Блаженный Сын Рок-н-Ролла

       Вот и настал день, когда посреди зимы на дряблых улицах обрастает цветами всё, что цвести не должно и в помине. Даже с нашим жарким климатом, где если хоть разочек-другой за весь год тоненький слой кокаина с неба припорошит крыши — благодари всех мёртвых Богов. Но сегодня празднуют открытие нового сезона Игр Святых, а потому вопреки любой погоде с фасадов зданий свисают плетёные косы пышных соцветий. Правда, искусственных. Настоящих цветов в такой день достойна лишь царская семейка. Впрочем, на фоне стен, пестрящих ржавчиной и плесенью, что живые, что пластмассовые лепестки одинаково смотрятся гнойными ранами на медленно разлагающемся теле.        Человеческие детишки радостно топчут асфальт в сопровождении орущих из каждого угла торжественных мелодий. С шумным восторгом высматривают билборды да муралы, вышедшие из-под рук Детей Поп-Арта, и традиционно подвешенные на крышах глаза из перламутра, подражающие тому самому третьему глазу Анлу. Ещё до восхода солнца на центральной площади возвели стадион, где до самой полуночи взор горожан будет развлекать парад всех существующих видов искусства. Вернее, тех, чьё существование одобряется царём. Классицисты, академисты, прочие прилежные традиционалисты — вся унылая элитарная язва в сборе. Поглазеть на происходящее подпускают любого желающего. Абсолютно бесплатно. Правда, для каждой прослойки уготовлен отдельный сектор: для нищих отбросов, рабочего класса, среднего класса, аристократов, уже награждённых поцелуем Вечности Детей, магнатов, придворных и, в конце концов, самой царской династии. Высшие чины столь благородно согласились не брать ни гроша с простого люда за то, что лишний раз — даже так невзначай — напоминают, насколько укоренилось у нас классовое неравенство. Жалкое зрелище.        Мы разгуливаем по цветущим улочкам неспешно, в противовес вечно куда-то торопящемуся потоку нарядных смертных. Порой почти безмолвно подмечаем, как криво на бетонных стенах пытались замаскировать пошленькие лозунги, полные праведного гнева и всем своим естеством кричащие о том, что до революции и краха царской системы остались считанные недели, а возможно и дни. Декорациями не скрыть напряжение, витающее в воздухе. С каждым днём оно всё гуще скапливается над нашими головами, будто грозовые тучи. Ещё немного — и начнётся шторм.        — У тебя есть хоть малейший план, как победить на Тевате? — Джи стряхивает пепел с сигареты. Как и я, он не брезгует отравлять табаком приторно-ягодный праздничный воздух. — Надеюсь, ты понимаешь: обойти тысячи хуесосов, разукрашивающих друг другу ебальники за шанс выбить один-единственный счастливый билет — пиздец, а не задачка.        — Понимаю. — Говорю вроде бы собранно и уверенно, но всё равно вздох, почти неуловимый, вырывается из лёгких. — Накануне мама должна явиться вновь, чтобы рассказать, каким образом я должен это провернуть… В писании так сказано. Но даже при таком раскладе я в душе не гребу, каковы будут мои шансы. Как-то не думаю, что Она создаст вокруг меня энергетическое поле, что будет заставлять каждого соперника падать замертво. Хрен знает.        — М-да. У божественного замысла, конечно, свои заёбы…       Он пинает камешек под ногой.       — А что случится, если ты проебёшь?        — А может ли такое произойти в целом? — пожимаю плечами. — Пока всё движется строго так, как гласит пророчество. Как оказалось, я ступил на путь Мессии уже давным-давно. И неизвестно, имею ли право с него сойти.        — А если бы имел, ты бы сошёл? Или в любом случае выбрал бы принять своё призвание и пожертвовать башкой ради него?        Довольно неожиданный вопрос от Джи. Обычно он никогда не задумывается об уже принятых решениях. Ни своих, ни чужих.        — Разумеется. Что может быть более охеренным, чем умереть во имя революции? У меня ни кожи, ни рожи, ни голоса, ни слуха, ни бабла, ни друзей, ни пресловутой самозабвенной любви из книжечек Детей Романтизма. Ничего, чтобы стать великим, и ничего, чем стоило бы дорожить. А теперь… Я стану легендой. Моё имя детишки будут изучать в школах ещё многие века. И даже поцелуя Вечности не понадобится.        — Мальчик так сильно горит желанием войти в историю? Ебейших концертов в гетто и очереди из укуренных сисястых группиз уже недостаточно?        — Ты же знаешь меня, Джи. Я не могу торчать на одном месте и жить одним днём, как ты. Мне всегда надо больше, больше, ёб твою мать, больше… Я грёбаный наркоман.        — Эх, Адио… — Джи вздыхает с по-идиотски влюблённой улыбочкой. Совсем как какая-то пятнадцатилетка с розовым бантиком среди золотистых кудряшек. — И чё, не боишься умирать? Прям совсем?        — В смысле? А с хера ли мне должно быть страшно? — фыркаю. — Мы сраные Дети Рок-н-Ролла, чувак. Мы физически не способны бояться.        — Да знаю, знаю…        — Может, ещё хочешь сказать, что ты боишься?        — Чего? Я?.. — На миг он выглядит так непривычно… растерянно. Словно пиздюк, которого спалили за дрочкой. — Да конечно же нет!        — Тогда не задавай идиотских вопросов, Джи.       Я киваю на один переулок, в конце которого видно пурпурное пятно:       — Идём нахер отсюда, успеем ещё надышаться местным пафосом. Надо записаться на Теват.        То, что пропуск на участие в Тевате мы получаем в каком-то сраном шатре, идентичные которому стоят на каждом углу, весьма красноречиво говорит о том, насколько «серьёзна» эта традиция. Все знают, что ввели её лишь ради того, чтобы был предлог запихнуть на Арену в качестве участников каких-нибудь бездарных придворных шутов, что будут скандировать оттуда выгодный посыл. Даже если большинство решит отправить шута на мыло, минимальнейший говёный след в умах некоторых он всё же успеет оставить — каждое слово, произнесённое с Арены Тщеславия, звучит вдвое громче. Потому на Теват и пускают даже людей. Детей, что согласны упасть столь низко, крайне мало. Впрочем, в глазах элиты рок-н-ролльщики стоят в иерархии искусства даже ниже простых смертных. Да что там, ниже жуков-навозников. И подобная кощунственная традиция, где успех зависит от бойкости и наглости, а не происхождения или тем более таланта, сейчас играет мне лишь на руку. Надеюсь, в новом мире для неё не останется места.        Я захожу в шатёр. В загробно-тихом полумраке разглядеть можно лишь стол и то, на что падает красный свет неонового креста позади него. Очертания сухих ветвей, складывающихся в подобие аскетичного трона; античный нос старика, восседающего на нём; его нечёсаные брови под капюшоном, огромный вычурный крест на шее и рубиновые чётки в руках.        Каждый шаг отзывается глубоким эхом. С трудом нащупав стул, я присаживаюсь и протягиваю дядьке ладонь. На вопрос, среди кого хочу попытать удачу, сухо отвечаю: певцов. Посреди разложенных в ряд небольших металлических крестиков старик подбирает тот, на котором выгравирован анемон. Подносит к моим губам, приказывая поцеловать. Когда я оставляю на крестике след дешёвой помады, он прикладывает его к моей ладони и говорит сжать как можно крепче. Выполняю и это. Жжётся. Спустя какое-то время касанием пальцев старик даёт понять, что кулак можно разжать. На коже клеймом остаётся полыхающий след. Неподдельная метка, что я причислен к участникам Тевата. Безмолвным кивком я благодарю дядьку и иду на выход.        Снаружи терпеливо поджидает Джи. При виде меня он бросает окурок на траву, притоптав глянцево-алым каблуком:        — Ну, и как?       В ответ ему демонстрирую ладонь со свежей меткой.        — Мои грабли настолько сожжены сигаретным пеплом, что особо и не бросается в глаза…        — Значит, разъёбывать Арену в щепки готов? — Джи ободряюще хлопает меня по плечу. — И что теперь?        — А теперь самое худшее. Идём глазеть на шоу. И стараться, чтобы от этого парада тщеславия нас не стошнило прямиком на причёску какой-нибудь тётеньки на переднем ряду.        — Ну, что поделать, врага нужно знать в лицо, хех… — Джи достаёт пачку сигарет, расписанную грязными отпечатками пальцев. Протягивает мне, давая угоститься папиросой и заодно загребая одну себе. — К тому же, ближе к закату там будет вытанцовывать наша лукавоньюйоркская пиздень… Интересно, как она при возвращении будет смотреть остальным в глаза после того, как согласилась на это дерьмище.       Я вытаскиваю сигарету зубами и прикуриваю от зажжённой спички, которую мне подсовывает Джи.        — Не думаю, что у неё был выбор.        — Ой, блядь, ты просто не знаешь, насколько эта Мэй изворотливая сучка! Все в курсе, что она ходячий мешок с самыми жёсткими сплетнями Лукавого Нью-Йорка. Ёбанная змея, не иначе. Хуй пойми, что у неё на уме…        — Странно всё это. Чую, что Герод II просто уже пытается отбелить свою репутацию любыми способами… Понимает дед, что его режиму осталось недолго. Потому решил для красоты пригласить на праздник оппозиционерку. Мол, смотрите, я же такой охрененный либерал, готовый оценить талант Ребёнка невзирая даже на его происхождение и позицию, бла-бла-бла, блядь… Хрен знает, на что он рассчитывал. Хотя явно найдется полно тех, кто поверит в этот цирк.        — Главное, чтобы после этого наши задницы остались в сохранности. Ещё хотя бы пару месяцев. Не приведи ёбанный господь, чтобы нам всунула палки в колёса какая-то мелкая содомская блядь!        — Слабо мне в это верится. Но всё же разведать обстановку не помешает… — Я выдыхаю дым и стряхиваю первый комок пепла под ноги. — Идём, надо ещё выгодное местечко занять. Насколько это возможно с нашим статусом, конечно…

