Сновидения

[Вторник; 31.05.22 20:30]

      Настроение у него было подавленное. До самого вечера они с Норманом разбирали дела Сэмюеля Свендсона и откладывали те, что вызывали подозрения. В их список попало семь имен. Семь детей в возрасте от восьми до тринадцати лет, кто пробыл в мире мертвых больше часа без объективных на то причин. Имени Эмили Адамс в этом списке не было.       Даниель закурил и осмотрелся. Он любил бывать здесь. Под полуразрушенным мостом в окружении запахов мочи и чего-то горелого ему становилось лучше. В клоаке, куда не долетал свет от уличных фонарей, он чувствовал себя в безопасности, словно возвращался домой, к истокам.        В магазине, что попался ему на пути, виски в продаже не было. Поэтому сейчас его рука сжимала запотевшую бутылку водки. Пойло было дешевым, мерзким на вкус и вызывало серьезные опасения за зрение, но в том месте, где он сидел, оно казалось вполне логичным дополнением интерьера.                    Дождь утих, но вода всё ещё стекала по мостовым сводам. Капли падали ему на лицо и лоб, вызывая ассоциации с одной из китайских пыток. Вместо того, чтобы пересесть подальше, Даниель измерял интервалы между падениями. Словно вёл обратный отсчёт до того момента, когда окончательно сойдёт с ума. Если ощущения его не обманывали, ждать оставалось недолго.       Достав телефон, он включил музыку. Для него не имело значение, какой она будет. Быстрой, медленной, весёлой, грустной. Что угодно, только не тишина. Не то они могут вернуться… Сомнения и страхи.       Нутро горело огнем. Он едва мог сдерживать рвотные позывы, но упорно продолжал подносить горлышко бутылки ко рту. Мысли вернули его к Адаму.       Когда он проснулся этим утром, художника в квартире уже не было. Постель с его стороны еще хранила тепло, а на прикроватной тумбочке стоял стакан холодной воды. Единственное, что смутило детектива в то утро — портрет, подаренный Адамом, стоял повернутый лицом к стене. Сам он точно его не трогал. По крайней мере, раньше он не замечал за собой провалов в памяти, независимо от того, сколько алкоголя оказалось в его крови накануне вечером.       После поездки в департамент транспортных средств этот жест от Адама принял довольно мрачные очертания. Хотя и пробудил в нём какой-то совсем уж ненормальный интерес. Если художник видел его смерть и именно поэтому нарисовал картину, то какой она была? Прямо там, на пороге его дома? Или это вообще ничего не значило, и гибель ждёт его где-то в другом месте? Видения Адама были смутными. Словно туман, они окутывали весь город и расползались, оставляя за собой только мокрые следы на ладонях.       Знал ли сам художник о том, что кроется в его подсознании? Понимал ли суть своих видений? Мог ли их контролировать?       Можно спросить об этом напрямую, но он уже не был уверен, что готов услышать ответ. Что если они с Рикки ошибаются, и вся история Адама — череда мрачных совпадений, а сам художник — просто сломанный ребёнок, который потерялся где-то в лабиринтах своего разума?       Тяжёлые шаги за спиной он расслышал, когда было уже слишком поздно. Кислый запах перегара коснулся носа, а в следующее мгновение он уже оказался зажат со спины.       — Закурить не найдётся?                                Голос нападавшего был хриплым и грубым, а смрадное дыхание неприятно коснулось мочки уха. Даниель замер. Звуки музыки выманили на свет одного из представителей отребья, что так любят околачиваться по таким местам в поисках дозы или таких же отчаянных глупцов, как он сам. Он попытался выпутаться, но железные объятья всё сильнее обвивали тело, словно кольца удава, который собирался придушить жертву. А потом сожрать, не оставив даже тени её присутствия. Дышать становилось труднее.       В борьбе за жизнь хороши все средства. Поэтому, не раздумывая, он наклонил голову и вцепился зубами в руку нападавшего. Поток крови хлынул ему в рот. В глазах потемнело. Солёная жидкость с мерзким металлическим привкусом пьянила даже больше, чем сорокоградусная водка.       