Сновидения

[Вторник; 31.05.22 08:30]       По дороге в Уэст-Ридж Адам всеми силами старался абстрагироваться от назойливых мелодий, которые на всю громкость ставил водитель такси. Природная скромность не позволила ему попросить незнакомца выключить радио или хотя бы слегка уменьшить мощность звука, поэтому он взывал ко всем Богам, в которых не верил, чтобы эта пытка как можно скорее закончилась. Как и прежде, его зов не был услышан.       Общественный район среднего класса находился на самом севере города, и путь от дома Даниеля Лэма занял добрых полтора часа. По утрам в будние дни на магистралях Чикаго выстраивались огромные пробки, безнадёжно забивающие заасфальтированные вены города. Машины подмигивали друг другу габаритными огнями, громко возмущались при помощи завывания клаксонов и бессовестно лезли в соседние ряды, в последний момент избегая столкновения.       Шёл дождь. Не такой, что смывает с асфальта пыль и оставляет после себя запах свежести и ощущение обновления. Это был ливень, что своим напором прибивал к земле ветки кустарников, наполнял мысли тяжестью и окутывал улицы плотной дымкой тумана. В какой-то момент он даже пожалел о том, что всю свою жизнь избегал пользоваться зонтами. Одна из самых странных игр его сознания. Он не любил, когда холодные капли падали на пол с цветного нейлона, не любил металлические каркасы, которые казались ему не до конца сформированными скелетами, и просто терпеть не мог неудобные ручки, которые упорно не хотели нормально ложиться в руки. Иногда он с искренним восхищением смотрел на людей, которые ловко открывали и закрывали эти странные приспособления, не испытывая никакого дискомфорта при использовании. Сам же он предпочитал промокнуть насквозь, сплёвывать дождевые капли и по-собачьи трясти головой, пытаясь высушить волосы. Мысленно он передал «привет» ведущей прогноза погоды, которая обещала аномальную жару.       Адрес дома, в котором проживала Роуз Тейт, он получил от Рейчел. Проснуться утром и первым делом позвонить мексиканке — действие, которое он ещё несколько дней назад записал бы в разряд невозможных. Но вот он, выслушав целый сборник матерных выражений (благо говорила она на родном языке), едет в дом к девушке, услугами которой так часто пользовался его лучший друг.       Причиной этому стало мерзкое чувство вины, которое сосало под ложечкой и уже норовило стать очередным пунктом в списке его отклонений.       Какими бы причинами ни руководствовался Мартин, ухаживая за ним долгие годы, он не раз и даже не два отводил его от самого края. Помогал бороться со страхами и навязчивыми идеями. Отправлял ко врачам и подсовывал таблетки вместе с едой, когда он сам забывал даже о минимальных потребностях своего организма.       А что он сделал, когда узнал, что у Мартина и самого тараканов в голове ненамного меньше? Правильно. Сбежал. Если его друг действительно болен, то отказать тому в помощи будет наивысшим проявлением трусости и эгоизма. Говорить с самим Мартином ему по-прежнему не хотелось, а с кем-то, кто не понаслышке знал о проблеме, представлялось вполне выполнимой задачей.       Так он оказался перед унылым фасадом многоэтажного дома с умеренной арендной платой, если верить объявлению на двери подъезда.       Внешность Роуз вызвала в нём неоднозначные эмоции. Как и предупреждала мексиканка, девушка была высокой, худой, с чёрными волосами. На этом их сходства заканчивались. Роуз была красива. Болезненная худоба не делала её фигуру отталкивающей или вызывающей чувство жалости. Она придавала неуловимого шарма и напыление какой-то сумрачной тайны. Её кожа не была бледной, как лист бумаги, а отливала оттенком персика. А лицо было полно жизни. Если бы он захотел нарисовать Роуз Тейт, то сделал бы это, не отрывая кисти от холста, настолько плавными были её черты. А глаза… Цвета морской волны, они смотрели на мир с совершенно детским восторгом. Адам досадливо поморщился. Образ девушки, торгующей своим телом, совершенно ей не подходил.       