***

       Своими размерами стадион явно не уступает лукавоньюйоркской Резиденции. Места для нищих, филигранно обозванных «малоимущими», полностью оправдывают название своим видом. Сектор для богатых возвышается над нами, словно силы небесные. Наш же не заполнен зрителями даже на треть. Да и то, безупречные укладки и аккуратный маникюр редких вялых присутствующих позволяет допустить, что они здесь лишь на правах массовки для красивой картинки на титулках газет, что издаются исключительно ради восхваления Герода II. С каждым годом всё меньше низших слоёв желают участвовать в этом театре одного актёра. Уже никак не скрыть то, насколько вопиющим стал раскол общества.        Зато пустующие сидения спереди дают право без зазрения совести закинуть на них ноги, а свободные сбоку — использовать их в качестве пепельницы. И никакие журнашлюхи нам не запретят.        — Аккуратнее, блядь! — возмущается Джи, когда его толкает сумкой в плечо женщина, протискивающаяся между рядами. — Ты тут не одна, твою мать!        — Следи за языком, дрянь! Скажи спасибо, что мадам не раздавила тебя своим каблучком, как таракана. По уровню пользы для общества вы примерно на одном уровне.       Седая дамочка фыркает в нашу сторону. Со снобской гримасой поправляет облепленные стразами солнцезащитные очки. И, похоже, узнаёт меня даже раньше, чем я её:       — Ох, божечки, Ади! Мой сахарочек…        — Чего застыла, Роза? — Я делаю глубокую затяжку, скаля зубы. — Перебирай ножками дальше к своему месту. Ты последняя, с кем я хотел бы сегодня пересекаться.        — Ах, мой чертёнок… — Розелла снимает очки, игнорируя мои слова и как обычно лишь высматривая меня, будто кусок мяса на рынке. — Ты так изменился, сладенький… — А ты, шалава, совсем не изменилась. — Куда подевалась та манящая тьма твоих локонов? Без всей этой ужасной маргинальной мишуры ты был гораздо привлекательнее. Раньше ты напоминал падшего ангела, под гнётом земных соблазнов преобразившегося в инкуба… А теперь выглядишь как кукла Барби, на которой какая-то девочка воплощала свои сексуальные фантазии, а потом выбросила на свалку, когда купила первый вибратор.        — Вот поэтому я и изменился, — ядовито хмыкаю. — Боги не были созданы для того, чтобы быть ручными хорьками у зажравшихся элит и ублажать ваш взор.        — И решил уподобиться всяким помойным крысам, отказавшись от своего потенциала ради так называемого «искусства»… — Произнося последнее слово, она кривит губы, словно от дольки лимона на языке. — Ох, Ади-Ади…        Я замечаю, как Джи скалится, едва не до хруста сжимает руки в кулаки и рвётся заехать бабке по лицу, а потому резко вонзаю ногти в его запястье, утихомиривая. Так, чтобы он без лишних слов понял, что это не просьба, а строгий приказ. Проблемы нам сейчас не нужны.        — Потенциала секс-игрушки на ножках? Ещё бы. И в своём искусстве я, между прочим, очень даже преуспеваю. Ваши с муженьком приспешнички не дадут соврать.        От этих слов Розелла неожиданно мрачнеет. Одёргивает воротник своей кроличьей шубы.        — Господина Фелда вчера похоронили. Его убила кучка вонючих экстремистов из нашей общины. Они наслушались бредней какого-то нищеброда с улиц, возомнившего себя настоящим Новым Богом. — Вздыхает. — Кто же знал, что эта зараза отравит умы даже наших малышей…       Вот так новости.        — Старый ублюдок наконец-то схлопнулся? Хвала Богам. Первая моя платиновая сертификация.        — Так это всё-таки был ты? — Роза охает презрительно, но всё равно по-аристократски сдержанно. — Ах, до чего же ты опустился, малыш… Ещё и наших самых наивных ребят за собой утащил.        — Пф, думаешь, это из-за меня они решились расправиться с твоим муженьком по-чёрному? А ничего, что ваш хозяин, Герод II, устроил побоище, где едва не половина эсхатоновцев передохли? И не только они, но и куча мирных…        — Царь всегда знает, что делает. Если он решился на подобный шаг — значит, на это были весомые причины.       Розелла разглаживает кроличий мех пальцами с отвратительным розовым маникюром.       — Знаешь, сахарок, тебе бы стоило взять пример с Марселя Хардмана. Он ведь тоже Сын Рок-н-Ролла. Однако всегда понимал, что ваши Собратья — сплошные блохастые псы, не стоящие и ногтя на его мизинце. Потому направил своё божественное очарование на то, чтобы добиться признания среди знати, что у него получилось просто великолепно. Ты тоже мог бы быть одним из нас, Ади… Но вместо этого выбрал проповедовать для самого рака общества.        — Вся ваша крепость вот-вот рухнет. Под напором гнева того самого рака, которого вы так долго ни во что не ставите. И тогда уже за золотым забором не спастись. Твой муж — лишь разогрев. Скоро к нему присоединишься и ты, и грёбаный Марсель, и вся царская пиздобратия…        — На меня твои речи не действуют, сахарочек. Мне не шестнадцать лет. За подобную деятельность тебе по-хорошему давненько пора отправиться на перевоспитание за решеткой. А может, и сразу на гильотину… Ах, безумно жаль будет расставаться с такой мордашкой. Однако ты сам принял решение её поганить…        — Удачи доказать мою вину. — Кривлюсь. — И в частности рассказать, откуда ты знаешь о моём происхождении. Это известно только лукавоньюйоркцам. А ещё тем, кто заказывал меня, когда я был простой шлюхой… Либо моё личико на гильотине, либо образ прилежной жены рассыпется в прах. Выбирай.        Она хмурится, невольно демонстрируя каждую непобеждённую ботоксом морщину, но уже вскоре возвращает привычную пафосную физиономию. Похоже, чем-то мне таки удалось её задеть.        — Ох, наивный мальчик… На тебя обязательно найдётся управа. Мне лишь хотелось бы верить, что до того, как достигнется точка невозврата, ты успеешь раскаяться и перейти на верную сторону.       На этом Роза покидает наш нищий гадюшник и направляется к своему месту в секторе для элиты.        — Какая же мерзопакостная баба… — сквозь зубы цедит Джи.        — Все аристократы такие. Ничего удивительного.       Я подношу сигарету к пластмассово-алым губам, зажимая её между пальцев с потресканным чёрным лаком. Работа всегда вынуждала прятать расковырянные, изуродованные руки под перчатками, но сейчас стыдиться их нет смысла. Наоборот, страстно манифестировать, привлекая к ним внимание кривым маникюром и множеством дурновкусных золотых колец, что так возмущают знать, которая искренне верит, что золото — исключительно их привилегия. Каждая клетка моей плоти должна сочиться несуразностями. Лишь тогда я чувствую себя собой.        Под звуки флейт и литавр на сцене пляшут надрессированные на безукоризненную синхронность девочки. Расшитые бисером ткани их одеяний неприятно поблескивают на солнце. Летают, словно мошки перед глазами. Танцоров сменяют хоры, а их — какие-то мутные дядьки в лощёных костюмах, толкающие заунылые и мало кому понятные речи, касающиеся благотворительности и годовых достижений нашей столицы. Вот лучшая выпускница Дома Оперы в окружении громадных, оплетёных вьюнком лир разоделась в антично-белую тряпку и демонстрирует вовсю, на что способны её нетронутые табаком лёгкие. Вот какой-то хер с карикатурно-зализанными кудрями зачитывает свои стихи — сладкие и ванильные до желания помочиться автору на лицо, но академики от них оргазмируют по-поросячьему. Столько Детей, но их происхождения можно сосчитать по пальцам одной руки. Чем ближе империя к краху, тем меньше направлений искусства остаются угодными правительству.        В перерывах между тягомотиной периодически происходит и то, ради чего это формально и устроено: представление участников Игр Святых. Начали с художников, спустя пару номеров продолжили поэтами, затем — писателями, затем… Да чего греха таить, я перестал следить за этим дерьмом довольно быстро. И без того знаю, что участвующие Дети всегда источают такую ауру, словно все они — двенадцать Олимпийцев, а остальные — максимум мелкие полубожки у их ног. Зачастую достаточно одного взгляда на них, чтобы вычислить будущего победителя. Его божественную энергию обычно не скрыть даже за единой для всех участников формой: длинные лоскуты жемчужного оттенка, скромные по силуэту, зато богатые на вышитые узоры в виде небесных светил, и опоясанные тонкой лавровой ветвью из чистого золота. Вскоре её предстоит примерить и мне…        Приближается закат. Красный, как языки пламени, в котором уже скоро будет тонуть вся эта шушера. Наверное, завтра стоит ждать дождя.        