Сновидения

[Суббота; 28.05.22 9:40]

        Его безумие было не таким, которое заставляет людей вздрагивать и оглядываться по сторонам в поисках монстров, притаившихся за спиной. И уж точно не таким, что толкает с поезда на полном ходу. Оно мягко берёт его за руку и медленно подводит к краю, оставляя балансировать на грани добра и зла. Возвращает его к истокам, где красными нитями выбито единственное слово его родословной: зависимость.       Его безумие заставляет оставлять пистолет в бардачке машины и носить на поясе пустую кобуру. Помогает дойти до дома, снять с себя одежду и лечь спать, забыв при этом о разбитых до крови костяшках пальцев. Оно не столкнет его с обрыва, но, тем не менее, он неумолимо покатится к смерти. Ему надо было выбрать что-то потяжелее алкоголя. Тогда всё закончилось бы намного быстрее. Если бы не родители, чьими чувствами он по-прежнему дорожил, то избрал бы куда более быстрый способ свести счёты с жизнью.       Только проснувшись, Даниель ощутил, что действительно спал. События прошедшего дня ворвались в сознание, вызвав приступ тошноты. Рисунки. Вестник смерти. Выговор Говарда. Тело, набитое паразитами. И, наконец, бутылка белого вина, распитая с незнакомцем.       Разговор с Мартином вышел довольно скомканным. Они стеснялись друг друга, поэтому пили в большей степени в тишине. Он так и не понял, почему друзья поругались. Единственное, что зацепилось в затуманенном разуме, это просьба вытащить Адама из дома. Заставить его переехать. Даниель не понимал этого. Если даже у лучшего друга это не вышло, то как это должен сделать случайный знакомый? В ответ Мартин говорил что-то про зеркало и про то, что он для Адама — вовсе не случайный знакомый. В тот момент алкоголь уже расползался по венам, словно ядовитый змей, тайком крадущийся в райский сад. Поэтому он не стал акцентировать внимание на словах блондина.       Полбутылки не самого крепкого вина было недостаточно, чтобы сбить его с ног. Позже, оставшись дома наедине со своим безумием, он добьётся желаемого эффекта. Полной отключки. Притупления всех рефлексов. Чтобы в сознании не осталось места для боли и чувства вины. А пока он попытается сделать так, чтобы никто не понял, что он снова сорвался.        Даниель принял холодный душ в доме художника, выпил чашку крепкого кофе и поехал на работу. Даже машину получилось вести почти ровно. О том, что он несколько раз спутал передачи, едва не став причиной аварии, он предпочитал не думать.       Он и так уже сильно опаздывал, но что-то упорно давило его к сиденью. Даниель продолжал сидеть в машине, дрожа всем телом. Руки нервно теребили удостоверение полицейского, то открывая его, то закрывая. Собственная фотография на тёмном фоне казалась чем-то инородным. Словно её прицепили при помощи компьютерной графики. Он бы все отдал, чтобы при следующем открытии она оттуда исчезла.       Пора вернуться к врачам, чтобы в его медицинской карте поставили диагноз — мазохизм. А ещё непомерно раздутое эго, смешанное с бычьим упрямством. Ему надо принять решение. Засунуть свою гордость куда подальше. Признаться всем вокруг, что его пугает вид крови и разорванные на части тела. Эмпатия и работа в полиции — понятия далёкие от совместимых.       Сдать значок и оружие... Забыть про сумасшедшего художника и его кошмарные рисунки. Не дать безумию поглотить его окончательно. Вот только это будет означать конец. Говард прав. Как только за его спиной в последний раз захлопнется дверь полицейского участка — он сломается. Как же так вышло, что почти к тридцати годам он не набрёл ни на один источник света, помимо работы, от которой у него порой до боли сводит челюсти?       На лбу выступил пот. Руки взмокли. Он готов рухнуть головой на руль и разрыдаться, как маленький ребёнок. Всего одно решение. Такое болезненно-простое. И от этого совершенно невозможное.       Вдохнув воздуха, словно собираясь прямо сейчас нырнуть на дно, Даниель вышел из машины.       Он ненавидел запах латекса даже больше, чем запахи крови и продуктов жизнедеятельности человека. Он словно запускал в организме рефлекс: сейчас ты увидишь кое-что неприятное. Мысленно он приказал себе успокоиться. Взять себя в руки.       