она попала в него охренительно метко.       Как хорошо, что у Джи хватает ума не встревать в такой момент. Хотя бы сейчас.        — Казнь?.. — Я шумно сглатываю. Надо бы собраться с мыслями и не млеть, как лох, в такой неподходящий момент. — Мы можем устроить бунт. Спланировать для тебя побег. Да что угодно, чёрт подери…        — Нет, Адиэль. Увы, не можете… — А она всё так же светло гладит мою щку. — Не переоценивай наше могущество. Не забывай, что мы — всего лишь артисты. Боги, но без единого грамма материальной власти. Бессильные перед теми, кому служим… Пойти против воли государства с помощью грубой силы — всё равно, что попытаться муравью одолеть слона. А одной твоей божественности на это не хватит. Даже если объединить весь Лукавый Нью-Йорк в едином порыве. Не забывай, как однажды высшие чины убили в тебе и твоих Собратьях бога. Им не составит труда совершить это вновь. Только уже гораздо более жестоко.        — Джоан…       В любой другой момент я бы взбунтовался, но сейчас просто не в силах. Она — единственная, чьи слова всегда звучат для меня столь гипнотически убедительно.        — Не бойся, Адиэль. Это ещё не конец. Даже наоборот, это лишь начало. Я знала, что такой исход возможен, и была к нему готова. И сейчас мне вовсе не страшна гильотина…       Джоан осторожно расстегивает пуговицу на моей рубашке. Оттягивает воротник, открывая для себя вид на вышитое сердце, и обводит его пальцем. Её улыбка наконец-то абсолютно искрення и вознесённо-мечтательна.       — …Ведь я повстречала Мессию.        — Ты… — Я рефлекторно хватаю её за запястье, опасаясь прикосновений. Но даже это делаю предельно мягко. — Ты знала об этом? Всё это время ты знала… С самого, сука, начала…        — Именно. Поэтому и пошла на такой риск. Спасала тебя, чтобы ни в коем случае не попал под горячую руку правосудия, пусть ты сам этого и не замечал. Позволяла тебе творить так, как просит сердце, даже несмотря на то, что это почти наверняка должно было привести к… такому исходу. Но главное, что оно расцветает. Главное, что я нашла того, кто уже совсем скоро разрушит крепость старых порядков. Я спокойна. Дело всей моей жизни выполнено…        — Но какой теперь в этом толк, чёрт подери? — Я крепче сжимаю в руках прутья решётки. Выдыхаю сквозь зубы. — Ты должна была вместе со всеми нашими стать той, кто построит новый мир на грёбанных обломках старого. Но Лукавого Нью-Йорка больше нет. Тебя больше не будет. Кто, мать вашу, станет лидером нового мира, если не ты?        — Лукавый Нью-Йорк никуда не исчезнет без меня. Даже если примут решение его снести — а наверняка так и будет, — с достойным лидером дух наших ребят не угаснет. Я передаю свой пост тебе и Кассандре. Твоё пламенное сердце поведёт в будущее тысячи лукавоньюйоркцев, заслуживающих поцелуй Вечности. А Сандра будет твоим голосом разума. Правой рукой и самым верным компаньоном. С её помощью ты обязательно справишься. И после твоей жертвы Кассандра продолжит это дело. Я знаю, что она этого достойна как никто другой. Её убийственные глазки и острый каблучок поставят на колени любого…        — Джоан… Кассандра мертва. Её убили сегодня, пока искали тебя.        