Лучи падают на фигуры аристократов, дорисовывая кровь на их холёных руках. Под их светом происходящее на сцене выглядит ещё порочнее. Словно сама природа разоблачает для самых тупых, что всё это — не празднование, а поминки. Агония бриллиантовой утопии, которую так долго пытались нам навязать. Солнце прячется за горизонтом, его свет тускнеет, а руки знати всё ещё по локоть в крови. Только уже метафорически.        Наблюдать за солнцем гораздо приятнее, чем за праздником. Потому только благодаря случайности я опускаю взгляд на сцену и обнаруживаю, что та уже застелена цветочным коврищем и обставлена высоченными сплетениями декораций в виде густых ветвей и небесных тел, что почти теряются в наступившем полумраке. Над стадионом вспыхивает главная часть конструкции — солнце, и заливает светом самое сердце сцены — огромную ракушку…        — Эй… — Осторожно толкаю Джи в бок. Каким-то образом я не заметил, как он задремал у меня на плече. — Хорош спать.        — М?.. Чего? — Едва пошевелившись, он трёт кулаком глаз.        — С добрым утречком. Готов держать кулачки за лукавоньюйоркскую звездень?        — Уже начинается, что ли? — Прокашлявшись, Джи поднимает сонный взгляд на сцену. — Нихуя ж тут представление закатили…        — Боюсь даже представить, из-за чего они решили так раскошелиться. Не к добру это…        Тихая флейта. Над искусственным лесом кружатся светлячки. Ракушка раскрывается медленно-медленно, гордо демонстрируя, насколько ценную жемчужину прячет внутри. Свисающие с деревьев бледно-коралловые глицинии, обшитые светом бутафорского солнца, вслед за музыкой колышутся от ветерка. Тень, скрывающая силуэт танцовщицы, постепенно уползает. Та прячет лицо за терракотовой тканью. Наконец, делает первое плавное движение рукой, насыщая мелодию звоном рубиновых бусин. Поднимается и восстаёт, словно медленно разгорающийся огонёк свечи. Звук гонга — и солнце гаснет, сменяясь на десятки звёзд, взмах — и воздушная ткань улетает вслед за ветром, обнажая лицо главной звёздочки. Её тоненькую фигуру, пухлые маковые губки, окутанные такими же тенями васильковые глазки, румяные щёки, волны длинной золотистой шевелюры… Нет, это не Мэй. Она — Её Высочество Саломе.        — Какого хрена? — шепчет Джи. — А где наша-то?        — Ничего не понимаю…       В животе зудит пчелиный рой. Что бы ни было причиной столь внезапной замены, уверен, что для нас это добром не кончится.        Саломе ступает первый шаг от бедра, выходя из ракушки. Помимо паутины из золота и бисера, на её теле только лоскутки цвета заката. Они льются с бедер и перчаток. Аккуратную обнаженную грудь прикрывают золотые звёзды. Не будь это традиционным нарядом — подобный образ точно посчитали бы недопустимо откровенным.        Кисти принцессы с золотистыми когтями следуют по невидимой дороге. Вырисовывают в воздухе замысловатые и в то же время слаженно перекликающиеся друг с другом узоры. Каждое её движение отточено до безупречности — видно, что в подготовку было вложено уйма времени. Но когда люди творят искусство, обычно только это и видно… В жестах Саломе, помимо вылизанности, чувствуется и доля страсти. На её лице — довольно детском как для дамочки, что старше меня года так на три — лучится улыбка без грамма пластика. Столь искренняя, что вряд ли большинство аристократов в целом способны такую выдавить.        — А для человека она довольно неплоха, — хмыкаю я одобрительно.        — Мг, ещё бы! Батенька наверняка вбухал в её обучение целое состояние. С такими учителями, как при царском дворе, даже блоха запляшет похлеще любого Нового Бога!        — Да это понятно. Люди всегда будут лишь имитаторами настоящего искусства, как бы им ни хотелось обратного. Но царевна хоть поистине старается…        Каждый взмах ножкой Саломе сопровождается шлейфом светлячков. Она словно их повелительница. Утонченная, невесомая, пластичная и бесконечно счастливая в своей роли. Или просто искусная притворщица? Бес знает эти элиты.        В мелодию мерно вплетаются струнные, завершая адажио. Ветер колышет лозы на искусственных деревьях. Невесомыми шагами Саломе кружит у стволов. Перелетает от одного к другому ласточкой. Крещендо, крещендо, крещендо… Пируэт — и словно по её приказу облако светлячков окутывает лес и заставляет загореться светом, уподобившись звёздам. Вдоль фальшивой коры золотистыми венами растекаются искры, и каждым их потоком будто руководит сама Саломе. Озаряет стадион, как звезда, сияющая не хуже солнца.        Так и завершается её танец. Сопровождаемый салютами, в лучах звёздного сияния, под аккомпанемент поистине оглушающих аплодисментов. Я и сам не замечаю, как тянусь их подхватить. Представлению и правда удалось ненадолго застелить разум хлипким туманом околорелигиозного экстаза. Однако вот он рассеялся — и от балагана сразу же захотелось спрятаться. Потому, скинув ноги со спинки, я бегу к задним рядам, в уголок потише. Джи без лишних вопросов следует за мной.        — Не знаю, как тебе, Адио, а лично мне это пиздец как не нравится! — выпаливает он, подперев спиной перегородку.        — Да ладно тебе, вполне недурственное шоу. Пусть и парочкой дешёвых трюков, но всё же увлекает. Видали и похуже. — Закидываю сигарету в рот.        — Блядь, да не об этом я! Куда подевалась Мэй? Ты можешь себе представить хоть один ответ на этот сраный вопрос, который пойдёт нам на пользу? Знаешь, сколько раз за всю истории меняли программу на празднике открытия? Ни разу! Ни разу, твою мать, ни-ра-зу!        — Может, с Мэй что-то случилось? Ну там, ноги оторвало гранатой. А может, Джоан телепатически прислушалась к твоим вечным истерикам в пустоту и по итогу отказалась, чтобы её подопечная плясала для царя? Совесть взыграла?        — Ещё хуже! Представь, сколько она отгребёт за такой косяк! А вслед за ней и мы все, блядь.        — Хер его знает. Не хочу сейчас ничего думать. Ответ мы всё равно пока не найдем…        — Ты вкуриваешь, насколько всё серьёзно?! Мало того, что такого ещё никогда не было, так и вдобавок отдуваться вышла сама, ёб твою мать, царевна! Такое даже в анекдотах не услышишь!        — А ты не думал, что, может, златовласка сама захотела выступить? Вот и выклянчила у папочки минутку славы. Зная их, я удивлен, что Герод II ей сразу победу на Играх не купил.        — Будь оно так — её б поставили вместо кого угодно другого. Но не вместо, блядь, лукавоньюйоркчанки! Да и мелкая наверняка бы выбила это у бати гораздо раньше, если бы хотела.        — Ладно-ладно, всё я понимаю. Не нервничай. — Я делаю медитативную затяжку, облокотившись на плечо Джи. — Сейчас это ни к чему. Сейчас мы беспомощны, как дворовые котята под дождём.        Он шумно вздыхает и опускает взгляд, словно ища успокоение в камешках под ногами. Моё же успокоение — любоваться тем, как разводы выжженных следов отбеливателя на его топе перекликаются с трещинами в перегородке. Как мерцание декораций падает на волны шрамов, едва прикрытых самодельной повязкой с торчащими нитками. Как его татуированная рука с ошмётками лака судорожно сжимает сигарету. Джи никогда не стоит усилий выглядеть как сама грязь во плоти. Что бы он ни надел и в какой помойке ни оказался, он всегда будет органичным продолжением её интерьера.        В глубине души я буду вечно завидовать Джи и его… цельности, что ли. Он и без лишних стараний всегда законченное произведение искусства, совершенное в своей абсолютной косячности. Возможно, в нём просто не успели выжечь пустоту в груди, в отличие от меня. Или не смогли.        Я же, наоборот, вырядился нарочито богато, зная, что на подобном мне замухреныше это будет смотреться по-особенному нелепо и богохульно. В латексных штанишках с тонной золотых побрякушек выкрутил свою дешёвую сексуальность до ёбаного абсурда. Настолько, что ни у кого в здравом уме даже не встанет. Где бы я ни был, я должен выглядеть там порочным пятном. Сплошным противоречием. Ошибкой природы. Самым позлащённым куском дерьма в болоте и самым гнилым цветком в царском саду. Единственное амплуа, в котором я хоть что-то стою. Мне никогда не будет покоя.        — Хе, смотри-ка, кто припёрся! — Джи кивает в сторону мест для элиты. В первых рядах. Вернее, не просто элиты — для будущих участников Игр Святых и их группы поддержки.        — Кто?       Едва успеваю переспросить, как сам среди макушек замечаю Марселя. В свежевыглаженной рубашке с закатанными по локоть рукавами, он гордо демонстрирует, что перебил свою давнюю татуировку со знаком принадлежности к общине. Теперь на её месте пестрит куда более китчевый, простецкий комок змей и роз. Аристократичная жилеточка, спрятанные в карманах руки, взгляд свысока на всех и вся, безупречная осанка, прилизанные кудри… Надо же, такая сучка и без ошейника. Ни следа от его рок-н-ролльной сущности.        