После духоты города волна холодного воздуха едва не сбила его с ног. Всем телом он ощутил, как мгновенно остывают на коже капельки пота. Спрятав непослушные волосы под бумажным колпаком, Даниель натянул хирургический халат и, собравшись с мыслями, вошёл в прозекторскую, чтобы столкнуться с очередным кошмаром. Тело уже лежало на столе, прикрытое простынёй. Санитар морга раскладывал инструменты на маленьком передвижном столике.       Норман встретил его долгим, тяжёлым взглядом.       — Ты опоздал, — проворчал напарник вместо приветствия, — где ты был?       Даниель был несказанно рад тому, что его лицо скрыто под маской, а вонь в секционном зале стояла такая, что ни за что не позволит никому учуять запах его перегара. Ложь срывалась с губ куда легче, если он был уверен, что его на ней не поймают.       — Проспал.       Альберт Ортис протянул Даниелю руку. На обычно весёлом лице патологоанатома не было ни намёка на былой оптимизм.       — Ну и работёнку вы мне подкинули, — простонал доктор, приподнимая простыню, — я такого дерьма не видел ни разу за пятнадцать лет работы. А можете мне поверить, повидал я достаточно много.       Даниель знал, что за зрелище его ожидает, но всё равно при одном взгляде на жертву его словно ударили кулаком под дых. Лицо цвета голубого мрамора, застывшее в вечности. Скривившийся в предсмертных муках рот. Обращённый в пустоту, полный ужаса взгляд. Кровь уже смыли с тела вместе с остатками насекомых, и раны сияли бордовыми прорехами среди посиневшей кожи.       Альберт направил луч лампы на живот жертвы. Открытая рана показалась Даниелю пастью чудовища, открытой с одной единственной целью — сожрать всё живое вокруг.       — Итак, что мы имеем, — деловито начал рассказывать патологоанатом, — поперечный разрез. Передняя брюшная стенка рассекалась послойно: кожа, поверхностная фасция, мышцы, и, наконец, брюшина. Обратите внимание на линию разреза. Она идет абсолютно ровно, ни разу не оборвавшись. Наш убийца либо гениальный самоучка, либо, так или иначе, связан с медициной. Даже у меня бы так не получилось.       — Придется вычеркнуть тебя из списка подозреваемых, — пробормотал Даниель.       Норман с силой пихнул его в бок. Вскрытие — не самое лучшее место для шуток.       — Есть сходства с предыдущим убийством? — не обращая внимания на напарника, спросил Даниель.       — Определённо. Следы от уколов в предплечье и частично подпаленные края ран говорят о том, что убийца не хотел, чтобы жертва раньше времени испустила дух. Можешь просунуть туда руку. Не бойся, он не кусается.       — Зато клещи, которых убийца напихал в тело этого парня, кусаются, — буркнул Даниель.       Преодолевая тошноту, он с неохотой сунул руку в открытую рану. Сквозь латекс он ощутил мягкость внутренних органов. Продвинувшись дальше, он стал ощупывать стенки полости. Вторжение в чужое тело — один из самых омерзительных аспектов его работы. Ещё недавно человек перед ним сам занимался чем-то подобным. Правда тот проникал в тела пациентов исключительно с целью вылечить, а он делает это тогда, когда уже никакое лечение не поможет.       Рука коснулась чего-то твёрдого. Инородного. Даниель вздрогнул, вытаскивая руку. На резине остались сгустки крови. Очередной кадр в копилку к ночным кошмарам.         — Вижу, ты заметил, — одобрительно кивнул Альберт, — шовная нить. Убийца перевязал кровеносные сосуды.       — В случае с Габриелем я не припомню ничего подобного.       — Потому что в его теле не было никаких хирургических узлов. Убийца учится. Полагаю, его не удовлетворила первая жертва. Он умер слишком быстро, слишком легко. Этому парню повезло гораздо меньше.       — Убийца может оказаться хирургом? — вмешался Норман.       — У него определённо есть познания в области анатомии. Думаю, ему уже приходилось делать нечто подобное.       — Он не обязательно должен быть связан с медициной, — Даниель чувствовал, как в всё сильнее пересыхает горло, — может быть, мы имеем дело с мясником?