Поняв, что пялится уже слишком долго, Адам неловко поздоровался. В ответ та улыбнулась и, не задавая лишних вопросов, пригласила зайти внутрь.       Квартира человека, страдающего психическим заболеванием, представлялась ему несколько иначе. Он никак не ожидал увидеть на стенах тёплые акварельные рисунки с изображениями различных представителей животного мира. Собаки, кошки, кролики, лошади. На одном рисунке были даже гиены, лениво развалившиеся под большой пальмой. Откуда в африканских саваннах взялись пальмы, он спрашивать постеснялся. Вместо этого он задал другой вопрос:       — Ты сама это нарисовала?       Роуз дёрнулась, словно её ударили. Выражение лица тут же сменилось на злобную маску. Пухлые губы стянулись в линию.       — Сама, конечно.       — Красиво.       Лицо девушки моментально приняло прежнее выражение. Она резко схватила Адама за руку и повела глубже по коридору.       Комната Роуз была маленькой и довольно уютной. Кровать заправлена аккуратно, а светлое покрывало было расстелено так, словно его выравнивали по линейке. Подоконник был заставлен глиняными горшками, до краев наполненными землей. Цветов в них не было. При взгляде на письменный стол Адама едва не вывернуло. На нём сидели куклы. Он насчитал шесть штук.       Заметив его взгляд, девушка подошла к столу и взяла одну из них.       — Нравятся? Если хочешь возьми одну с собой. Только не эту. Эта мне очень дорога. Забирай вон ту.       Она лучезарно улыбнулась, тряся перед ним пластмассовым уродцем. Адаму куклы не нравились. Его манекены, выполненные с анатомической точностью, вызывали в нём куда больше светлых эмоций, чем обряженная в кружевную ткань болванка с неестественной длиной конечностей и абсолютно нелогичными пропорциями лица. Вместо ответа он взял предложенную куклу и задумчиво повертел в руках.       — Спасибо.       — Мне их друг подарил. Постоянно таскает. Я пыталась объяснить, что давно вышла из того возраста, когда людям делают такие подарки, но он меня не слушает.       Адам тайком прикусил щеку. Ладони покрылись потом, а под рёбрами зашевелилось смутное опасение.       — Твой друг… Его зовут Мартин?       Роуз расширила глаза от удивления. Она осмотрела его с ног до головы, словно только сейчас заметила его присутствие. По лицу прошла волна узнавания, смешанная почему-то со страхом.       — Так ты Адам, — едва слышно сказала она, — зачем ты пришёл?       Девушка перестала возиться с куклами и опустилась на стул, закинув ногу на ногу.       Адам остался стоять, внимательно отслеживая все эмоции на её лице. Пограничное расстройство личности — понятие довольно обширное. Он толком не знал, насколько сильны его проявления у Роуз, и понятия не имел, чего от неё ожидать.       — Я заплачу как за сеанс, — для убедительности он сунул куклу подмышку и полез в карман за бумажником, — нам надо поговорить.       Неожиданно девушка звонко и вполне искренне рассмеялась.       — У вас с Мартином фишка такая? Приходить к девушке по вызову, чтобы пообщаться?       Адам замер.       — Он ходил к тебе, чтобы поговорить?       — Мой час стоит двести баксов. Если не собираешься со мной спать, то сверху ещё пятьсот. Информация в наше время дорогое удовольствие.       — Можно переводом? Я не ношу с собой столько наличных.       Её лицо снова стало злым.       — И почему у всяких извращенцев никогда нет проблем с деньгами?       Адам медленно втянул воздух. Он понимал, что должен соглашаться со всем, что она скажет, но сдерживаться становилось всё труднее. Раньше ему приходилось общаться только с одним человеком с ярко-выраженными психологическими отклонениями. С самим собой. Представления о том, как реагировать на других, у него были довольно смутные.       — Зато это даёт актуальность твоей работе.       Она запрокинула голову к потолку и снова рассмеялась.       — А ты забавный. Начинаю понимать Мартина.       — Что ты имеешь в виду?       В ответ она продиктовала номер счёта. Когда на телефоне пиликнуло смс-оповещение от банка, Роуз снова заговорила.       — Мы встречались примерно раз в месяц. Он приезжал, дарил куклу и иногда ещё какие-то вещи. Потом мы разговаривали. Чаще говорила я, но порой он и сам включался в разговор. Рассказывал о своём друге-художнике с целым списком отклонений.       Адам чувствовал, что уже весь начинает обливаться потом.       — Что он говорил?       Глаза Роуз наполнились слезами.       — Тебе повезло больше, чем мне. С самого детства с тобой носились, как с хрустальной вазой, не давая сломаться полностью. Мы оба нашли в безумии своё призвание, но ты стал богатым и знаменитым, а я…       Она всхлипнула и затряслась. Адам перестал следить за её лицом. Эмоции сменялись слишком быстро, и у него уже начинало рябить перед глазами.       — Что ещё он обо мне рассказывал?       Роуз в миг успокоилась и села прямо. Синие глаза вцепились ему в лицо, отчего по телу пошла волна неприятных мурашек.       — Что ты странный. Даже по меркам таких, как я. Хочешь чай?       Она неожиданно вскочила с места и потащила его в сторону кухни. Немного погремев посудой, она сунула ему под нос чашку с тёмной жидкостью, от которой исходил столбик горячего пара.       Чёрный чай ему никогда не нравился, но Адам покорно сделал несколько быстрых глотков. Язык обожгло, но он не стал обращать на это внимание.       — Вы с Мартином, — опустив голову в кружку, сказал Адам, — никогда не были… близки?       Заметив его смущение, Роуз звонко рассмеялась.       — Боишься, что он представлял тебя на моём месте?       Вместо ответа Адам коротко кивнул головой.       — Думаешь, он настолько испорчен? Интересная дружба, однако. Могу тебя успокоить, мы не спали. Ни разу.       — Тогда для чего это всё?       — Он пытается воскресить мёртвую.       Адам, кажется, перестал дышать.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Во время наших сеансов, — голос девушки стал печальным, — он говорил в основном о тебе. Но звал меня не твоим именем. Он попросил об этом ещё при первой встрече, и я не видела причин ему отказывать.       Голоса в голове предупреждающе взвыли. Он зажмурился до разноцветных искр перед глазами. Машинально Адам сделал ещё один глоток. Вкуса он не почувствовал.       — Каким?       — Эмили, — голос Роуз вернул нормальную интонацию, — он звал меня Эмили. Эй! Что это с тобой?       Адам с трудом разбирал её речь. Он смотрел, как по поверхности его напитка разбегаются круги, вызванные падением нескольких капель. Словно в режиме слоумо, он видел, как они смешиваются с жидкостью в кружке и растворяются, постепенно исчезая полностью.       Роуз подскочила к нему, притягивая салфетку.       — У тебя кровь пошла, — она зачем-то сообщила то, что он и без того прекрасно знал.       Адам вытер нос. Внутри черепной коробки гуляло эхо голосов, распугивая его собственные мысли. Для верности он ещё раз укусил себя за щеку. Вспышка боли стала подтверждением того, что он не спит. Облегчения это, однако, совсем не принесло.       — Он говорил тебе, что с ней случилось?              Роуз сокрушённо покачала головой.       — Он мало о ней рассказывал. Поэтому я и решила, что она уже мертва. Но утверждать это на сто процентов не могу.       — Что он говорил о ней?       — Он любил её. Больше всего на свете. Они познакомились, когда были совсем детьми, и он смог пронести это светлое чувство через всю свою жизнь. Разве это не печально?       Роуз снова начала реветь.       Адам смотрел, как мокрые горошины стекают по её лицу, оставляя после себя влажные бороздки.       — Мне он никогда о ней не рассказывал.       — Конечно. Как бы он смог? Он же видел её в тебе.       — Но ты о ней слышала.       Роуз улыбнулась сквозь слёзы.       — Потому что Мартин не мог больше носить это в себе. Думаю, он всё же представлял тебя на моем месте. Будто смог наконец признаться в том, что долгие годы заменял её тобой. Ох и странная история. Даже я начинаю путаться. Боюсь представить, что тогда творится у него в голове. Скорее всего, он уже не понимает, кого из вас двоих любит на самом деле. Эмили — призрачное воспоминание, давно оставленное в прошлом. Ты — настоящее, до которого он не в силах дотянуться. Бедный, бедный Мартин. Как же он несчастен.       Адам схватился рукой за горло. С каждой минутой глотки кислорода давались ему всё сложнее.       Роуз внимательно следила за каждым его движением, периодически закусывая губы.       — Продолжай, — прохрипел художник.       — Раньше я терпеть не могла своих клиентов. Люди, способные сексуализировать психические отклонения, сами нуждаются в походах по врачам. Но Мартин другой. Его любовь к той девочке была чистой и невинной. Наверное, потому, что случилась с ним ещё в детстве. А потом это же чувство перешло и на тебя. Полагаю, с возрастом его любовь могла выйти за рамки чисто платонической, но если он и хотел тебя на самом деле, то вовсе не потому, что ты болен. А потому, что любит.       Внезапная мысль буквально парализовала его.       — Мартин хотя бы раз упоминал имя Рейчел?       Роуз сморщила нос, в попытке припомнить это имя.       — Нет. Кто это?                                Всё внутри похолодело. Стало горько за мексиканку. Теперь её чувства понятны до боли в деснах. Мартин приходил в этот дом, чтобы излить душу, рассказать о чём-то жизненно важном и самом сокровенном. И ни разу не упомянул имя собственной жены. Кем она была для него? Безликой ширмой, за которой он прятал свои настоящие чувства? Пусть он и не питал к Рейчел никаких тёплых чувств, но это слишком жестоко.       Поёжившись, Адам встал из-за стола.       — Ты не знаешь, где сейчас Мартин?       Роуз отрицательно покачала головой.       — Он оплатил сеанс на прошлой неделе, но так и не пришёл.       — Ты не звонила ему, чтобы узнать причину?       Девушка звонко рассмеялась.       — Ты такой наивный. Как ты себе представляешь отношения между мной и клиентами? Само собой, я бы не стала его беспокоить.       — Позвонишь мне, если он вдруг объявится?       — С тебя ещё пятьсот долларов.              В ожидании такси Адам подставил лицо под дождевые капли. Разговор с Роуз Тейт привёл к неожиданному результату. Во-первых, Мартин всё же нуждался в помощи. Психологическая замена выглядит куда лучше, чем парафилия, но это всё же отклонение. А значит, надо попытаться это вылечить. Во-вторых, то, что Мартин перекинул свои чувства к Эмили на него, отдавало болью в животе и приступами головной боли. Осознавать, что все эти годы они были друзьями только потому, что он похож на мёртвую девочку, было больно. Теперь он понимал, почему их дружба началась в старшей школе, ведь именно тогда он резко убавил в весе и начал красить волосы. Прежде в глазах Мартина он не представлял особого интереса. И в-третьих, он не мог понять, почему образ Эмили пришёл к нему во время сеанса гипноза, что он делал возле её могилы и почему назвал последнюю картину её именем. Вопросов становилось только больше, а ответы знал лишь один человек. Который куда-то исчез.       У обочины остановилась машина с чёрно-белыми шашечками на крыше. Адам сел на заднее сиденье, с досадой отмечая, что обивка салона выполнена из ткани, а не из кожи. Он промочит её насквозь.       Второй пункт в его в маршруте был ещё мрачнее первого. Ехать совершенно не хотелось, но в словах Даниеля был определенный смысл.       В этот раз водитель вежливо поинтересовался его музыкальными предпочтениями. До центрального полицейского штаба они ехали в полной тишине.