Вряд ли, конечно, Марсель решил попытать удачу на Играх. Вероятно, это сделал его смуглый дружок, беспрестанно поправляющий свои длинные патлы. Марс увлечённо с ним трындит, рассиживая на диванчике важно, как и полагается сибариту.        — Ну и уёбок, — хмыкаю я, высматривая каждый его жест с каким-то иррациональным любопытством. Для людской интеллигенции Марсель уже почти свой. Но безукоризненные манеры и накрахмаленные брючки в жизни не заставят меня забыть, как живописно смотрелась его задница в штанишках из тугой кожи, и сколько в его снобской гримасе было живого, живейшего рок-н-ролла, пусть и уже припорошенного алмазной пылью… Частичка божественной дури навечно в нём, как бы Марс ни сопротивлялся.        Что-то не позволяет мне отвести взгляд. Я ловлю его движения в полумраке с небывалой жаждой. И чем дальше, тем сильнее разгорается тяга сорвать с него эту мишуру зубами. Потрепать идеальную укладку, надавать по роже и до удушья затянуть на шее этот сраный ошейник с крестом.       Хватит строить из себя хуй пойми что. Ты такой же уебок, как и я. Как и мы все. Выжги себе это на лбу, чтобы никогда не забывать, иначе это сделаю я.        Почему я думаю об этом мудаке так много, чёрт подери? Решил свалить — скатертью дорога. Всё равно он был бы таким же бесполезным, как и остальные.       Предатели не стоят внимания. Однако горькая фиолетовая таблетка на моём языке так не считает…        В какой-то миг эта жажда достигает пика. Сорвавшись с места, я протискиваюсь сквозь толпу бедных, богатых, Детей, людей… Обхожу ряды, перескакиваю через места, даю по морде охране, пока не оказываюсь в заветном отсеке. А потом хватаю Марселя за галстук и целую. Целую так, словно намереваюсь убить. Толкаю ему в глотку таблетку, и лишь по тонкому привкусу крови понимаю, что гадёныш прикусил мне язык. Плевать, абсолютно плевать. Перед глазами туман, в голове туман, в теле туман, и я даже не улавливаю то, с каким рвением Марс сейчас наверняка сопротивляется.       Пусть сопротивляется. Так он гораздо сексуальнее.        Таблетка ушла, но её послевкусие только начинает расцветать на языке. Разрушительное, наркотическое, не позволяющее противиться желанию… Желанию, черт подери, выбить всю дурь из этого говнюка. Голыми руками. Выбить, выгрызть, высосать, вытрахать… Разорвать эти аристократские тряпки и втоптать в дерьмо. Заломить его запястья за спиной, до боли затянуть ремнём, чтобы не рыпался, присунуть по самые шары и трахать, трахать, трахать-трахать-трахать, пока на его роже не останется ни намёка на это буржуйское высокомерие. Чтобы не осталось сил ни на что, кроме как хныкать, скулить, сладенько стонать и клясться, что больше никогда не посмеет отрекаться от своего призвания быть грязным мудаком. Рождённым, чтобы жечь золотые дворцы, а не становиться их частью.        Я валю Марселя на стол. Сквозь туман едва-едва прорезается грохот опрокинутых ваз и разбитых бокалов. Кусаю его шею, разукрашивая засосами в каждом месте, где ошейник должен был впиваться в кожу. Пачкаю лакшери-шмотки в помаде. Удерживаю запястья Марса, чувствуя, как по губам вовсю стекает теплый ручеек из носа — похоже, как минимум раз он успел мне въебать. Но до моего разума этот эпизод, видимо, так и не добрался.        Нет смысла затягивать. Поддев пряжку своим когтем-перстнем с блошиного рынка, я расстёгиваю ремень Марселя. Но большее не успеваю: какие-то едва ощутимые плотью, однако, по всей видимости, охерительно мощные силы оттолкнули меня и заставили шлёпнуться на землю. Этими силами оказался сам Марсель и его до задницы крепкие кулаки. Схватив за воротник, он лупасит меня по лицу как не в себя. И каждый удар, черт возьми, ощущается всё чётче. И больнее.        — Мессия, блядь, подзалупный! Совсем уже охуел?! Ломку по работе словил, что ли? Я тебе, сука, устрою! Всего нахуй переломаю! Вместе с твоим вонючим кормильцем! Иди дерево выеби, если свой хуй некуда присунуть!        Удары постепенно отрезвляют. Хочется верить, что хотя бы какая-то часть моего лица после них ещё осталась на месте. Пока разведать это не хватает сил.        — Да нахуя ты вообще касаешься меня?! Я надеялся, что никогда больше не увижу ваши бомжацкие рожи, а особенно твою, скотина! Среди всей вашей позорной шайки ты — самый гадкий кусок дерьма! Твои шлюшьи повадки, твой напомаженный ебальник, твоя вечно упоротая лыба и феноменальная, сука, наглость — ты ходячий кошмар, а не Бог! Сдохни уже наконец, как мамка сказала, и не отравляй мир своим присутствием!        Разум уже прояснился достаточно, чтобы чувствовать боль. Но, к счастью, достаточно прояснился и взор, чтобы её перекрывало удовольствие от вида агрессивной румяной моськи Марса. Злится он по-прежнему очаровательно. Как юный дьяволёнок: опасный, горячий и по-неземному привлекательный, но пока ещё явно переоценивающий свои силы, от чего зачастую выглядит просто забавно.        Я тяну дурашливый смешок, глядя на это зрелище. Вроде уже аристократ, а столько внимания уделяет простой челяди. И не жалко марать руки, а.        Марселя это приводит в ярость, и он херачит меня ещё сильнее. В этот раз мне не удаётся сдержать вскрик. Впрочем, похер. Ведь своей дозы внимания и всегда сопровождающей его пьянящей вязкости во рту я получил сполна.        — Марсик… — Вижу, как его чернявый дружок поднимается с дивана и оттаскивает Марселя от меня. Под мерцающим светом поблёскивают золотом серьги пацанчика, и кольцо в его носу, и куча утончённых перстней. И голос сладкий-сладкий, хоть и с какой-то пряной чертинкой. Я таки угадал — однозначно участник Игр. — Хорош уже, чувак. Остынь.        — Аргх… — Марс складывает руки на груди, но всё же прислушивается к совету и возвращается на место.        Тем временем вокруг сектора, аки змеи вокруг дохлого хорька, сгущаются журналюги и папарацци. Материал для обложки они, конечно, отхватили знатный. Марсель с друганом тонут в их галдящем потоке. Меня они окружить не успевают: тут же прибегает Джи, и каждый, кто пытается ко мне приблизиться, сиюсекундно получает кулаком по ебалу.        — Валим нахуй отсюда!       Он протягивает мне руку, помогая подняться, и тащит моё ещё не до конца оклемавшееся тело подальше от вспышек.        Наконец над нашими головами сияют только настоящие звёзды. Пусть и сквозь тучи. Как только мы покидаем злоебучий стадион и оказываемся на полупустой улице, Джи поджигает сигарету в зубах и нервно закуривает:        — Пиздец ты учудил, конечно!        — Зато как феерично вышло… — смеюсь я и чувствую, как каждый вдох отдаёт болью в рёбрах.        — Это тебя из-за фиолетовой таблетки так скосило, что ли?        — Да походу. — Тру щеку костяшками, ощупывая, насколько смазался мой макияж после драки и сколько новых оттенков к нему могло присоединиться. — Я был словно в трипе.        — В следующий раз постарайся как-то сдерживаться, а! А то фиолетовые вызывают зависимость только так. С них слезть потом пиздец как сложно… Ты ж не хочешь начать бегать на задних лапках за этим ублюдком и каждый раз впадать в астрал от вида его рожи, ага?        — Да боже упаси. Надеюсь, следующего раза уже не будет. — На секунду я хватаю сигарету из рук Джи. После затяжки возвращаю. — Пару раз поигрался, наказал за скверный характер — и хватит с мальчика. У меня есть дела гораздо важнее, чем какая-то заносчивая малолетка.        — И правильно! Проведи-ка лучше свои последние пару месяцев со мной, а не со всякими ушлёпками.       Только он способен произнести фразу про «последние пару месяцев» настолько непринуждённо. Ещё и со сбитыми в ноль костяшками. Я слизываю с губы кровь:        — А то что? Будешь ревновать?        — Ага, запру в хате и буду выпускать строго по графику, когда там твоя благохуйственная книженция требует! Будешь только моим.       Хрипло рассмеявшись, Джи тыкает пальцем мне в нос. Только после этого я в полной мере ощущаю, насколько болит каждый сантиметр моего ебальника.        Я кладу голову ему на плечо. Вновь ворую его сигарету. Это вошло в привычку так же, как дышать или перебирать ногами во время ходьбы.        — Эх… — негромко вздыхает Джи. — Я буду скучать по тебе, Адио.        И голос его в этот момент звучит настолько легко и беспечно, что я понимаю: мой выбор оказался верным. Каждый до единого.