[Суббота; 28.05.22 11:00]

      — Ты так и будешь играть в молчанку или всё же ответишь, куда ты делся прошлой ночью? — Норман навис над его столом, мешая сосредоточиться.       — Я ездил поговорить с Адамом, — сдался Даниель, — его не было дома, так что ничего не вышло.       — Блять! Может, хватит уже? Я всё понимаю. Болезненный разрыв и одиночество, но это же не повод начинать преследовать первого попавшегося парня. Оставь ты уже в покое несчастного художника.       Даниель достал телефон и немного пошарил в закладках.       — Эту картину Адам Уортон продал почти за двести тысяч несколько месяцев назад, — поворачивая экран к напарнику, ответил детектив, — ничего не напоминает?       Норману потребовалось время, чтобы присмотреться. От глаз Даниеля не скрылось, как медленно начало зеленеть его лицо.       — Твою мать!       — Я уже попросил Рикки проверить и другие работы на предмет сходства с реальными убийствами.       — Думаешь, кто-то вдохновляется его картинами?       «Или Адам Уортон может видеть смерти других людей в своих сновидениях».       — Не исключаю такой возможности, — уклонился Даниель, — так или иначе, через неделю будет выставка. И у меня чисто случайно завалялась пара билетов. Попробую присмотреться к публике, может, и замечу что-нибудь подозрительное.       — Ты Говарду докладывал об этом?       — Конечно, нет. Он психанет, если я снова заговорю про Адама. И ты помалкивай, пока не соберём больше данных.       Норман вернулся за свой стол и начал разгребать гору бумаг, бросая хмурые взгляды в сторону своего напарника.       — Ты пойдёшь завтра на вечеринку? К старику Бобби. Всё-таки этот пердун проработал тут больше двадцати лет. Надо бы отдать положенные почести.       Мысленно он представил себе помещение, забитое копами, громкую музыку и стаканы, до краев наполненные алкоголем.       — Мне сейчас совершенно не хочется развлекаться.       — Тебе надо расслабиться, — выпалил Норман, — провести вечер в дружеской обстановке среди нормальных людей. Живых.       — Старик Бобби больше похож на труп, чем тело реаниматолога в прозекторской, — невесело хмыкнул Даниель, — но я обещаю подумать над твоим предложением.       — Кстати, о теле, — неожиданно оживился Норман, — помнишь, что нам говорила одна из монашек? Эмили Адамс пережила клиническую смерть. Как раз профиль Сэмюеля Свендсона.       Даниель призадумался. Он как-то совсем упустил из вида свой поход в Нью-Грачаницу.       — Всех обитательниц монастыря уже допросили?       Норман сокрушённо развёл руками:       — Федералы подключили больше людей, но допросы всё ещё продолжаются. Тела, что мы достали со дна, как бы тебе сказать… Тут дело очень деликатное.       — Больные дети?       — Да. Там работы непочатый край. Найти всех виновных будет очень не просто. Ричард Брайт и Габриель Томпсон перестали приезжать после ареста священника. Их дело продолжал уже кто-то другой.       — «Лишённые света» сектанты — не наша с тобой проблема, — пробормотал Даниель, — меня волнует только убийство самой Эмили. Удалось выяснить, почему мать боялась собственную дочь и притащила её в монастырь?       Норман порылся в бумагах. Достав распечатку одного из допросов, он протянул её напарнику.       — Одна из монашек помнит ту историю. Эрика Адамс утверждала, что её дочь одержима. После возвращения с того света с девочкой начали происходить странные вещи. Она ходила во сне. Говорила загробным голосом. Разбивала зеркала. Несколько раз мать находила в её кровати тела задушенных животных. Сначала это были хомячки и крысы. Потом кошки. Последней каплей стало тело соседского лабрадора. Тогда перепуганная Эрика и отправилась в монастырь.       Боль в висках нарастала, словно ураган, затягивая его в губительную воронку. Даниель чувствовал жжение в гортани. Начиналась ломка. Ожидаемое, но от этого не менее отвратительное чувство.       — То есть, что мы имеем, — он заговорил не своим голосом, — маленькая девочка оказывается на грани жизни и смерти. Её удается спасти, но это разрушает её разум. Мать вместо того, чтобы обратиться к врачам, идёт к сектантам. Возможно, отец Брайан Картер действительно какое-то время пытается изгнать из неё дьявола, но это не получается, и девочку просто душат. Габриель Томпсон манипулирует присяжными и добивается для убийцы более мягкого наказания. А спустя восемнадцать лет кто-то решает наказать виновных уже по-настоящему. Всех виновных, если ты прав и Сэмюель Свендсон действительно был тем, кто откачивал Эмили. Убийца идёт в обратном порядке. Сектанты были последним звеном в цепочке, приведшей к смерти девочки.       — А перед ними была больница и кома, — кивнул Норман, — а ещё раньше — несчастный случай, который и запустил весь механизм.       — Что именно случилось с Эмили?       Напарник раздраженно дёрнул плечами.       — Чёрт его знает. Эрика никогда не упоминала об этом в монастыре. Попробую запросить информацию в архивах.       — Что-то мне подсказывает, что там мы ничего не найдём, — буркнул Даниель, — нам даже не удалось выяснить, чем именно болела Эмили. Судя по тому, как это скрывают, это действительно важно. Кто-то очень не хочет, чтобы мы слишком близко подходили к призраку маленькой девочки.       — У тебя есть идеи получше?       — Можем обратиться к тому, кто умеет разговаривать с призраками.       — Надеюсь, ты шутишь.       «Я тоже надеюсь, что шучу». [Суббота; 28.05.22 12:00]       Голос Глории Робертс разлетался по кабинету.       Адам и сам не знал, почему снова вернулся именно к ней. Воспоминания о первом сеансе до сих пор отдавали волной тошноты. Но они договорились встретиться с Даниелем только после обеда, а возвращаться домой в одиночестве совершенно не хотелось. Аманда уехала рано утром заканчивать организаторские вопросы по выставке. Она не прогоняла его, и он мог оставаться в её доме сколько душе угодно, но сегодня суббота, в школах выходной, а значит, он мог остаться только в компании её детей. При одной мысли об этом он схватил телефон, набрал номер Глории и записался на сеанс.       — Все ваше тело наливается тяжестью… Она заполняет каждый ваш орган, каждую вашу мышцу.       Адам оказался придавленным к креслу. Мысли начали путаться.       — Тяжесть становится светом… Светом, который проникает в ваше тело, отгоняя тьму. Все другие ощущения стираются. Только тяжесть… Только свет…       Адам медленно дышал, глаза его были закрыты. Мышцы лица расслабились.       — Какой цвет у этого свечения?       — Голубой.       — Хорошо. Голубой свет — это экран. Мы будем призывать на него образы и воспоминания… Вы проследуете за моим голосом и откроете перед собой картины. Вы согласны?       — Да.       Глория помолчала несколько секунд, потом снова заговорила:       — Вы видите образы?       Адам не ответил, едва заметно кивнув головой в знак согласия.       — Что вы видите?       — Воду.       — Уточните.       — Тёмную воду. Она повсюду. Это колодец.       — Вы смотрите сверху? Или вы на дне?       — На дне.       — Какие у вас ощущения?       — Холодно. Всё подавляет холод. Моё тело растворяется в воде. Я умираю.       После короткой паузы Адам добавил:       — Не я.       — А кто?       Адам закусил губу. Напряжение в кабинете уплотнилось.       — Я не знаю. Это не я. Это... У неё длинные волосы. Чёрные. Мои на самом деле рыжие, а у неё — чёрные. Скользкие и холодные.       Он с трудом сглотнул. Дыхание стало болезненно-частым. На лбу выступила испарина. Теперь он смотрел откуда-то сверху. Как он ни старался напрячь зрение, ему не удавалось разглядеть лицо. Лишь размытые очертания. Девочка была такой хрупкой. Прозрачные руки-веточки сжимали потрёпанную куклу. Она не кричала и не звала на помощь. Она сдалась. Ей было так мало лет, а она уже хотела умереть.       — Адам, вы всё ещё там?       Тело забилось в конвульсиях. Он словно смотрел на своё собственное отражение. Другая история. Другая гибель. Но это всё было пугающе-знакомо.       — АДАМ! АДАМ! ОТВЕТЬТЕ МНЕ!       Адам запрокинул голову. Рыжие ресницы задрожали. Нижняя часть лица замерла в беззвучном крике.       — АДАМ! ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ!       