И я вижу, что какая-то крохотная частичка только что в ней погибла. Вместе с Сандрой. В один миг взгляд Джоан гаснет, а в горле застревает горький ком, и она уже никак не в силах это скрыть. Однако всё же пытается проглотить его и дарит самую светлую и ободряющую улыбку, на которую сейчас способна:        — Всё равно не теряй надежду, Адиэль. — Но я прекрасно понимаю, что она сама верит в эти слова с трудом.        — Молодые люди.        Паузе не даёт возникнуть мужской голос, громом отражающийся от стен коридора, полного пустых камер. Спокойный, как море перед штормом. Каждый шаг, обрамлённый стуком низкого каблука, звучит ударами розг.        Из тени выплывает мужчина с интеллигентно сложенными за спиной руками. Статный, широкоспинный. Длинная смольная шевелюра, с возрастом почётно награждённая седой прядью, прикрывает глаз и едва уловимо колышется с каждым движением. Такая уж по-аристократки, по-упырски бледная кожа, что на ней с трудом разглядишь неглубокие морщины. Его острые черты лица они нисколько не искажают, в отличие от тяжёлого взгляда, пронзающего не стрелами, а целыми копьями.       Классицист. Очевидно, идейный до мозга костей. Чувство, что даже его тело адаптировалось под строгий, элегантный и весьма старомодный чёрно-белый костюмчик, полностью лишившись красок и каких-либо небезупречных линий. Такие подонки, как этот и его Собратья, всегда продают душу служению переменчивым заповедям. И сейчас благороднейшая из них — верно карать противников власти.        — Аврелий. Надзиратель, — представляется он, поглаживая пальцами в бархатистых перчатках кнут. Недлинный, но явно крепкий. — Но Вам, юноша, стоит называть меня Господин.        — Мы не в борделе и Вы мне за это не заплатили.        — Какая пошлость. — Аврелий хмыкает, предупредительно шлёпнув концом орудия по ладони. — А впрочем, мне Ваш поганый язык безразличен, Адиэль.       Моё имя он выговаривает особенно акцентированно, с явной угрозой.       — Его Величество желает с Вами побеседовать. Прямо сейчас. И моей задачей, — шаг навстречу, — является провести Вас к месту… переговоров.        — Совсем уже охуели, деды?! Никуда он не пойдёт!       И снова Джи, идиотина, рвётся в бой. Приходится останавливать его повторным ударом по лицу, прежде чем его кулак собьёт хоть пылинку с костюма Аврелия. В этот раз приказываю утихомириться без слов, одним лишь взглядом. У надзирателя явно за спиной имеется заряженный ствол, а ничего, что могло бы послужить оружием, у нас под рукой уже нет. Я не могу позволить ни себе, ни ему испоганить ситуацию ещё сильнее.        — И что пень от меня хочет? — дёргаю уголком рта.        — Думаю, Вам стоит узнать об этом самостоятельно.       Не успеваю я и заметить, как надзиратель с профессиональной ловкостью смыкает наручник около моего запястья. Похоже, в Претории он выполняет грязную работёнку уже давно. И с наслаждением.        Аврелий тянет за свободный браслет, желает отвести меня к царю, однако я опережаю его и ступаю сам. Ступаю твёрдо и решительно. Насмешливо игнорируя моё лицо, как никогда сочащееся ядом, он разглаживает суровую мину едва заметной улыбкой:        — Верное решение.        — Адио…       Голос Джи за моей спиной полон волнения. Потому, обернувшись, я мрачно подмигиваю, пытаясь заверить, что за меня беспокоиться не стоит:        — Я скоро вернусь.       Говорю ему это с невозмутимой уверенностью, издеваясь так над царским прихвостнем. Ведь ему-то точно известно, когда я вернусь. И сделаю ли это вообще.