***

       На следующий день витающее в городском воздухе напряжение стало переползать и за ворота Лукавого Нью-Йорка. Глянешь в окно — и что-то незримое душит тревогой. Давит на плечи. Звенит в ушах звериным воем. Вчерашний кровавый закат не обманул: погода в преддверии дождя сегодня чертовски хмурая. И никогда ещё сизое небо не ощущалось настолько угнетающим.        К счастью или нет, пересидеть бурю дома мне не предстоит. В кармане по-прежнему валяется приглашение на тусу Детей Готики, а отказываться от такого предложения по-прежнему нет ни повода, ни, собственно, желания.        По архитектуре их мрачный Дом словно находится не здесь, а где-то в конце прошлого века. В отличие от прочих, крайне скромных лукавоньюйоркских обителей, он не сильно уступает в размере самой Резиденции. Немногие общины в целом-то удостаиваются чести не ограничиваться тайными комнатами и иметь свою территорию. Но, конечно, любовница самой хозяйки Лукавого Нью-Йорка может себе позволить и не такое.        Внутри здание выглядит чуточку посовременнее, но мгновенно бросается в глаза контраст старомодного интерьера и неоновых ламп, источающих поволоку алого света. На ресепшене я демонстрирую свой пропуск человеческой даме. Она сидит за стойкой в одном лишь латексном белье поверх облегающего костюма из черного кружева, что служит словно второй кожей, и маска на её лице серебряная вместо привычного фарфора. Смерив меня взглядом — по всей видимости, оценивая, насколько я соответствую дресс-коду, — она приближается к велюровой шторе и слегка отодвигает её, пропуская в главный зал.        Там меня встречает настоящий эзотерический бал. Симбиоз гипнотического, жирно-электронного бита с классическими струнными звучит отовсюду и заставляет Дом функционировать в своём едином ритме. Неон омывает тела гостей, словно кровавое море. Разодеты они по-всякому: кто-то придерживается традиций и предпочитает пышные платья, опоясанные корсетом, да блузы с жабо, кто-то без зазрений совести демонстрирует телеса сквозь прозрачную ткань, хищно исполосованную шипастой, как роза, портупеей. Но нечто их всё же единит: обаятельное высокомерие, отчуждённость и интеллигентная провокация, излучаемая каждым жестом. Хочется верить, что я достаточно вписываюсь в этот шабаш со своей тёмной бездной вокруг глаз, наспех прилизанной шевелюрой и единственными чёрными шмотками, которые смог нарыть в концертном гардеробе.        — Адиэ-эль!       Знакомый голосок. Кассандра спешит ко мне, пробираясь через толпу и кроя каждого, кто ей в этом мешает, тихой, но чертовски угрожающей руганью. Очаровательный контраст.        — Ну привет. — Улыбнувшись ей, я беру со столика бокал вина и делаю глоток: — Ух, пойло у вас просто адское. Из чего оно?        — В древние-древние времена, когда все демоны оказались убиты, их трупы были перемолоты в кровавое озерцо… — Сандра театрально тянет каждое слово, будто рассказывая сказочку. Впрочем, почему «будто»? — А потом Госпожа Готика почерпнула оттуда водички и сварила для нас сладенький коктейльчик. — И кульминацию украшает милым хохотом. — И как тебе, м?        — Верю, верю. Что ж, ваша мамка постаралась на славу. Вставляет дай боже.       Я слизываю остатки вина с губ, одновременно окидывая Кас взглядом с ног до головы. Длинное, льющееся водопадом глубоко-бордовое платье с практически прозрачным верхом, прикрытым, правда, чёрным полушубком… Обычно глава общины не изменяет традиционным для Детей Готики каркасным юбочкам.       — Клёво выглядишь, кстати. А Джоан где?        — Йоанна? Хм… Наверняка на работе. Где же ещё?        — Неужто у неё не нашлось времени, чтобы посетить тусу своей любимой?        — Дурачок! Если госпожа не на месте, её обязанности выполняет заместитель. А кто присмотрит за хозяйством, если мы обе будем здесь? Базовые рабочие правила, малыш, не слыхал о них?        — Так ты её заместительница? — Я вскидываю брови.        — Неужели ты не знал?        — Как-то не интересовался.        — Ах, эти Детишки Рок-н-Ролла… Всё такие же растяпы!       Кассандра притворно-обиженно дует щечки. Впрочем, её мимика столь театральна, что сложно сказать, где её реакция искренняя, а где преувеличенная. Классическая такая субретка.        — Всё-всё, не злись. — Я отвечаю коротким смешком, без зазрений совести опёршись на столик позади. — Получается, ты вторая по важности особа в Лукавом Нью-Йорке?        — Именно, малыш. Йоанна — моё солнце, а я — её луна. Солнце величественное и могучее, своим светом оно дарит жизнь, спасает от мрака, затмевая даже звёзды… Но когда оно гаснет и наступает тьма, на смену ему приходит луна.        — И при этом луна заметна людскому глазу только благодаря солнечному свету… — ухмыляюсь. — И как давненько вы царствуете тут вместе, дамочки?        — С тех пор, как познакомились. Лет пять, шесть… Ах, я уже не в том возрасте, чтобы считать годы!        — Не в том? — смеюсь я. — Это в каком? Тысяча лет?        — Две, малыш. — Кассандра подмигивает.        — Понятно. Древняя мудрая ведьма… Или нагулянная дочь Сатаны? А может, сама Смерть во плоти?        — Шуточки шуточками, а в моём родном посёлке меня и правда считали ведьмой. — Кассандра останавливает полуобнажённую официантку шлепком по попке. Берёт сочную карамельную вишенку с верхушки кекса на подносе и поглощает, сжимая пухлыми губками. — Ах, выпало же родиться среди дремучих невежд… Они свято верили, что нечисть ещё жива, просто тщательно скрывается от нашего взора! У них даже примета существовала: белокожая с красными глазами — точно ведьма!        — Поэтому ты сбежала от них в Лукавый Нью-Йорк?        — Не сбежала, малыш, не сбежала… Меня чудом спасли. Один молодой человек из Академии Искусств однажды повстречал меня, разглядел во мне потенциал и решил утащить сюда, с собой. И заодно познакомил с Йоанной.        — Из Академии? Там же ж одни классицисты и подобная им срань обычно торчит. А в Лукавый Нью-Йорк ему с чего переться?        — Кто знает… Он, кажется, Сын Романтизма, так что меня скорее удивляет, что он забыл в Академии. — Кассандра хохочет. — Он всегда был себе на уме… Ах, но я в любом случае безумно ему благодарна. Иначе эта розочка совсем бы зачахла…        — Если бы вообще выжила, — хмыкаю, делая ещё глоток. — Знаю, в глуши обычно с так называемой нечистью поступают довольно жёстко.        — Верно, малыш… — Сандра вздыхает, опустив пушистые ресницы. — Это было жуткое время. Я… Я ведь не сделала ничего плохого! Жила простой тихой жизнью, собирала травы в лесу, вплетала дикие розы в волосы, была со всеми дружелюбной и мягкой, как зефирка. А они… «Адское отродье! Все беды из-за тебя!», «Ты принесла проклятие на наши земли!», «Белобрысое чудовище!»…        Она морщит нос и тихонько всхлипывает, будто подавляя слёзы. Хотя я уверен, что если такие, как она, и плачут, то только кровью. Впрочем, алые реки, в которые под напором слёз могла бы превратиться её подводка, вполне бы на неё походили.        — Наверняка ты меня понимаешь… Ты ведь Сын Рок-н-Ролла. Вас тоже считали недостойными жизни…        — Понимаю, конечно… — Я сочувственно вздыхаю. Ну, как могу. — И как ты с этим справилась, м? С постоянно вдалбливаемым чувством, что ты — грёбанная ошибка природы.        — Любовь, малыш. — В её голосе вьётся светлая грусть. — Когда настало время белой розе окраситься в кровавый, именно Йоанна меня спасла. Она помогла этому бутончику распуститься…        Сандра ненавязчиво запрокидывает назад голову. Платиновые кудри соскальзывают с шеи и открывают во всей красе вид на ожерелье, напоминающее сплетение смолистых ветвей с кулоном в виде серебряной лунницы. Удивительно, но даже пошлейшие сравнения с розой в адрес этой сучки звучат не тошно и не приторно. Слишком много в ней тьмы для этого. Но тьмы не разрушительной, а даже наоборот — манящей, соблазнительной… родной. Я смотрю на Кас, ловлю каждого чёртика в её глазах, и чувствую: когда мир окажется на пороге краха и всё святое будет раскрошено в золотую пыль, в этой тьме я смогу найти убежище.       Да. Она моего сорта.        — Со всеми трудностями я справлялась благодаря ей. Только ей. — Кассандра мечтательно улыбается. — Порой, когда к горлу подкатывала истерика перед очередным судьбоносным решением… Ах, одного взгляда её медных глаз и мягкой улыбки было достаточно, чтобы я сказала себе: «К черту эти нюни, Кас, ты справишься!»