Статус: по уши влюблён в соседа

      «19 недель беременности: это уже почти середина срока. За это время малыш из скопления клеток превратился в маленького человечка. Вес плода на 19 неделе беременности достигает 250-300 г, его рост — 21-22 см».       Кенма отложил телефон и замер в ступоре. Его малышка уже чуть больше двадцати сантиметров. Сколько это? Много или мало? Может, она размером с манго? Или с ладошку, например. Козуме поднял руку и долго изучал глазами, потом оттопырил указательный и большой палец, прищуриваясь и прикидывая возможности своего глазомера, и в итоге пришел к выводу, что расстояние между кончиками пальцев кажется ему верным, но всё же таким огромным. Его девочка уже такая большая… Не верится.       Он провел в больнице уже две недели, и все равно не мог привыкнуть к своему новому положению. Первые дни прошли вообще как в тумане. Он подрывался среди ночи в холодном поту и бежал на пост медсестры, умоляя сделать ему УЗИ. Навязчивые мысли преследовали его на каждом шагу, а здравый смысл проигрывал мимолетному порыву и страху. Медперсонал, конечно, смотрел с непониманием, но шел навстречу, открывая кабинет и делая эту процедуру уже в десятый раз, не забывая обязательно послушать, как бьется сердечко у плода, — это была любимая часть Кенмы. Только после этого омега шел в палату спать обратно, не беспокоя персонал оставшийся день, и вроде как успокаивался, но спустя некоторое время все повторялось заново.       Козуме стал довольно известным в отделении. Многие медсестры здоровались с ним по имени, когда приходили на обход. Еще бы, только он умудрился наделать столько шума. Тем не менее, это было не единственной причиной его известности. И нет, его не узнали фанаты, — персонал больницы вряд ли мог быть его целевой аудиторией, — не приставали с расспросами, но врачи не переставали обсуждать феномен Козуме и выдвигать теории о том, как вообще он смог забеременеть с таким диагнозом. Излишнее внимание поначалу раздражало, но потом наоборот помогало справиться с больничными буднями и трудностями, с которыми столкнулся, а их, увы, было немало.       Организм Кенмы оказался тотально не готовым к развивающемуся плоду внутри него. До определенного срока всё работало более менее нормально, за исключением некоторых гормональных всплесков, во время которых вероятнее всего Кенму мучил токсикоз, сонливость, раздражительность и эмоциональность. В остальном же системы организма работали в обычном режиме, игнорируя «инородное тело» внутри. И только в тот момент, когда омега решил дать дополнительную физическую нагрузку, система полностью дала сбой. Вес и размер малышки стали ощутимыми для организма, а ресурсов для поддержания нормального течения беременности брать было неоткуда, — необходимые омега-частицы почти не вырабатывались. Именно поэтому Кенма столкнулся с необходимостью постоянного постельного режима, дабы исключить любую нагрузку, и непрерывного медикаментозного лечения, которое включало в себя как коктейли из витаминов, капельницы с кроворазжижающими и кровоостанавливающими препаратами, так и серьезные гормональные инъекции. К сожалению, кроме полезного эффекта, все эти препараты имели целый букет побочек в виде постоянной жуткой тошноты, головокружений, слабости и болей в животе. Бывали дни, когда он не мог ничего делать, а просто лежал пластом с закрытыми глазами и из последних сил сдерживал съеденный завтрак, — всё же несмотря на недомогание нужно было хорошо питаться, за двоих, как говорится, хотя, увы, выходило плохо.       Был у этого и плюс: отвратительное самочувствие заглушало боль моральную и помогало не думать о Куроо слишком много.       В целом, бывали и хорошие дни, как, например, сегодня. Кенма начал его с изучения информации про новую неделю беременности, отсчет которых он теперь вел очень тщательно, ведь полное погружение в предстоящее отцовство как ничто другое помогало отвлечься и заставляло сердце трепетать.       «На этом сроке активно развиваются отделы мозга, связанные с органами чувств: зрением, осязанием, слухом, обонянием и вкусовыми рецепторами.»       — На завтрак была просто отвратительная овсянка на воде. Твои вкусовые рецепторы еще не испорчены чипсами и колой, поэтому, надеюсь, тебе было вкуснее, чем мне, — усмехнулся Кенма, поглаживая себя по животу. — Получается, теперь ты можешь меня слышать? Я бы тебе спел чего-нибудь, жаль только, что не умею. Это папа у нас хорошо пел…       Кенма нахмурился и тяжело вздохнул. Ну почему все мысли и действия всегда ведут к Куроо? Как жаль, что его нет рядом, а проходить через это всё приходится в одиночку. Точнее, теперь уже не совсем: их было как минимум двое. Его жизнь перевернулась на триста шестьдесят градусов и обрела смысл именно в тот переломный момент, когда решился начать все заново, — как символично. На этом определенно стоило сконцентрироваться. Теперь он просто обязан пройти через всё до конца, как бы тяжело не было.       «На данном сроке места в утробе достаточно, чтобы малыш активно двигался и кувыркался. Однако он еще совсем кроха, поэтому вы можете ощущать лишь слабые шевеления, а можете вовсе ничего не чувствовать».       Для Кенмы психологически сложны были две вещи: отсутствие живота и шевелений. Он безумно ждал того дня, когда его положение будет заметным не только если очень сильно присмотреться. Сейчас он выглядел так, как будто просто плотно поел, а оттого в зеркало смотреть было сложно, но каждый раз тянуло к нему, как магнитом, — а вдруг на этот раз что-то изменится?       Омеге просто нужно было знать, что ребенок всё еще с ним, всё еще здесь, ощущать его постоянно, каждую секунду, чтобы наслаждаться этим состоянием, чтобы просто положить руку на живот, и чувствовать, что она здесь, а не беспокоиться за жизнь дочери, которая до сих пор была такая хрупкая. Ведь чем больше срок, тем спокойнее и безопаснее, тем больше шансов доносить до конца.       — А если бы я узнал о тебе раньше? — усмехнулся Кенма, думая, что в таком случае бы просто поселился в больнице и параноил по любому поводу. — Я бы, наверное, сошел с ума… Зато Куроо бы точно не ушел. Чёрт…       Сердце, в котором еще секунду назад плескались тепло и нежность, болезненно сжалось. Глаза стало предательски щипать, а это было плохим знаком. Банально, но в такие моменты Кенме помогала до боли избитая фраза «тебе нельзя волноваться», которую повторял себе несколько раз в день. Это было первым пунктом скорой психологической помощи. Вторым же — быстро на что-то отвлечься.       Козуме медленно поднялся с кровати, — за две недели научился двигаться максимально плавно и осторожно, — и подошел к зеркалу, задирая рубашку. Он повернулся боком и провел ладонью по чуть округлившемуся животику. Кажется, со вчерашнего дня он всё-таки вырос… Или в это просто очень хотелось верить?       — А тебе идет, — вдруг раздалось со стороны двери.       — Ой, не ври, — отмахнулся Кенма, приветствуя Акааши и снова забираясь в постель. — Выгляжу, как морской котик.       — Тебе блеск в глазах идет. Ты же прямо светишься, — уточнил Кейджи, вызвав этим улыбку у Козуме. — Я вижу, у тебя появился второй поставщик продуктов? — Парень окинул взглядом прикроватную тумбочку, забитую до отвала всякой всячиной, которую он точно не покупал.       — Мама приходила…       — Оу…       Кейджи притих на минуту, не зная, что сказать. Он помнил, что отношения Кенмы с матерью были достаточно сложными. Та половину жизни пыталась держать его в узде, была довольно строгой, требовательной, отправила сына в лучшую гимназию города, не разрешала гулять допоздна, контролировала постоянно, — «омеги ведь такие уязвимые, кто тебя защитит, если не я», — наняла кучу репетиторов и укладывала того спать в десять вечера, потому что режим важнее всего. Это душило Козуме, ведь ночь стала единственным временем, когда он мог побыть собой и поделать то, что хочется, а потому недосып стал частым спутником. Как итог, Кенма засыпал на уроках, а успеваемость сильно упала. При попытке поговорить с мамой, он слышал лишь только что-то вроде «это всё ради тебя». Женщина была одержима благополучием сына в будущем и привыкла всё доводить до конца, но действовала только согласно своего плана, а о желаниях Кенмы спросить забыла.       Когда стал известен диагноз Козуме, она готова была таскать его по врачам до конца жизни, лишь бы решить эту проблему. Поначалу Кенма был благодарен поддержке, но потом это стало чем-то нездоровым. Бесконечные больницы утомляли, а безысходность в глазах врачей была невыносимее с каждым разом.       