***

       Вместо допросной в Претории, как и ожидалось, тесный бомжатник без грамма естественного освещения. Да и искусственным он не изобилует, что уж там. Немудрено, ведь попадают сюда преимущественно главные идейные враги царя. Им-то стелить мягкую коечку никто не обязан.        Аврелий столь грубо заставляет усесться на стул. Вообще не по-интеллигентному. Оловяной, сука, хваткой сжимает плечо до вероятных синяков. Тут же заламывает мои руки за спинкой и окончательно сцепляет наручниками. Дернувшись, я проверяю их на прочность. Совершенно неосознанно, ибо задумка — откровенная херня. Даже если бы я вырвался, всё равно застыл бы в ступоре без плана. Да и стоит ли оно того?        — Ваше Величество, он на месте, — слышу голос надзирателя.       Даже в полумраке мне виден силуэт мудака, ради которого всё происходит. Но прежде чем тот выплывет из тени, Аврелий зажигает лампу, направляет свет на мою рожу и строгим жестом поднимает подбородок. Рвёт на мне рубашку, оголяя вышитое сердце. С издевательской, почти незаметной лыбой обводит пальцем, а затем наносит по нему, сердцу, удар плетью. Хер его знает, насколько грубый, ведь даже от малейшего касания меня разрывает на части. Вместо крови по венам словно бегут ржавые гвозди, а кожу трут наждачкой изнутри. Я не в силах сдержать крик, из-за эха смазывающийся в дьявольский вой. Изгибаюсь дугой, звеня цепями наручников и дрожа, как одержимый, пока боль не соизволит пойти на спад. И тогда силы остаются лишь на жалкий скулёж.       Ох, жаль, что такой мужик достался классицизму. Наверное, он очень хорошо трахает. До гирлянды синяков на бёдрах и ощущения, будто член настолько глубоко в заднице, что головка упирается в горло изнутри.        — Неплохо играешь, — хмыкает Аврелий. Тем не менее, я слышу в его словах какой-то особенный оттенок: наводящий на мысли, что он точно знает, что моя боль настоящая. Только откуда?..        Пока я обессилен, надзиратель нагло шарит по моим карманам. За считанные мгновения, словно зная об этом изначально, он нащупывает там рок-н-ролльный ошейник, который я благоразумно решил снять и припрятать перед тем, как покинуть Лукавый Нью-Йорк. Он швыряет его на стол как некую улику, служащую уже не более чем нелепой формальностью.        — Оставьте нас, господин Аврелий.       Наконец-то из тени показывается сам царь. Со сложенными за спиной руками, величественно расправленными плечами, морщинами, приглаженными множеством дорогостоящих процедур, и унылым пенсионерским взором, посматривающим на всех свысока, как на прилипший к подошве кусок дерьма. Тьфу. Вон Его Величество, готов поспорить, трахает вяло и уныло.        — Слушаюсь, Ваше Величество. — С учтивым поклоном надзиратель покидает допросную. Я провожаю его глазами.        — Так и знал, что все классицисты — латентные садисты, выплёскивающие свои фетиши в работе, — фыркаю. — Под стать всем вашим лизоблюдам.        Возможно, не самые лучшие слова, чтобы начать какой-либо диалог с Его Величеством, но мне насрать. У меня нет тяги сейчас корчить из себя супергероя.        Герод стоит, ведь не желает марать задницу о здешнюю мебель. Которую, впрочем, сам и проплачивал. Однако для королевского эго, видимо, слишком оскорбительно быть на ногах, пока какой-то жалкий клоп рассиживается. Потому, брезгливо хмыкнув, он всё же умащивает свою пятую точку на трухлявом стуле.        Царь прикасается пальцем к кресту на ошейнике. Одновременно нагло, словно он только ему и принадлежит, и с отвращением, как будто боится, что от одного касания на руку перепрыгнут мириады опасных для жизни бактерий. Было бы славно.        — Что, слишком безвкусно для Вас? — треплю языком я. — Не только элите же носить золото ради лишних выебонов.        