… И я справлялась. Йоанна — моё вдохновение, моя госпожа, моя кошечка, моё всё…        — Любовь — весьма ненадёжный источник силы, честно говоря. Что ты собираешься делать, если твоей Йоанны внезапно не станет? А вдруг она и вовсе тебя предаст? И как ты справишься с этой болью? Вновь превратишься в ту зашуганную соплячку, которую вся деревня рвётся замочить?        — Ох, малыш… Любовь стоит того, чтобы ради неё жить, испытывать боль и умирать. Но тебе не понять. Ты упёрся барашком и погряз в зоне комфорта. Любил бы ты по-настоящему — не пришлось бы из раза в раз прыгать выше головы и лезть из кожи вон, чтобы чувствовать себя полноценно.        — Поверь, малышка, моя зона комфорта — самое беспокойное место на планете… Любому там мгновенно оторвёт башку штормом.        — В том-то и беда. Ты готов умереть по собственной дурости в любой момент, но не можешь позволить такую элементарную вещь, как любовь. Не боишься боли физической, зато до чёртиков боишься душевной… — Кассандра делает шаг навстречу и кладёт руку мне на грудь. — Что в твоём сердце, малыш? Почему ты так испуган, что кто-то его ранит?        — Ничего, в этом-то и дело. Только трах, кокаин и синие таблетки.       — И совсем ничего больше?       — У таких, как мы, это в крови.       — Не ври, малыш.       — Хорош умничать. Я встречал таких же, как я, которые возомнили, что если открыть своё сердце настежь, то станут счастливы. И всё они кончали хреново. Потому лучше даже и не пытаться. Пусть на его месте у меня будет холст, где я буду творить своё искусство, пока не сдохну.        — Но твоя божественность — только половина тебя. — Она ведёт вдоль моего сердца подушечками пальцев. Мысль о том, что Кас могла нащупать швы, заставляет здорово вспотеть. — И она — лишь следствие твоей человеческой части. Если бог внутри тебя столь смел, откровенен, готовый погибнуть ради блага всех обездоленных и всегда жаждет большего — значит, в этой груди бьётся чертовски особенное сердце. Яркое, горячее, неугомонное… Может, ты его не чувствуешь, но оно есть. И то, что ты спрятал его за семью замками и больше к нему не прислушиваешься, не значит, что оно перестало биться.        Я хочу ответить, но слова мгновенно ускользают с языка. Словно Кас лично ловит каждое своими ручками и отбрасывает подальше. Чтобы я ни в коем случае её не перебил.        — Наверняка ты просто ещё не встречал того, кто бы это увидел. Или встречал, но отвергал… Но я вижу твоё сердце, и оно прекрасно. Оно пылает и трепещет в моих руках прямо сейчас…       Видит она.       — Ты давно нашёл того, кто помогает твоему внутреннему богу сиять… Может, пора довериться и тому, кто будет оберегать твоего внутреннего человека?        Я точно под чарами. Ведь не могу выдавить из себя ни единой реакции даже когда она приближается губами к моей щеке и ласково, словно лепестками роз, щекочет:        — Ах, солнышко… Я вижу в тебе такой же нежный цветочек, каким была в начале пути. И сколько бы брони ты ни нарастил, этого не отменить. Я бы хотела, чтобы ты прошёл этот путь вместе со мной… — Она гладит меня по голове, как милого щеночка. В её руках я правда чувствую себя слабее и уязвимее, чем когда-либо. И… мне нравится это чувство. — Мне тоже есть чему у тебя поучиться, малыш. Все эти правила и обязанности порой так давят на плечи, что мне нужен первоклассный массажист. Тот, кто своими крепкими руками затащит в мир страсти, грязи и безумия… Мои внутренние человек и богиня живут полной в гармонии. А вот внутренняя ведьмочка уже давне-енько голодает…        Сандра улыбается хитро-хитро, сверкает глазками-рубинами хищно-хищно, но будто это лишь оболочка. А под ней — безграничная нежность, треклятая нежность, которую Кас словно некуда было девать столь долгое время. Или всё наоборот?.. Я не знаю. Но эта чертовка манит меня каждым вздохом, каждым движением худых рук настолько, мать его, что я не в силах даже пошевелить губами. Манит до глубины души. До той глубины, которой я сам ещё ни разу не касался.        — Ты будешь моим самым любимым пёсиком… Хозяйка будет гладить тебя, оберегать, вычёсывать шёрстку, заботиться и никому не давать в обиду. И спускать с цепи каждый раз, когда ты в этом будешь нуждаться…        Наконец эта драная ведьма соизволяет ослабить чары и позволяет хотя бы сглотнуть. И одним взглядом даёт понять, что произносить ответ от меня не требует. Сандра уже давно считала всё сама. Каким-то образом каждое её словечко проникло под кожу так глубоко, что ни одна струна души не осталась незадетой. Кассандра столь непринуждённо вывернула меня наизнанку, как какое-то пальто, и теперь я просто не в силах ей противиться. Вот же сучка.        — И правда ведьма… — улыбаюсь.        — Ах, солнышко… — Кончиками пальцев Кас поглаживает мой подбородок. — А знаешь, к чёрту вечеринку! Может, пора нам уже уединиться, м?        Последнее слово она тянет сладко, будто карамель. Я понимаю, что каждая клетка души и плоти вопит соглашаться без лишним обмозгований… Но мысли о швах на груди заставляют притормозить. Кассандра наверняка должна знать, что они означают. Тоже, думаю, писание знает на зубок. Впрочем… В таком случае ещё один приспешник мне не помешает. Я вижу, что могу доверять Кас. Чувствую это на подкожном уровне.        — А у вас тут есть где?.. — шепчу ей на ушко.        — Ну конечно, малыш! Следуй за мной…       Она плывущей походкой направляется к чёрной шторе, исписанной неизвестными мне символами, и манит пальчиком. Я подчиняюсь.        Местечко за шторой оказывается весьма причудливым. Свечи с ароматом трав, чёрные бутоны роз, обвивающие каменные колонны, кровавые витражи вместо окон… И в сердце помещения — застеленный бархатом алтарь.        — Это… Весьма необычное место для плотских утех. — Я ступаю осторожно, обходя тающие на полу свечи. — Но мне чертовски нравится.        — У нас есть варианты и поклассичнее, конечно… Но ты ведь не из тех скучных мальчиков, правда? — Сандра сбрасывает шубку с плеч. — Ты ведь любишь кровожадных девочек… И умеешь быть для них самой послушной жертвой…        — Хах, откуда ты это знаешь? — Я сажусь на алтарь, вольно раскинув ноги и зазывающе улыбаясь. Этот вопрос задерживается в голове чуть дольше, чем стоило, с каждым повторением теряя первоначальный смысл. Откуда она это знает? Откуда она в целом знает про меня столько?..        — Ведьмы всё ведают… — Кассандра хохочет. Походкой пантеры она приближается ко мне, взбирается верхом и целует резко, жадно, агрессивно. — Например, ещё я знаю, что ты любишь, когда тебя берут вот так…        Кассандра наступает каблучком мне на грудь. Одним движением распахивает рубашку, заставляя пуговицы с треском оторваться и покатиться по полу. К счастью, вышитое сердце остаётся скрытым от неё под тканью.        Сандра царапает мою шею острыми зубками, а грудь — ноготками, будто точащая когти дикая кошка. Я не намерен отставать, потому небрежно тяну за бегунок платья и срываю с неё кружевной бюстгальтер. Кас не наказывает за напористость, а лишь поощряет бордовым засосом на шее. В отличие от Джоан, она не играется и не томит, а уверенно берёт всё и сразу. Жадная сука.        — Какой же ты вкусный, солнышко… — Кас слизывает с пальцев крохотные бисеринки крови от царапин. — Ах, обглодаю до косточки…        Я шиплю в бурлящей смеси боли и удовольствия. С высоким полувздохом-полустоном обнимаю её шею, всем телом намекая, что да, позволяю Сандре сожрать себя до последнего кусочка.        Жажда крови пробуждается в ней с новой силой. Кас кусает мои ключицы, терзая клычками кожу, а затем зализывает каждую рану. За маской милой куколки скрывается плотоядная хищница, но даже в её порывах чувствуется забота. Сколько же в ней граней… Кажется, в её руках я буду гореть до бесконечности, как мне и суждено. Но при этом Кас явно не позволит, чтобы однажды это причинило мне вред.       Мучительница, бесконечно любящая свою жертву. Возможно, мне такая и нужна.        Голова кружится от дурманящего аромата свеч, животной похоти, кровопотери, боли и сладкой лихорадки. Картинка плывет, застилается туманом, как по накурке, и единственное, что я в ней распознаю — то, как лепестки кровавого света от витража падают на слепленное из снега тело Кас, её плечи и мягкую грудь. Но и это вскоре уползает. Твердь алтаря под копчиком превращается в зыбучие пески, а укромная комната бесшумно растворяется, кирпичик за кирпичиком. И остаётся лишь тьма…