Решение съехать было молниеносным, сепарация произошла довольно быстро. Мать почти не сопротивлялась: не одобрила разгульный образ жизни сына, в который он ударился от резко нахлынувшей свободы и от тоски на сердце, сказав лишь, что глубоко разочарована в нем. С тех пор так и не общались. Так, созванивались по праздникам, да и только. Но узнав прекрасные новости, Кенма не мог не поделиться. Всё-таки это его мама, а теперь уже и будущая бабушка.       — И как прошло? — осмелился задать вопрос друг.       — Сначала она долго плакала и обнимала меня. А потом я выслушал часовую лекцию и причитания о том, как плохо, что воспитывать ребенка я буду один, и что мозгов не хватило на полноценную семью.       — Что, прям так и сказала? — ахнул Кейджи.       — Примерно, — усмехнулся Кенма, которого речи матери не трогали. Ровно до тех пор, пока не надавила на самое больное. Он тоже надавил, припомнив ей, что та сама воспитывала его одна.       — А ты… ну… — замялся тот, почесывая затылок.       — Очередной неудобный вопрос? Ну давай.       — Ты бы хотел, чтобы он знал? Про ребенка.       Кенма вздохнул и опустил взгляд на свои руки, перебирая пальцы. Он помолчал, а потом начал тихо:       — Я думал об этом. Думал, что бы было, узнай он раньше. Узнай я раньше. Всё бы определенно сложилось по-другому… Но теперь я как будто не хочу, чтобы он знал. Мне страшно. А вдруг он…       — Да, такое может ошарашить. Даже такого человека, как твоя мама, — попытался увести тему тот, почувствовав по голосу друга, что опять сказал лишнего. — Ну а в целом, раз она принесла тебе продуктов больше, чем я, то наверное не все так плохо?       — Очень плохо. Она грозилась переехать ко мне, чтобы помогать! — усмехнулся Кенма, хватая с тумбочки мандарин и начиная чистить. — Я не переживу второго пришествия тоталитаризма. Кейджи, спасай!       — В целом учитывая ситуацию, помощь дома тебе точно понадобится. Я тут подумал… Я мог бы приходить к тебе несколько раз в неделю. Что скажешь?       Кенма так и застыл с открытым ртом, куда так и не донес дольку мандарина.       — Кейджи, ну ты что… Я же это не серьезно.       — А я серьезно, — ответил тот, но лицо друга всё еще выглядело ошарашенным. — Да ладно, всё равно у Котаро начинаются усиленные тренировки перед чемпионатом. В такие периоды я его почти не вижу, так что…       — Я выделю вам целую комнату! Если меня выпишут, конечно…       — А что, могут не выписать?       — Ну… Пока что анализы не очень хорошие.       — Будем надеяться на лучшее! А дома, знаешь, и стены помогают! Обязательно станет легче.       Кенме пришлось провести в больнице в общей сложности месяц. За последние две недели действительно наметилась положительная динамика, организм адаптировался к новому положению и отвечал на лечение, — жаль только побочки никуда не делись, — и врачи, наконец, заговорили о том, что омегу можно выписывать домой. Правда, с оговоркой: два раза в неделю обязательный прием у врача, а при малейшем недомогании нужно незамедлительно вызывать скорую помощь.       Козуме был рад возвращению. Еще больше была рада Несси, которая не отходила от своего хозяина ни на шаг, а лежание у того под боком стало ее любимым занятием. Однако, воодушевление было недолгим: здесь всё напоминало о нем. А еще очень хотелось курить. Курозависимость во всех ее проявлениях.       Кенма был уверен, что поборол вредную привычку. Будучи в больнице, он не покидал палату, а сигареты там были под строжайшим запретом, да и не хотелось в общем-то, — больше заботили капельницы и уколы. Теперь же при виде пачки на кухонном столе почему-то сводило легкие. Он и не ожидал, что ежедневный ритуал по отравлению себя никотином настолько въелся в его повседневную жизнь. На языке ощущался привкус табака, пальцы жгло от желания залезть в эту гребаную коробочку, но вместо этого парень усилием воли выкинул ее в мусорку.       Уже через секунду сигарета лежала прямо перед ним, — не выдержал и достал обратно, чертова ломка победила, а Кенма в очередной раз проиграл сам себе. Уговор с собой был прост: всего одну. Ничего же не будет.       Кенма вышел на балкон, отбрасывая жалкие надежды увидеть там кого-то еще. С тех пор, как он был здесь в последний раз, прошла будто целая вечность, а сколько всего изменилось. Решено, он выкурит одну сигарету и завяжет с вредной привычкой травить себя никотином и пустыми надеждами увидеть на балконе соседа. Бывшего соседа. Раз уж решил когда-то менять свою жизнь и вытеснить из нее страдания, то гештальты придется закрывать полностью. Последняя сигарета, как огонек последней надежды: дотлеет и упадет пеплом вниз навсегда.       