Старый хрен продолжает молчать, по-собственнически высматривая и мой рок-н-ролльный атрибут, и ссадины на моём теле, и сердце на груди. Явно не из-за того, что сказать ему нечего. Просто не считает должным уважать время какой-то челяди. А минуты всё идут и идут.        — Меня сюда притащили, чтобы Его Величество мной полюбовался? У аристократов в крови тяга поразвлекаться с теми, кого сами же втоптали в грязь, да? — Сдуваю прядь с лица. — Смотри, хмырь, это я. Двадцать один год назад ты приказал меня убить. Шестилетнего пацанёнка вместе с сотнями таких же. И вот он, всё ещё здесь. Жив, здоров и точно не готов прощать…        — А зачем торопиться? Думаю, ты и без того прекрасно понимаешь, из-за чего здесь оказался.       Он отвечает невозмутимо, показательно игнорируя большинство моих слов. Видно, свято уверен, что никакого вреда я ему не причиню. Я чувствую на себе этот взгляд. Даже когда он застелен густой тенью. Взгляд хозяина, которому принесли чумную крысу, что погрызла всю клубнику в его саду.       Тем не менее, взор царя всегда минует моё лицо.        — Страшно, старый хрыч? Страшно взглянуть в глаза такому, как я? Жаль, а я бы Вам в глаза посмотрел. Но вы, дворцовые шавки, все поголовно ссыкуны.        — Нам не страшны такие, как вы. — Ради издёвки Герод выражается как можно мягче. Ведь знает, что я не дурак и прекрасно понимаю, что он имеет в виду.        — Да ладно? И это говорит тот, кого до усрачки напугала шайка недовольных подростков? Напугали настолько, что ты приказал их перебить?        — Хорошо, что ты об этом вспомнил. Ведь опасность они стали нести именно благодаря тебе. Воспалённый юношеский ум, склонный к губительному радикализму, легко может попасть под влияние некоего распутника, возомнившего себя Богом…        — Красота. И как же вы собираетесь всем доказывать, что им был именно я? И уж тем более то, что я — рок-н-ролльщик? Смертные у нас не шибко верят на слово, — хмыкаю. — Что, неужели старая шлюха Роза осмелилась перед всем судом сознаться, что трахалась с дешёвыми блядями, пока на экранах строила из себя благоверную жёнушку?        — Ей это и не понадобится. Ты задал на удивление уместный вопрос…       Герод подсовывает мне помятую, но всё же очевидно новую газетку. На её титулке красуюсь я, кусающий губы Марселя в порыве бешеного поцелуя на празднике открытия Игр. Его сладенькая моська, румяная от злости, аки спелый персик, здесь изображает настолько картинную беспомощную ярость, что я едва не начинаю чувствовать заново вкус фиолетовой таблетки на языке. И, возможно, тихий звон в яйцах. Как и ожидал, материал получился охрененно живописным.        Мозг давно приучен игнорировать кричащие заголовки крупным шрифтом, а потому глаза опускаются непосредственно к тексту статьи с пометкой «ПРЯМАЯ РЕЧЬ ИНТЕРВЬЮИРУЕМОГО СОХРАНЕНА». Заметив своё имя, я продолжаю читать:

꧁⚜꧂

☙ И всё-таки, что же Вас связывает с Адиэлем? Марсель: Да [ЦЕНЗУРА] меня с этим придурком не связывает! [ЦЕНЗУРА]! ☙ Как же так может быть? Между вами такая искра! Как вы с ним познакомились? Марсель: Никак! Он очередной сектант из этого вашего Лукавого Нью-Йорка, вот и всё! Вообразил себя, [ЦЕНЗУРА], Мессией, голосом всех лохов, [ЦЕНЗУРА]! Выступает для кучки таких же обиженных жизнью шлюх, как и он сам, а я сказал, что участвовать в этом [ЦЕНЗУРА] не собираюсь, и теперь этот [ЦЕНЗУРА] всё никак от меня не [ЦЕНЗУРА]! [ЦЕНЗУРА], [ЦЕНЗУРА]! И вы меня все тоже [ЦЕНЗУРА]! ☙ Мессия? Расскажите нам, что это значит! Марсель: Я [ЦЕНЗУРА], что ли? Этим [ЦЕНЗУРА] рок-н-ролльщикам всегда делать [ЦЕНЗУРА], вот они и понапридумывали себе всякой [ЦЕНЗУРА]! ☙ Вот это новость! То есть, Вы хотите сказать, что Адиэль — Сын Рок-н-ролла? Марсель: Да, [ЦЕНЗУРА], самый настоящий и самый [ЦЕНЗУРА], [ЦЕНЗУРА]! [ЦЕНЗУРА] придурок, [ЦЕНЗУРА]! Отпетая шлюха до мозга костей и навсегда ею останется!