***

       Родная пустота. Мы снова с ней наедине. Только я, она и Кассандра. Алый шёлк сползает с моих обнажённых бёдер. Нет сил держаться на ногах, но упасть мне не позволит кедровый крест за спиной и руки, привязанные к нему шершавыми верёвками. Я полностью во власти своих самых верных подруг — пустоты и Кассандры. Волосы спадают на мученное лицо. Невзрачно-тёмные, спутанные… мои. Настоящие. Нетронутые супрой. По щекам катятся горячие слёзы. Я никогда не чувствовал себя так легко и счастливо. Я на месте. Я дома.        Кассандра ласково проводит жасминовой ладонью по моей груди. Намеренно не касается швов. Знает. Смотрит, отражая глазами каждую частичку моей бесконечной влюбленности. В её руках — серебряный стилет. Сандра осторожно поддевает им вышивку и рвёт нить. Стежок за стежком освобождает от сердца на груди. Краски бесследно уползают с лилий, оставляя за собой лишь царапины, которым суждено превратиться в паутинку молочных шрамов. Контур утекает и утекает с кожи, пока Кассандра не вспарывает острием последний стежок. Взглянув на проделанную работу, она чувственно-чувственно прикасается губами к моему сердцу. Уже не вышитому, а тому, что спрятано где-то в пещере мышц. Кас зацеловывает каждый участок кожи внутри бывшего контура. Мягко, будто летний дождик. Ни одно её касание теперь не отдаёт болью. Лишь лёгким трепетом, тихим вздохом и приятными мурашками по спине.

Я помогу тебе вырастить новое сердце…

       — Как денёк, малыш? (Кассандра пододвигает горячий чай в мою сторону и улыбается как всегда лучезарно. Её кухня пахнет травами, розами и белым шоколадом.)       — Да как обычно. (Я присаживаюсь, закинув ноги на столик. Благо, Кас никогда не против моей грязной привычки. Потираю костяшками свежий синяк под глазом.) После концерта увидел, как какой-то мудень на улице лупасит своего сынка. За то, что тот целовался с другим мальчиком. Ну и ты меня знаешь, я не мог пройти мимо…       — Это он тебя так? Бедняжка… (Достав аптечку и разложив на скатерти, Кас присаживается ко мне на колени.) Хочешь, я наведу на него порчу?       — Было бы неплохо. (Я смеюсь и размеренно покуриваю, пора Сандра обрабатывает мои ссадины.)       — Ох уж эта твоя тяга к вселенской справедливости… (Она слегка улыбается, покачав головой.)       — Ты знаешь, я не могу иначе.       — Знаю. И за это так сильно люблю. (Кас обнимает меня за шею, трётся, как зверушка, кончиком носа о мой.)

Мой самый благородный рыцарь и самый верный пёсик…

      — Вот видишь. (Сандра щекочет носочком мой нос, вытянув ногу, и игриво брызгает пеной.) И совсем это не страшно!       — Да понял я, понял. (Я смеюсь, закрывая лицо от водной атаки.) Но всё равно принимать ванну — не моё.       — Но ради меня можно и потерпеть, правда?       — Ради тебя я готов и не на такое. (Я прикрываю глаза, закинув ноги на бортики ванны и нежась в душистой розоватой пене с ароматом вишни. Он насыщает собой воздух в тандеме с запахом роз, что источают свечи, и витающим в комнате умиротворением.) Лежать в ванне одному — сраная пытка. А вот вместе с тобой… Грёбанный Рай на земле. Лучше, чем у воскресших Детишек Вечности.       — Ах, на какие только меры хозяйка не пойдёт, чтобы вымыть свою псину от дворовой пыли… (Кассандра выводит круги мочалкой по моей груди.)       — И на какие меры не пойдёт пёсик, чтобы его хозяйка была довольна…       — И я никогда не оставляю твои старания без награды, солнышко. (Кас улыбается в ответ, снова мазнув мыльной пенкой по моему носу.)       — Надеюсь, я уже её заслужил? (Я приоткрываю один глаз и пересаживаю Кас себе на колени, обнимаю за талию.)       — Конечно, малыш… (Она кладёт руки мне на плечи и вовлекает в неспешный поцелуй. Кристальные капли стекают по её шее, и я ловлю их губами, чувствуя на языке нотку мыльного привкуса вперемешку со вкусом кожи Кас. Вода обволакивает наши тела, распаривая, размягчая, смывая стресс. Но это ничто по сравнению с тем, как уютно меня укрывают объятия моей ведьмочки. Уютнее, чем объятия самой Вечности.)

С тобой мне не страшно быть слабым.

      — Ну и где ты шлялся?! (Сандра зла от нетерпения.)       — Извини, ведьмочка, дела. Ты же знаешь, помимо тебя у меня ещё как минимум один любовничек. (беззаботно ухмыляюсь я.) Ты же не ревнуешь, правда?       — Ах, если бы ревновала, ты был бы уже не жилец, солнышко. (Она делает шаг навстречу.) Но я ужасно не люблю, когда меня заставляют ждать!       — Простите меня, хозяйка. (Я опускаюсь перед Кас на колени, принимаю стойку дрянной собаки в ожидании команд. Да, чёрт возьми, да… До дрожи в яйцах обожаю эту игру.) Как я могу искупить перед Вами вину?..       — Несносная псина… Тебя ещё дрессировать и дрессировать. Этим мы и займёмся… (Сандра наклоняется над шкафчиком, явно нарочно делая это так, чтобы под её пышной юбкой я видел всё. Достаёт оттуда поводок и пристёгивает к моему ошейнику. Сучка. Су-чка.) Пёсик сегодня наказан. Так ты никуда не сунешься без моего разрешения.       — Слушаюсь, хозяйка. (киваю.) Вашей псинке позволено сегодня перемещаться на двух лапах?       — Смотрю, твои коленки на сей раз в полной безопасности. (Она шлёпает меня по бедру, обтянутому кожаными штанами.) Так что только на четырёх, малыш… По-хорошему стоило бы ещё нацепить на тебя намордник, но обойдешься.       — Хозяйка так добра… (Я любяще трусь щекой о её колени.)       — Ах да, ещё кое-что… (Отойдя на пару шагов, Кас задирает и без того короткую юбочку, стягивает с себя трусики и швыряет куда подальше.) Свой ужин пёсик сегодня получит только после прогулки.       — С-слушаюсь… (Я киваю послушно и завороженно, зная, что при прогулке этот видок постоянно будет светить у меня перед глазами. Раззадоривая мой аппетит, Сандра демонстративно проводит пальчиком вдоль промежности и сперва легонько водит им по моим губам, а затем, поиспытывав терпение, наконец проникает в рот и позволяет всё слизать.)       — А это чтобы ты не забывал, что тебя ждёт… Идём, моя сучка. (Она тянет за поводок и покидает дом. Я выхожу на улицу следом. Ползу по тротуару на четвереньках так быстро, как могу, чтобы ни в коем случае не отставать и не позволить гипнотическому виду под юбкой улизнуть от моих глаз. Взгляд каждого прохожего прикован к нам. И мне безумно насрать.)

Я так люблю тебе принадлежать.