[Вторник; 31.05.22 10:30]

      — Убедился?       Это был риторический вопрос. Ответа от него никто не ждал, но Даниель всё же решил заговорить:       — Почему не провели расследование?       В крошечной комнате не было другой мебели, кроме письменного стола с компьютером и лампой, за которым он и сидел, вызывая раздражение в офицере департамента транспортных средств.       — Причина смерти — несчастный случай. Виновник аварии скрылся с места преступления. На том шоссе примерно на сто километров всего одна камера видеонаблюдения, и её охвата не хватило, чтобы засечь тот участок. Ни одного свидетеля. Из окон фермы, что расположена неподалеку, ни черта не видно. Мы проверили.       Даниель упрямо скривил лицо. Всё вышесказанное он слышал уже раз пятый, если не шестой, и ответы офицера его всё ещё не устраивали.       — То есть никому не пришло в голову задаться вопросом, что жертва делала на пустом шоссе? Он был без машины, а рядом нет ни одной остановки общественного транспорта. Как он туда попал?       — Очевидно, пешком. Умел бы он летать, то избежал бы удара бампером по спине.       — Кто обнаружил тело?       — Наши сотрудники получили звонок. Скорее всего, виновник испугался и позвонил в полицию, после того как свалил.       — Номер телефона пытались отследить?       — В центре считают сотрудников других департаментов полными идиотами? Разумеется, мы все проверили. Парень пользовался одноразовой сим-картой, купленной, скорее всего, в переходе.       — За день до смерти Филиппа на том шоссе была ещё одна авария. Вас это никак не смутило?       Офицер зашёл за спину Даниеля, наклонился к столу и щёлкнул мышкой.       — На тот вызов я лично приезжал. Адам Уортон. Тогда ему было восемнадцать лет. Парень получил права за день до аварии. То, что он не смог справиться с управлением, никого, как ты и сказал, «не смутило».         Даниель вздрогнул, когда перед ним на экране появилось лицо Адама. Похоже, при столкновении он сильно ударился головой. Нос был разбит, а на лице виднелись разводы запекшейся крови. Перепуганные глаза смотрели мимо камеры, словно снимок делали украдкой.       — Он говорил, что видел кого-то на шоссе…       — В тот день с фермы сбежал один из баранов. Ну, либо у парня глюки начались. Его так трясло, что мы с трудом смогли записать его показания.       — Он говорил о чём-то помимо видений?       — Пацан не понимал, где находится. Не мог вспомнить, как сел за руль и почему вообще приехал в то место. Всё твердил о каком-то цикле, но это не стали даже записывать.       Даниель напрягся всем телом, поворачиваясь лицом к собеседнику.       — Можно немного подробнее?       Офицер выпрямился, окидывая детектива оценивающим взглядом. От его внимания не укрылись лопнувшие капилляры, мешки под глазами и подрагивающие кончики пальцев. Комментировать это вслух он, впрочем, не стал. Копы из центрального управления дисциплиной никогда не отличались.       — Он утверждал, что завершил какой-то цикл. Мол, его видения привели его на то шоссе, а значит, цикл завершён и вот-вот должен будет начаться новый. Как-то так, если память меня не подводит.       А ему Адам сказал, что просто сел за руль и забыл включить навигатор.       — Вы не заподозрили его, когда на следующий день там сбили человека?       — Сам как думаешь?       Офицер всё-таки устал от снисходительного тона в адрес своего департамента. Да, они не раскрывали серии кровавых убийств, не гонялись по всему городу за маньяками с пушками наперевес, но всё же они, как и все, сдавали экзамены и проходили курсы профессиональной подготовки.       — Вы допрашивали его? Этого нет в рапорте, — примирительно спросил Даниель.       — Не допрашивали. Сразу после своей аварии он угодил в больницу, где и провёл весь следующий месяц. Его мамаша — это нечто.       — Мамаша? — удивился Даниель. — А она-то тут при чём?       — Она забирала его после столкновения. Слышал бы ты её крики. Орала она тогда на собственного сына. Обзывала последними словами, грозилась, что упрячет его в психушку до конца жизни. Видимо, получилось только на тридцать дней.       Если бы чувством отвращения можно было торговать на рынке, Даниель вмиг стал бы миллионером. О матери Адама у него и до этого было не самое лестное мнение, но после последних слов захотелось придушить её голыми руками.       — Можешь вспомнить, что ещё она тогда говорила?       — Могу даже процитировать: «Гребаный кусок дерьма, ты способен хоть что-то делать, как нормальные люди? Почему от тебя вечно одни проблемы? Лучше бы ты сдох на дне той пещеры. Клянусь, ты больше никогда не выйдешь из лечебницы». И дальше всё примерно в том же ключе. Парень тогда еле на ногах стоял, а она продолжала кричать, не обращая внимания на шокированные лица полицейских.       — Почему она вспомнила именно пещеру?       Вопрос был адресован больше самому себе. Офицер транспортного департамента не мог знать ответ. В жизни Адама были и другие моменты, в которых он едва не погиб. Например, поезд, ситуация с которым произошла намного позже, а значит, должна была оставить в памяти более яркий след.       — Думаю, с неё всё началось, — неожиданно ответил офицер, — она орала, что после неё Адам уже не сможет стать нормальным человеком.       — Прямо так и сказала?       — Если дословно, то это звучало примерно: «лучше бы спасатели тебя не нашли. Я бы похоронила нормального ребёнка, а не возилась бы с ублюдком, который тронулся умом и начал вытворять чёрт знает что».       — У неё вообще есть понятие о нормах приличия?       — Я так понял, тот случай был не первым. Скорее всего, нервы сдали. Да и картина тогда была довольно мрачная. Можешь представить себе тёмное шоссе, разбитую в хлам машину и до смерти напуганного парня, который твердит о том, что его туда привели видения? Воспитывать ребенка с отклонениями довольно сложно. В чём-то я даже могу её понять. Если бы мой сын выкидывал такие фокусы с настойчивой регулярностью, я бы, может, тоже отвесил ему знатного леща.       — И пожелал бы ему умереть?       Офицер скривился, словно по его телу прошла волна тока.       — Конечно же, нет. Это психологическое убийство. Осознанно или нет, но в тот момент она разбила собственного сына. Соглашусь, дамочка перегнула палку.       Даниель вдруг почувствовал, как свежо и сыро в помещении. Взгляд снова вернулся к фотографии Адама. Его груди коснулось уже знакомое чувство ревности.       — Поэтому ты знаешь, что он провел в больнице ровно месяц?       Офицер улыбнулся немного затравленно.       — Всё-таки копы из центра умеют зацепиться даже за мимоходом брошенную фразу. Сдаюсь. Да, мне было интересно, чем закончится история этого пацана. Может, пожалел, а может, — он в досаде почесал голову, — чёрт его знает. Было в нём что-то странное. Весь такой разбитый, а взгляд как у дикого зверя, пойманного в ловушку. Он когда мать увидал, завыл так, что стекла на патрульных машинах задрожали. Вот я и решил присмотреть за ним. Мало ли что. Столько историй об издевательствах над детьми.       — Адам на тот момент уже не был ребенком, — раздраженно бросил Даниель. — И долго ты за ним присматривал?       — Ты не подумай ничего лишнего. Я время от времени наводил справки, убеждался в том, что он еще жив — и всё на этом. Лично мы с ним ни разу не пересекались после того случая.       — Что успел нарыть?       — После выписки он особо нигде не мелькал. Начал раскручивать свою карьеру. А потом мать Адама переехала, и я забросил это дело. Надеюсь, сейчас у него всё хорошо.       «Если не брать во внимание недавний арест, подозрения в поджоге и то, что я чуть было не выбил ему мозги в его же подвале, то у него всё просто отлично», — хмуро подумал Даниель, поднимаясь на ноги.