꧁⚜꧂

       Смотреть дальше нет смысла. Правда, я бегло замечаю, что в остатке текста журналюги неплохо так вгрызлись в мою прошлую работу, решив использовать это как повод ещё сильнее завалить Марса развратными вопросиками. И от этого не помеченных цензурой слов в его ответах становится всё меньше и меньше.        — Как видишь, тебя выдал один из твоих же Собратьев. Вовсе не кто-то из тех, кого ты считал врагами.        — Он мне и не Брат, — хмыкаю я. — Таким сосункам не место в рок-н-ролле.        Царь вздыхает, явно не вкушая мои бунтарские речи:        — Надеюсь, ты понимаешь, что это только начало. Вашему беспределу давно стоило положить конец, но теперь Джоан окончательно пересекла черту. Леди возымела наглость решить, что имеет право держать в своей обители Детей Рок-н-ролла, и, более того, не согласовывать это с царским двором…        — Так и думал. Даже если бы мы сидели и не отсвечивали, всё равно оказались бы здесь. Вы просто нас боитесь. В любых обстоятельствах. Вот и хотите истребить. Грёбаные трусы.        — Вы все несёте потенциальную угрозу. И она, как можно увидеть, очень велика… — Царь поднимается. — Искусство не должно служить меньшинству. Особенно тогда, когда это меньшинство столь свирепо и неконтролируемо. И особенно в тяжёлые для империи времена.        — До вас, уёбков, никогда не дойдет… Если настало время рок-н-ролла, то империю не удержат от развала и миллионы проплаченных вами хуесосов-академистов. Не Боги определяют человеческую жизнь, а люди определяют Богов. Мы появляемся только тогда, когда этот сраный мир в нас нуждается. И если высший замысел решил, что пришло время сиять таким, как я, а вашим жополизам наконец отправиться на свалку — никто это не остановит. И не вам определять моё место. Раз в человеческих сердцах так рьяно отзывается моя тяга испепелить всю вашу шайку в огне революции — значит, такова судьба. И вам остаётся только смириться с этим.        — Да, я знаю, что ваши адепты всегда считали именно так. Более того, даже создали некое учение, верующее в так называемого Мессию… Но как правитель я никогда не позволю неким маргинальным низшим слоям посеять яд, отравляющий светлые умы, и разрушить моё царство. Божественный замысел никогда не станет оправданием для беспредела.        — Знаете, какую функцию исполняют яды в природе? Избавляют землю от недостойных. Тех, кто падает замертво от одной лишь их капли… — Я смотрю исподлобья, скрипя зубами. — Пришло время нашему яду утопить старые порядки. Я — обыкновенный кусок праведного гнева народа. Ваше проклятие и кара. Умалишённый, чей прокуренный ебальник на иконах спустя лет десять всякие напомаженные губищи будут целовать сквозь стекло. Я — вестник конца света, который ещё не наступил.        — И не наступит, — отрезает он всё так же, сука, невозмутимо-непробиваемо. Делает твёрдый шаг навстречу. — Перейдём наконец к сути. Мне прекрасно известны подробности вашего так называемого «учения». Я знаю, что ты вместе со своими приспешниками намереваешься пробиться на Арену Тщеславия. Увы, многовековые правила продолжают накладывать неприкосновенность на каждого, кто числится участником текущих Игр Святых, даже если ещё не успел пройти через Теват. Идти на богохульство никто из царского двора не желает, потому пока я сохраняю тебе жизнь. Но если ты не отречешься от своих замыслов и принадлежности к самой поганой стихии как можно скорее… то Лукавый Нью-Йорк снесут, а гильотина будет ждать уже не только Джоан, но и каждого даже косвенно причастного к вашим с ней злодеяниям.        — Ещё чего, — хмурю брови, по-волчьи скаля зубы. — Насколько же вы всё-таки не понимаете… Грядёт революция, хотите вы того или нет. И положить жизнь за её идеи — ничтожная цена. Нас так дёшево не купить.        — Значит, ты сделал свой выбор… — Он сцепляет пальцы в замок. — И кто же по-вашему, молодой человек, устроит революцию, если каждый, кто посмеет хоть на миг задержать в голове мысль о ней, мгновенно этой же головы и лишится?        — Собираетесь истребить весь народ, кроме парочки своих подсосов, м? После такого уже не так просто будет играть в демократию перед другими правителями, не находите? — Я смахиваю с лица волосы. — А Мессии и без того суждено сдохнуть.        — Ах, Мессия… — Царь качает головой с уверенной как никогда улыбкой. По-издевательски доброй, словно убеждённый в своей правоте взрослый объясняет нечто глупому ребёнку. — А думал ли ты о том, кто будет строить новый мир?..        Я сжимаю кулаки. От ярости и усиливших её промелькнувших ноток отчаяния. Да, и правда думал. И ответа так и не нашел.        Герод будто замечает возникшую во мне трещину, и потому продолжает с безжалостным напором вбивать в неё кол, лишь сильнее раздалбливая:        — Какими бы великими ни были лукавоньюйоркцы на своей территории, без неё они попросту никто. Ни один из них не сможет перенести даже прикосновения к Вечности. А о поцелуе уж не идет и речи… За кем же тогда последует народ? Все, на кого вы рассчитывали, уже мертвы. Кто станет зацелованным Анлу вестником вашего так называемого нового мира? Или ты собирался строить его без единого дееспособного сторонника?        Меня чертовски тянет ответить. И я вижу, что Герод только рад выслушать мой ответ. Но я открываю рот и всякий раз обнаруживаю, что слов на языке не осталось. На сей раз они даже не испарились — их попросту нет.        — Вашей сказке о Мессии даже в Лукавом Нью-Йорке верили не все. Во внешнем мире вас и вовсе считают сумасшедшими культистами. Даже если ты продемонстрируешь каждому своё клеймо, якобы доказывающее твой статус Мессии, это убедит последовать за тобой лишь некую часть лукавоньюйоркцев. Жалких и ничтожных, совершенно бесполезных без своей обители. А люди… В таком общественном климате они предпочтут тепло мягких кроватей и семейное спокойствие. Вовсе не мучительную смерть ради сомнительных перспектив. Для масс безопасность всегда будет важнее свободы. Как бы ни желали обратного некоторые маргинализированные индивидуумы.        В какой-то момент царь склоняется надо мной и впервые за всё время смотрит прямо в глаза. С ощущением полной победы он позволяет себе на один-единственный миг отбросить формальности и сказать безо всякой мишуры:        — Людям их зад гораздо дороже революции. И Новым Богам тоже. Чем раньше ты с этим смиришься, тем лучше для нас всех.        Герод понимает, что ответа от меня не дождётся. Видит по глазам, как бы ни пытался я это скрыть. Я и правда не знаю, чем это крыть. Просто не знаю.        — Господин Аврелий. — Царь зовёт своего пса, и тот мигом отзывается на его команду. — Уведите его.        — Слушаюсь, Ваше Величество. — Надзиратель наконец расстёгивает наручники. Тут же захватив свой ошейник и показательно нацепив на шею, я тру затёкшие запястья и испепеляю, разгрызаю престарелого ублюдка взглядом. Ему это, очевидно, нипочём.        — Помни, что шанс перейти на другую сторону для тебя пока ещё действителен, — произносит Герод II.        Когда Аврелий уже впился пальцами в мои локти, намереваясь вывести, я таки бросаю царю свой ответ: вместо тысячи слов плюю ему в рожу. Увы, проследить за его реакцией не успеваю. Но на душе становится немного легче. Самую малость. Будто с тяжеленной горы упал крохотный, но чертовски назойливый камушек. И всё же легче.