      — Готов, малыш? (Сандра хлопает в ладоши от предвкушения, как дитя. Отодвинув шторку и покинув кабинку, я демонстрирую ей то, как на мне сидит подобранный ею же образ. Полупрозрачная блуза-унисекс с пышными рукавами, перетянутая корсетом. Кожаные штанишки и грубый тёмный макияж в симбиозе с растрёпанными волосами разбавляют её элегантность до комфортного мне градуса.)       — Думаешь, мне идёт?       — Ещё как, солнышко! (Сандра поправляет пышный бант на моей шее и с восторгом, изучающе гладит плечо сквозь воздушную ткань.) Теперь ты настоящий готический принц… Такой привлекательный в этом сочетании элегантности и небрежности…       — Хе, Джи меня бы убил, если увидел в таком… (Выдохнув смешок, я увлечённо верчусь перед зеркалом в желании разглядеть каждую деталь нового образа. Своеобразно, конечно.) Он и так каждый день истерит из-за того, что я передумал сдыхать ради спасения мира и сжёг мамкино писание к хуям собачьим. Ещё и по-старому вместе с ним теперь выступаю реже…       — Ну и бес с ним. (Сандра улыбается томно и заговорчески.) Если он хоть посмеет нам помешать — я тут же отрежу ему язык! Или что похуже…       — Ну-ну, не надо так радикально. (смеюсь я и целую запястье Кас.) Он хороший. Просто слишком горит рок-н-ролльной идеей. То, что я отрёкся от своего призвания Мессии, для него было как страшнейшее предательство…       — Не слушай его, солнышко! Ты поступил чертовски верно. (Кассандра обнимает меня за талию и очерчивает пальцем мои ключичные ямочки.) И пусть весь мир пылает, а мы продолжим до последнего танцевать на его руинах…       — Я проживу с тобой каждый шажок этого вальса… (шепчу на ухо.) Ну что, пора на сцену?       — Пора, малыш… (Она ведёт меня, потянув за грудки, на сцену Дома Готики. Больше, чем выступать с Кас, я люблю только трахаться с ней. Секс и искусство — мой универсальный язык любви. И своей ведьмочке я хочу дарить признания до бесконечности. Хоть поцелуями в шею и живот во время траха на кухне, хоть пробуя её тело на вкус. Хоть тем, как на сцене простанываю в микрофон слова любви вместо внятного пения, позволяю ей наступать на себя и облизываю её каблучки. Хоть тем, как при каждом полнолунии даю ей царапать мои ладони лезвием во время её ведьминских ритуальных забавок, описанных в какой-то старинной книжке и которые она всегда проворачивает полностью голой, с лицом, прикрытым алой шалью.)

Если мир обречён гореть, лучше я сгорю в твоих объятиях.

       Очередное утро. Очередная суматоха за окном. Вновь кого-то неугодного арестовали. Вновь кто-то избит до полусмерти стражами порядка. Вновь улицы тонут в митингах. Революция кипит и пылает. Вечность пала. Поцелованные Ею, которые давно уже тешились безмятежным бессмертным существованием, вслед за Матерью превратились в золотую пыль, унесённую ветром. Культура сдохла. У людей не осталось больше ни идеи, ни веры, ни Бога. Империя уверенно превращается в крохкие руины.        Но мне насрать. У меня есть моя ведьмочка.        Мы снова будим друг друга ласками языком. Разливаем багровые кляксы на ключицах, царапаем спины, сладко стонем в унисон. Я вижу своё лицо в отражении её томно поблескивающих, красно-лунных глаз. Невзрачное, дряблое, усеянное вмятинами, пятнышками и едва заметными морщинками, без грамма макияжа. Нихрена божественного. И рядом с Кас мне это никогда не претит. Её уста на моей шее, её холодно-тёплые ручки, в порыве страсти вжимающие мои запястья в мятую постель… Даже если мир за окном станет горьким пеплом, мне будет достаточно одного прикосновения к Сандре, чтобы чувствовать себя спокойным. Целым. Счастливым.       Выстрел.        Грохот атакует ушные перепонки, пламенная вспышка слепит глаза. Я зажмуриваюсь, пытаясь справиться с резко скакнувшим до трёхзначного числа ударов в минуту сердцебиением. Потолок крошится на голову, обломки пролетают перед глазами. Крыша и едва не половина стен разрушены.        — Кас?..        Я лихорадочно зову свою ведьму, словно она сейчас вовсе и не на одной постели со мной. Но ответа не следует. На груди Сандры экзотическим цветком зияет дыра от пули. Густые бордовые потоки вытекают из её губ. Бумажно-белое лицо будто обретает новые грани бледности, заливаясь синеватым оттенком луны. Кас теряет равновесие и падает в мои объятия. Её дыхание прерывается. Навсегда.        — Н-нет… Нет, Кас, нет! Блядь… — Я отчаянно шлёпаю её по лицу, будто это должно вернуть ей жизнь. Но даже если бы это было так, мои руки уже едва в силах это совершить.       Щёки обжигают слёзы.       Каждая вена в теле стремительно сгорает, подобно динамиту, и на их месте остаётся полость. Та самая. Ту, с которой я жил столько лет. Только если богу она была нипочём, то человеческую плоть она разъедает нещадно. Мы снова встретились.        — Посмотри, что ты наделал.        И снова Она. Этот чёртов голос, о котором я забыл навсегда. Но сейчас его звук расковырял покрывшиеся пылью воспоминания в моей голове и вывернул наизнанку.        В лучах гнойного заката, посреди бетонных обломков, выжженных трав, пепла и луж крови возвышается Она. Озаряемая агоническим солнцем, обнажённая, словно та самая Анлу, что когда-то впервые спустилась на Землю. Но если та была рождена из морской пены и шёлковых ветров, то эта — из огня, нефти, руин и грязи.        Её белые кудри и струящиеся тёмные локоны одинаково рвано острижены. Третий глаз сочится кровью, а единственное, что на Ней надето — серьги из букета пуль и символических алых капель. Кто Она? Кто эта Госпожа?..        — Ты сам обрёк себя на погибель. Твоё человеческое сердце было отдано ей. А от божественного ты отрёкся сам. И теперь ты — пустая плоть, доживающая последние дни в муках от собственной немощности. — Голос Анлу звучит подобно грому. Она протягивает ко мне руку и неощутимо прикасается к почти безостаточно рассосавшимся шрамам на груди. — Не ведись на соблазны. Ты — Бог. Тебе чужды человеческие слабости. Не позволяй им сделать тебя таким же жалким, как люди. Твоё сердце — не мясо, а полотно. Всё, что убивает простых смертных, каждый их грех, на твоём холсте будет лишь расцветать самыми живописными мазками. Не прекращай творить свой шедевр до конца. Однажды он изменит мир. И за это не должно быть жаль заплатить любую цену…

Ведь в этом твоё единственное предназначение, не так ли?..

       Незнакомая мне Госпожа просовывает палец под мой ошейник, похоже, притягивая для поцелуя. Но в последний момент перед соприкосновением губ вдруг отталкивает. Я уже не годен? Или… ещё не готов?        Выстрел.

***

       Резкий грохот будит меня. Я по-прежнему в комнате с догорающими свечами. Похоже, их аромат оказался слишком хитровыебанным.        По витражу расползлись трещины, исходящие от выстрела. Красные осколки разлетелись у его подножия. Оплетающие всё вокруг бутоны пестрят непривычным алым, добавляя месту ещё большего ощущения кровопролития, вплоть до осязаемого металлического запаха. Кассандра лежит на алтаре вместе со мной. Полунагая, какой я её запомнил перед тем, как впасть в сон. И мёртвая.        За шторой отчётливо слышна суматоха. Я вскакиваю и спешу узнать, что происходит. Гости в панике. Судя по разбитым окнам, выстрел был далеко не один. Я врываюсь в самую пучину волнений, кричу «Что, мать его, происходит?» каждому встречному, но никто не отзывается. Мои слова попросту тонут в этом гуле.        Поняв, что многого здесь не добьюсь, я пробираюсь через толпу на выход. Дама на ресепшене куда-то исчезла. Множество гостей скопилось у главной двери, и каждый пытается покинуть Дом как можно раньше. Но я оказываюсь среди них самым настырным, а потому вырываюсь на свободу первым.        Улица жужжит от тревоги. На асфальте встречаются редкие брызги крови. Лукавоньюйоркцы собираются мелкими кучками, нервозно обсуждающими что-то — по всей видимости, все одно и то же. Чувство, что самое бурное из произошедшего уже позади. И мы в нём проиграли. Вот-вот грядёт следующий акт пьесы — гораздо более напряжённый.        — Адио!       Наконец-то знакомая фигура появляется в поле зрения. Джи бежит ко мне так яростно, словно от этого зависит то ли его жизнь, то ли моя. Я спешу навстречу. Как только пересекаемся, он хватает меня за плечи и рвано ощупывает, словно помогая себе убедиться, что зрение его не подводит.       — Ну слава богу, живой! Ох ты ж, блядь…        — Что тут было, чувак? — Я цепляюсь за его плечо в ответ, неосознанно ища опору. — Что за погромы? Почему весь Лукавый Нью-Йорк стоит на ушах?..        Джи пытается отдышаться поскорее, но прокуренные лёгкие, по всей видимости, не позволяют. Я не тороплю его, хоть и буквально закипаю от волнения. Панически грызу губы. И как только дар речи возвращается хоть отчасти, он сбивчиво шепчет:        — Джоан… арестовали…