Приятный вечерний ветер трепал волосы и длинную футболку, которая так мягко ласкала пятимесячный живот. В воздухе пахло теплом, приближающимся летом и ароматом глициний. Свет в окнах почти нигде не горел, так как время было уже довольно поздним, а значит, его маленькое преступление скорее всего никто не увидит, а дым подхватит ветер и растворит в этой майской ночи.       Он обхватил сигарету губами и чиркнул зажигалкой, поднося ко рту, но вдруг остановился, прислушиваясь к себе. Ощущения не были похожи на касания ветра, они будто исходили изнутри. Кенма опустил взгляд вниз, как будто там можно что-то увидеть, и нахмурился. Он уже столько раз ощущал фантомные шевеления, что теперь не был по-настоящему уверен, — его мозг в последнее время очень сильно любил обманываться. Омега прикрыл глаза и сконцентрировался. Внизу справа в животе что-то отдалось мягкой волной, и мурашки разом устремились вверх по позвонку. Он задержал дыхание и снова весь замер. Движения повторились. Еще раз. И еще.       — Боже, — прошептал он, аккуратно касаясь ладонью того самого места, где доча двигалась активнее всего. — Давай еще разочек…       В уголках глаз проступили слезы, а на лице сияла улыбка: эмоции взяли верх над и так не очень-то стабильным состоянием Кенмы. Через секунду слезы уже капали на пол, а сигарета была разломана и выкинута куда подальше, — какое счастье, что он не успел сделать затяжку!       — Я думал, что ты припозднилась, а ты, оказывается, как раз вовремя, — лепетал Кенма, обнимая себя и ощущая внутри что-то вроде невероятного счастья, чувства, которое так давно его не посещало. Теперь балкон будет ассоциироваться исключительно с положительными моментами: гештальт не закрыт, но точно перекрыт чем-то более важным.       «Второй триместр по праву считают самым спокойным периодом беременности: позади такие «прелести» первых месяцев, как токсикоз, тошнота и слабость. Гормональный фон выравнивается, поэтому вас практически не беспокоят сонливость, апатия и скачки настроения.»       Хотел бы Кенма сказать, что это так, но это явно был не его случай. Сонливость беспокоила, и еще как. Он и в обычной жизни никогда не против был поспать подольше, но теперь потребность в сне ощущалась гораздо острее. Одно радовало: не приходилось постоянно пичкать себя сериалами и фильмами, от которых воротило при долгом просмотре, а просто лежать и залипать в потолок вряд ли кому-то понравится, а постельный режим никто не отменял.       Апатия была не очень приятной спутницей, но в совокупности с отсутствием сил делала его практически недееспособным, не говоря уже о проведении стримов или общении с подписчиками. Он уже давно поручил своему помощнику сместить фокус на рекламу, — зарабатывать все же как-то было нужно, а еще был безумно счастлив, что успел закрыть госконтракт с министерством спорта, — хоть одной головной болью меньше. Он полностью выпал из социального пространства, а все подписчики, которые назойливо пытались прорваться через его менеджера, летели в бан. Он потом обязательно всё им объяснить, у него весомые аргументы.       Токсикоза, может, больше и не было, но тошнило все равно как от таблеток, что принимал, так и от еды. И если мать пичкала его исключительно здоровой пищей, не обращая внимание на неспособность проглотить ее дофига полезную, но такую невкусную еду, то Акааши пытался учесть его состояние и предпочтения.       — Что тебе принести в следующий раз?       — Пожалуйста, прекрати так напрягаться из-за меня, доставки никто не отменял, — пробурчал Кенма, полулежа на столе. — Мне уже неудобно…       — Ну что ты, домашняя еда гораздо полезнее покупной, — вещал Кейджи, раскладывая контейнеры в холодильнике Кенмы. — И потом, тебе ведь нравится, как я готовлю. Тебе вкусно, а мне приятно, а то знаешь ли в моей семье ценителей не много.       — Это еще почему?       — Ну, Котаро на особой белковой диете, а у Харуки сейчас такой период, что он почти от всего отказывается.       — Хей, приятель, — обратился Кенма к крестнику, который сидел на стуле и стучал ложкой по столу. — Что за дела, а расти большим и сильным кто будет?       — Я.       — Тогда надо кушать хорошо. Будешь кушать?       — Буду. Картофку.       — Угораздило меня дать ему попробовать картошку фри… — проговорил омега, устало прикрывая глаза ладонью. — Одну картошину, Кенма! Так, ничего не знаю, на обед у меня для вас суп. Я помню, что ты хотел его, — подмигнул Кейджи, ставя тарелку перед блондином. — Правда же хотел?       — Д-да, — выдавил тот, не решаюсь озвучить, что мечтал о супе, который когда-то готовил ему альфа во время недомогания. Это, пожалуй, единственное, что он готов был есть на завтрак, обед и ужин.       — Как-то не очень убедительно, — фыркнул тот. — Ты нормально себя чувствуешь? — обратился он к Кенме, замечая его неестественную бледность.       — Порядок, — омега сделал жест рукой, не поднимая головы со стола. Сегодня она была особенно тяжелая.       — Ты даже сидеть не можешь.       — Кей, всё в порядке. Просто сегодня не лучший день. Такое бывает, это в пределах нормы. Я привык.       — Я… просто я хотел сказать, что завтра прийти к тебе не смогу, мы записаны в поликлинику с Харуки.       — Занимайся своими делами и ни о чем не беспокойся.       — Может, маме позвонишь, чтоб она зашла? — осторожно спросил он.       — Еще чего! Поверь, с ней будет только хуже. Ты знаешь, каких трудов мне стоило объяснить, почему ей не стоит сюда переезжать?       — Ладно… — сдался он. — Ну ты мне позвони тогда между сном и… сном.       — Непременно. С вашего позволения, этим и займусь.              Кенма титаническим усилием заставил себя подняться со стула. Он поцеловал Харуки в макушку, вяло обнял Кейджи и потащился в спальню на ватных ногах, а как только голова коснулась подушки, забылся мертвецким сном.       Проснулся ближе к обеду с таким состоянием, будто не спал вообще, хотя было понятно, что прошло больше двенадцати часов. Веки и тело были очень тяжелыми, голова неподъемной, виски сковала боль. Сердце билось неестественно быстро, а живот неприятно и настораживающе тянуло. Когда же Кенма поднялся, его пронзила такая режущая боль, что стало ясно, волноваться всё же стоит.       Отчего-то омега не стал звонить в скорую. Подумал, что сможет прекрасно доехать и сам на такси, тем более, что ему нужно было в определенную клинику, а фельдшеры по протоколу могли отвезти совсем не туда. Он вызвал машину, сквозь мушки в глазах вбивая нужный адрес, предупредил врача, натянул первую попавшуюся футболку, которая, кажется, стала уже мала, — всё же живот к двадцать второй неделе вырос, — и на автопилоте смог спуститься на лифте на первый этаж в надежде, что свежий воздух поможет ему хоть немного прийти в себя. К его ужасу, как только он открыл дверь, стало только хуже: погода для мая стояла аномально жаркая, воздух был липким, а кислорода стало будто еще меньше. Кенма отчаянно схватился за перила крыльца, чтобы удержать себя на ногах. Боль, которая вроде как отпустила, пронзила в новом приступе, а волнение пробило на холодный пот. Он медленно опустился на ступеньки, держась за живот и стараясь дышать глубоко. Перед глазами всё плыло, а времени позвать на помощь оставалось все меньше. Если он отключится, к нему едва ли подойдут, чтобы узнать, что с ним.       — Помогите, — прохрипел Кенма, одной рукой сжимая прутья перил, а другой ткань на животе. — По… могите…       Никто не слышит, или слышать не хочет. Люди спешат по своим делам и им абсолютно плевать на какого-то там омегу, который держится из последних сил, а от парализующего страха банально забывает позвонить хоть кому-либо в этой ситуации, продолжая надеяться на помощь.       «Был бы тут Куроо, он бы точно помог, он бы никогда не прошел мимо», — пронеслось в мыслях стрелой, которая попала точно в цель.       — Кенма? — вдруг послышалось со стороны. — Что случилось? Кенма, ты слышишь меня?       Омега повернул голову, а внутри всё замерло. На него смотрел его спаситель, его альфа, тот самый, которого он так отчаянно надеялся увидеть всё это время, но даже подумать не мог, что он появится в самый нужный момент. И теперь он заботливо придерживал за плечо и гладил по щеке, смотря взволнованно и нежно. Черт, как же этого не хватало… Всё-таки вселенная не бездушная тварь, она позволила им увидеться, жаль только в том состоянии, когда от боли Кенма не мог вымолвить и слова. А столько всего хотелось сказать…       — Всё будет хорошо, слышишь? Ты только держись!       «Да. Теперь всё точно будет хорошо. Теперь он рядом. Он позаботится о нас,» — подумал омега, а потом мысли и разум заволокло густым туманом.