***

      Навстречу мне в коридоре рвётся Джи. Он нервно хватает меня за плечи гораздо раньше, чем я успеваю распознать его в своём поле зрения вообще.        — Адио, чёрт их поеби! Хвала Анлу, ты живой… Что эти ублюдки с тобой творили? Я им глотки, сука, перегрызу! Каждому, блядь, до единого!        — Я… — Вяло, хоть и без капли обиды или раздражения снимаю его руку со своего плеча. И молчу. Молчу, потому что не знаю, что сказать ни себе, ни ему. И потому, что ни одно слово не пролезает через сжатое изнутри горло.       Тихо вздыхаю:        — Валим нахер отсюда. Живо.       Я бегу к выходу, не дожидаясь Джи. Но даже без каких-либо сигналов слышу и знаю, что он следует за мной. Как и всегда.        На нижних этажах народ и вовсе испарился, кроме некоторых работников. Многие из них за это время успели обзавестись травмами разной степени тяжести. Удручающая тишина в опустелой приёмной. Практически траурная.        Зато по ту сторону огромных металлических дверей человеческая и божественная масса не прекращает гудеть. Пока лишь тревожным шепотом. Все ждут. Ждут хоть каких-то новостей. Ждут… меня. Того, кто замешан в этом глубже всех. Того, из-за которого мы все оказались тут.        Я ступаю шаг, вылезая из тени лишь слегка, и тут же толпа взрывается воем. Обеспокоенным, печальным и разъярённым. Каждый знает, что произошло. И каждый знает, что это всё из-за меня. Они явно нуждаются в чём-то от меня. И что бы это ни было, я обязан дать им это сполна.        Крики народа на пару мгновений перебивает гром. Небо цвета голубиных крыльев наконец разразилось ливнем. Вот и случилось то, что зрело и наливалось гноем уже так давно.        Звуки мешаются в один сплошной протяжный гул. До неестественного медленный и скрипучий. Мои пальцы выскальзывают из ладони Джи, которая всё время будто служила для них убежищем, и я бегу навстречу толпе, готовой меня растерзать. Я слышу, как голос друга зовёт моё имя, но слишком быстро его звук тонет в общем урагане возгласов.        У величественных ступенек возвышается статуя Анлу с завязанными глазами, подражая Фемиде, однако с широко распахнутым третьим — самым могущественным, сосредоточением Её мудрости. В своих руках Она держит весы, что всегда демонстрируют безукоризненный баланс. Я карабкаюсь по статуе вверх, сдирая камнем ладони в кровь и смахивая липнущие к лицу пряди. Встаю на мраморную чашу весов, возвышаясь над народом, словно посланный свыше спаситель. Или наоборот, вестник Страшного Суда.        — Боги и смертные!.. — кричу во всё горло, перетягивая внимание на себя. Толпа постепенно затихает. Я вижу каждого как на ладони. Лукавоньюйоркцы, прочие Дети, простые люди разного статуса. Глядя свысока, может показаться, что здесь собралась вся столица. Но на деле эта масса ничтожно крохотна в масштабах города. А уже тем более целого королевства.        Как только из оглушающих звуков остаётся лишь гром и стон ветра, я продолжаю:        — Я знаю, каждый из вас считает, что всё это из-за меня. И каждый из вас чертовски прав. Если бы все мы забились в тихие уголки своих общин, вряд ли бы правосудие дотянуло до нас свои лапы. Но ответьте сейчас каждый для себя на вопрос: а имеет ли законодательство хоть малейшее право в целом судить, какое искусство имеет право на жизнь, а какое положено уничтожить? Или божественную волю порождают сами люди, а потому пытаться с ней спорить — прямой путь в бездну? Ответьте на это. И прокрутите свой ответ в голове трижды.        