Приглушённый голос доносился откуда-то сверху. Он не успокаивал. Оголённые нервы пронзило от холода. Адам выгнулся дугой, побелевшими пальцами впиваясь в ручки кресла. Это уже даже не ураган. Что-то, что не попало в шкалу разрушений. Его закрутило в водоворот. А потом с силой выбросило обратно на сушу.       — АДАМ!       — Я здесь.       Глория облегчённо выдохнула. Им удалось избежать кризиса. Рука, застывшая на кнопке вызова санитаров, опустилась.       — Где вы, Адам? Все еще в колодце?       — Нет. Я в безопасности.       — Вы снова вернулись в свой подвал?       — Да.       — Дверь всё ещё заперта?       — Да.       — Вы вспомнили, кто вас запер?       — Да.       — Кто? Кто это был?       Выворачивающая боль пронзила тело. Его одежда насквозь пропиталась потом. Слёзы текли ядовитыми струями, оседая горечью в уголках губ. Осознание правды яркой вспышкой пронзило разум.       — Я. Я запер.       — Вы заперли дверь, потому что боитесь, что кто-то попадет внутрь?       — Нет, — голос его стал загробным. — За этой дверью больше не осталось монстров. А может, их там никогда и не было. Я хочу, чтобы никто не вышел наружу.       — Вы не один в том подвале? Снова со своим отцом? Его образ вы так отчаянно там прячете?       — Нет. Он не уйдет, даже если дверь будет открыта.       — Тогда кого? Кого, Адам? Кто так сильно вам дорог, что вы готовы остаться с ним в темноте?       Напряжение сгустилось до такой степени, что, казалось, под его напором вот-вот разлетится окно. Лёгкие горели огнем. Из темноты на него с бешенной скоростью неслись два огромных зелёных глаза.       — Даниель. Даниель Лэм.       — Это ваш друг?       — Нет.       — А кто?       — Он — всего лишь часть моего сна. Призрак.       — Он не существует в реальности?       Адам заговорил часто-часто, словно от этого зависела его жизнь:       — Существует… Но он исчезает. Если я не спасу его, то он полностью исчезнет. Я… Мне кажется, что я должен бежать от него прочь… Или идти за ним? Вокруг так темно… Нет… стойте! Свет возвращается… Красный…       — Можете описать этот свет подробнее?       — Он тёмный… печальный… живой… Я чувствую его пульсацию…       — Его источник находится в подвале?       — Нет. Он… в моей голове. Я сам — его источник.       — В этом свете тоже есть образы?       — Да… Лица… Они рвутся на волю, страдают… Они зовут меня…       — Они говорят с вами?       — Нет. Они плачут. И стонут от боли.       Его лицо исказила гримаса ужаса. Бледная веснушчатая кожа стала почти прозрачной. Глория видела, как под ней змеятся паутинки вен, вздутые до такой степени, что, казалось, они вот-вот лопнут и кровавый поток хлынет на её ковер.       — Адам, пора просыпаться. На счёт три. РАЗ!       Адам извивался в кресле, до крови разгрызая губы. Пальцы на руках и ногах бесконтрольно сжимались и разжимались. Давление в грудной клетке достигло критического максимума. Ещё немного — и сердце взорвётся. Адский хор в голове завопил в исступлении.       — ДВА!       Его голова бессильно упала на грудь. Плечи продолжали вздрагивать.       — ТРИ!       Адам открыл глаза. По щекам текли слезы. Страдания и испуг смешались внутри его головы. Он закашлялся и перекинулся через сиденье, сплевывая сгустки желчи.       Его щеки коснулось что-то холодное. С трудом повернув голову, он увидел огромную руку Глории, сжимающую стакан воды.       — Как вы себя чувствуете?       Адам залпом опустошил стакан. Холодная влага наполнила завядшие органы жизненной силой. Страх отступил.       — Словно меня выпотрошили, — он вытер рот рукавом толстовки, и устало откинулся на спину.       — Поговорим? — опускаясь обратно в своё кресло, спросила Глория. — Если не хотите, то я вас не задерживаю.       — Поговорим.       — Вы впервые за два сеанса назвали имя. Этот человек действительно существует?       — Да, — неуверенно, словно он и сам уже в этом сомневается, ответил Адам, — он — детектив полиции.       — Давно вы с ним знакомы?       — Сегодня суббота?       — Да.       — Значит, чуть больше четырёх дней. Мы познакомились в понедельник, поздно вечером.       — И вы уже заперли его образ в своем сознании?       — Нет, — Адам стиснул виски кончиками пальцев, — он… был там и раньше.       — То есть вы видели его до знакомства?       — Если хотите намекнуть на то, что я спятил, то лучше скажите что-то менее очевидное.       Глория тепло улыбнулась:       — Врачебная этика запрещает мне называть пациентов сумасшедшими.       Адам непроизвольно улыбнулся в ответ.       — Я видел его во сне. Несколько раз. А потом встретил уже в реальном мире.       — Опишите его.       — Ну, он… отличается.       — От кого?       — От всех. Он другой. Он не смотрит на меня так, словно я вот-вот рассыплюсь на части. Не говорит снисходительно-жалостливым тоном. Не пытается через силу впихнуть в меня еду. Не даёт глупые советы. Он просто слушает и… понимает.       — Что вы чувствуете, когда видите его?       — Горечь, — не раздумывая, ответил Адам.       — Не слишком-то романтично.       — Совсем скоро я его потеряю, — Адам плотнее вжался в кресло, — он ни за что не примет меня таким. Ему нужна любовь и свет. А все, что я могу дать — это тьма и разрушение.       — Это он вам сказал?       — Нет, но… Вы не видели его. Он прекрасен. Он заслуживает куда большего, чем я.       — Вы имеете в виду физическую красоту?       — Когда я впервые его увидел, мне захотелось выколоть себе глаза, чтобы его лицо стало последним их видением.       — А что вы сделали на самом деле?       — Сбежал. Ненадолго, конечно. Он был намного быстрее.       — Чего вы испугались?       — Того… что…       — Если вам неприятно, то не стоит этого говорить.       Щёки Адама загорелись.       — В одном из своих снов я видел, как мы с ним занимались сексом.       — Вы боитесь, что физическая близость может произойти и в реальности?       — Да.       — Почему?       — Потому что потом я начну его ненавидеть.       — А после вашего сна вы начали его ненавидеть?       — Нет, но… это же… был просто сон.       — Как и сам Даниель с самого начала был просто сном. Ваш секс произошел до знакомства или после?       Смущение перебило панику. Словно они говорили о уже случившемся событии, которое не происходило на самом деле только у него в голове.       — До.       — А при личной встрече он вызвал у вас отвращение?       — Нет.       — Значит, беспокоиться не о чем. Вы уже делили с ним постель, а после этого всё равно начали общаться.       — Это было во сне! Я… — Адам заломил пальцы, — я даже не уверен, что это случится.       — Вы же понимаете, что без вашего желания ничего не произойдёт? Вы боитесь гипотетического события, которое на самом деле в силах предотвратить?       — Да.       — Почему?       — Потому что… — Адам опустил голову, — потому, что я не уверен, что в силах это предотвратить.       — В его отношении к вам присутствует сексуальный подтекст? Вы могли бы стать друзьями, если близость такого плана для вас невозможна. Если он действительно такой, каким вы его описываете, то не станет настаивать.       Он вспомнил прожигающие насквозь изумрудные глаза. Мягкие, податливые губы. Невесомую ладонь на своей спине. Адам сделал тяжёлый вдох. Друзьями они точно не будут.       — Это рвёт меня на части, — пробормотал Адам, — я сам попросил его поцеловать меня. А потом предложил остаться на ночь. В моём доме три пустующих комнаты, но я всё равно настоял, чтобы он лёг на моей кровати.       — Вы же понимаете, что это жестоко? Если не планируете с ним продолжать, то это очень сильно похоже на игру с чувствами.       — Всё не так! Меня тянет к нему! Он… — по щекам покатились новые порции слёз, — он арестовал меня. Обвинял черт знает в чём. Не поверил мне. А я все равно не смог не ответить на его звонок. Я поругался с лучшим другом. Мне было очень плохо и страшно. Я разрывался от боли в доме своего агента, но всё равно поднял грёбаный телефон. Потому что он мне позвонил. Я не ждал ничего хорошего от его слов, но мне необходимо было просто услышать его голос. Это дико, да?       — Это не дико, — Глория мягко погладила его по руке, — ваше сознание нарисовало образ идеального партнера. Мысль материализовалась и оказалась реальностью. Сейчас вам страшно. Вы боитесь, что с ним все получится так же, как и с другими. Но этого не произойдёт. Хотя бы потому, что вы влюблены в него.       «И моя проклятая любовь может стоить ему жизни», — обречённо подумал Адам.