[Вторник; 31.05.22 14:00]

      Если Норман и был на него зол за разбитый нос, то вида не подавал. Сидел, сгорбившись над стопкой бумаг, периодически раздражённо бормоча что-то далёкое от того, чтобы быть разборчивым. Даниель даже нашёл в себе силы улыбнуться. Словно они снова вернулись к нормальному положению дел.       — Ты убедил его прийти в участок, — буркнул лейтенант как бы между делом, — отличная работа.       — Ему нет смысла скрываться от полиции, — Даниель почувствовал, как внутри растёт раздражение, — хочешь вернуться к вчерашнему разговору?       Норман насупился и замолчал, снова уткнувшись лицом в документы.       — А какого хера он тогда вообще сбежал? — спустя несколько минут не выдержал лейтенант. — Если он такой белый и пушистый, чего тогда прятался целый день?       Снова Даниель представил перепуганного парня с фотографии, который едва успел выйти из подросткового возраста.       — Он испугался. Это нормальная человеческая реакция, разве нет?       — Ты видел его манекены, — сказал Норман, отправляя очередной лист бумаги в пасть шредера, — он не из тех, кого может испугать вид крови.       Рефлекторно Даниель прикусил губу.       — Значит, его напугало что-то другое.       — Например, то, что полиция совсем скоро узнает о его преступлениях?       Детектив смерил напарника неприязненным взглядом:       — Считаю до трёх.       Норман со всей силы ударил по столу. И без того пострадавшее дерево жалостливо хлюпнуло.       — Блять, Дэн! Ты либо совсем умом тронулся, либо твой спермотоксикоз не даёт тебе мыслить здраво, но хорош уже кидаться угрозами! За систематическое избиение полицейских можно и реальный срок получить!       — Раз.       — Ой, да иди ты на хуй!       — Нашёл что-нибудь в делах реаниматолога?       Норман кинул ещё один враждебный взгляд, прежде чем вернуться к записям.       — Есть кое-что странное.       Даниель встал и подошёл к напарнику. Тот заметно дёрнулся, отчего детектив чуть не рассмеялся в голос.       — Боги, Норман, соберись ты уже. Давай просто продолжим делать свою работу.       Ответом ему был вытянутый средний палец и скривившееся от злобы лицо.       — В отличие от тебя, я только этим и занимаюсь, — он протянул Даниелю один из листов, — что-то мутное было с этим доктором.       Глаза цепко врезались в текст.       — Что тебя беспокоит?       — Время.       Даниель удивлённо приподнял брови. В голову прокралось сомнение в адекватности напарника. Может быть, он слишком сильно его приложил? Или безумие, окутавшее всё это расследование, уже успело пустить корни в непробиваемый разум Нормана Грея?       — О чём это ты?       — Обрати внимание на время клинических смертей. Всё началось с Адама Уортона. Тот был мёртв около часа на момент начала операций. Постепенно это время начало возрастать. Причем только у детей. Взрослые были по ту сторону максимум минут двадцать или тридцать.       Даниель внимательнее вгляделся в текст. Безрезультатно. Он всё ещё не мог понять, что до него пытаются донести.       — Это может быть простым совпадением.       — Ага. Или, например, экспериментом. Взгляни на отчёты, — Норман протянул ему ещё несколько листов, — зимой, в две тысячи третьем году двенадцатилетняя Саманта О’коннел провалилась под лёд. Пробыла там от силы минут семь. Врачи приехали за двадцать. Итого получаем в лучшем случае полчаса. Но в рапорте указано, что время клинической смерти продлилось больше часа. Что они делали столько времени?       Горло мгновенно пересохло.       — К чему ты клонишь?       — После несчастного случая мозговая деятельность девочки так и не пришла в норму. Она до сих пор жива, но остается овощем под присмотром врачей и родственников. Дальше был две тысячи пятый. Заку Боуману было на тот момент восемь лет. Его нашли в сугробе недалеко от дома, без сознания и видимых признаков жизни. Мать утверждает, что ребёнок отсутствовал около сорока минут, пока она готовила закуски к праздничному столу. Время клинической смерти — один час пятьдесят восемь минут. Не находишь ничего странного? Почему взрослые получали помощь своевременно, а когда речь заходит про детей, то врачи будто специально тянули до последнего?       Даниель искренне пытался обработать поток информации, но у него решительно ничего не получалось.       — И к какому выводу ты пришел?       — Адам Уортон установил планку. Шестьдесят минут. Что-то в результатах его смерти толкнуло реаниматолога на идею это повторить. Он специально увеличивал время, чтобы добиться чего-то подобного. У детей мозг подвижен, что может защитить их от потери разума после возвращения с того света. «Может» не означает, что защитит. Получалось не всегда. Кто-то умирал, так и не дождавшись возвращения в мир живых, а кто-то слетал с катушек и не мог больше членораздельно разговаривать. Пока я не могу понять только одно…       — Что? — пересохшими губами спросил Даниель.       — Что такого в этом Адаме, что ему удалось толкнуть обладателя докторской премии на столь кошмарный эксперимент?         «Как вариант, могу предложить видения, что приводят его на пустое шоссе, где на следующий же день случается смерть».       Теперь он лучше понимал Рикки. Тяга к чему-то, что нельзя объяснить человеческими законами, окутала и его самого. Захотелось напиться.