Новому порыву ветра не удаётся заглушить поднявшийся гам из перешептываний и бормотаний под нос.        — Помните? Однажды они пришли за мной. За моей матерью и каждым Её Ребёнком. Теперь они пришли за Джоан! Сколько времени пройдёт, прежде чем они придут за вами? Смогла ли бы вас уже спасти крыша Лукавого Нью-Йорка?..        Шум нарастает, пропитываясь звуками сомнений.       — Не кажется ли вам это знаком, что пора наконец оторвать задницы от велюровых кресел, взять оружие в зубы и начать наконец бороться? Что вам ещё для этого нужно, мать его? Всё это время, скажете, вы ждали Мессию?.. — Я с концами домучиваю, рву на себе ошмётки рубашки, выставляя на всеобщее обозрение своё цветущее сердце. Лохмотья улетают вслед за крапивным ветром. — Я — Мессия!        И вот в океане возгласов начинается шторм. Каждый взбудоражен. Кто-то не желает верить, кто-то уже готов падать на колени и молиться спасителю. Но как только я открываю свой напомаженный рот, чтобы продолжить речь, вновь настаёт штиль.        — Джоан отдаёт свою жизнь ради меня. Всё, что она делала, было ради встречи со мной. И я не позволю себе её подвести. Я должен был сгореть в огне тогда, двадцать лет назад, но сгорю сейчас…        Новая волна криков даёт понять, что всё больше симпатий на моей стороне.        — Увы, всё зашло слишком далеко. Мир уже давно неумолимо трещит по швам и рассыпается под нашими ногами. Он делал это ещё с момента, когда эти ублюдки впервые посмели пренебречь высшими силами и убили Госпожу Рок-н-Ролл. И теперь поздно решать всё мирно… Зараза диктатуры нажрала себе брюхо, разрослась до непобедимых масштабов. И под её гнётом мы — беспомощные мошки. Винтики, которых лишили возможности перестроиться в совершенно новый механизм. Но это не значит, что мы сдадимся! Если элиты пожелали спорить с замыслом и ступить на путь богохульства, прикрытого благими намерениями, они должны отплатить за это. До последней грёбаной капли! Настала пора играть по их правилам! Раз они довели мир до порога краха, всё, что нам остаётся — сделать так, чтобы каждый ублюдок захлебнулся в урагане последствий! Пусть опороченная ими Вечность падёт!.. Когда Она окажется на свободе, и настанет пора изъять из моего тела последний седьмой кинжал… Я сделаю это сам. И благословенным лезвием отрублю Ей голову! После смерти Её этот поганый старый мир наконец сгниёт с концами, и мы все станцуем на его костях! И когда-нибудь наши потомки породят новую Вечность. Нам останется лишь надеяться, что они не повторят наших ошибок. Устроим же этим подонкам кровавый урок!..        И теперь шквал народных криков накрывает меня с головой и несёт за собой. Каждый уверовал в Мессию. Каждый.        Дождь смывает макияж с век. Только таким слезам и позволено касаться моих щёк. Небо вспыхивает молнией, озаряя мой растрепанный затылок светом, подобно лунному нимбу. Я едва не захлёбываюсь от обилия вязкой скверны во рту. Моё мясистое человеческое сердце из желудочков, плоти и крови бешено стучит — но я больше не прислушиваюсь к его биению. У Мессии есть только одно сердце — сердце революционера. Которому суждено вот-вот расцвести масляным полотном и остаться величайшим из всех шедевром, хранимых руинами старого мира.        — И пусть всё горит!.. — выкрикиваю я, истрачивая последние силы в голосовых связках.        — И ПУСТЬ ВСЁ ГОРИТ! — вторит мне толпа.       И пусть всё горит…