Человек за спиной завыл от боли и ослабил хватку.       Даниель вырвался из захвата, вскочил на ноги и резко обернулся за секунду до удара. Перехватив руку нападающего за запястье, он с силой дернул её на себя. Сжав свободную ладонь в кулак, Даниель с остервенением опустил её на локтевой сустав громилы.       Хруст костей и звериный рёв отозвались в организме пеленой перед глазами. Всё ещё удерживая уже согнутую под неестественным углом руку, Даниель сделал резкий выпад и нанёс удар в подмышечную впадину.       — Неплохо, да? После почти целой бутылки водки, — детектив отскочил от громилы, напоследок нанеся жёсткий удар по животу.       Рухнув на землю, туша подняла на него яростный взгляд.       От грубого, нахального тона ничего не осталось. Теперь его голос больше напоминал поросячий визг.       — Ублюдок! Ты мне руку сломал!       — Надеюсь, у тебя нет проблем со страховкой?       Даниель закурил, рассматривая поверженного противника. Последнее время ему очень везёт выходить после столкновений без единой царапины. Может быть, соперники попадались слабые, а может, мысли о том, что он всё равно скоро умрет, делали его неуязвимым? Так или иначе, удовлетворения он не получил. Чувство досады острой специей приправило ярость. Так до конца и не наступившее опьянение рассеялось без остатка.       Громила удерживал на весу покалеченную конечность и не предпринимал попыток подняться на ноги. Из горла мужчины продолжали вырываться какие-то звуки, но Даниель уже давно перестал его слушать.       Подняв с земли бутылку, детектив одним глотком допил остатки пойла. Затем он немного покачал её в руке, прицениваясь, словно пытаясь в точности определить её вес. А в следующее мгновение Даниель со всей силы бросил стеклянную тару в основание моста. С громким звоном она разлетелась на части. Только в момент, когда до его ушей долетело приглушенное эхо, он осознал, что его последние действия сопровождались громким криком.       Тело за его спиной вздрогнуло и перестало стонать. Даниель повернулся. Медленно, словно хищник, выслеживающий добычу, он подошёл к громиле. В ответ на его приближение тот истошно закричал, неловко отползая в сторону. В слабом освещении он напомнил ему червяка, что барахтались в последождевых лужах на ферме его деда.       — Ты псих! Не подходи ко мне! Я буду жаловаться!       Он терпеть не мог надевать маску крутого копа, а тех, кто заставлял его это делать, не переносил в двойном размере.       — Уж извини, приятель. Ты просил закурить. — Пинок под рёбра. — А у меня был плохой день. — Немного подумав, он пнул ещё раз. — Много плохих дней.       Даниель дышал полной грудью, пропуская в лёгкие влажный воздух. Его взгляд был устремлён куда-то поверх распластанной по земле туши. Немного поразмыслив, он набрал номер Адама.

[Вторник; 31.05.22 23:00]      

      Он успел заметить, насколько велик был Адаму халат, прежде чем, не говоря ни слова, сгрёб его в охапку прямо в прихожей. Он практически втолкнул его в дом, поднял по лестнице и занёс в спальню.       Первое, что почувствовал Адам, когда за его спиной хлопнула дверь — холод. Даже обжигающее дыхание Даниеля не могло прогреть ледяное пространство вокруг.       — Это плохая идея, — шепнул художник, давая детективу шанс передумать, а у самого разве что искры из глаз не сыпались.       Вместо ответа он чувствует, как тяжёлая рука хватает его за шею. Притягивает. Они смотрят друг на друга и дышат. Шумно. Рвано и часто. Их лбы соприкасаются. Они стоят вплотную. Лицом к лицу. Телом к телу.       Краем сознания Адам вспоминает свой последний сеанс гипноза. «Гипотетическое событие, которое он на самом деле в силах остановить» — никогда таким не являлось.       Даниель скалится. От взгляда напротив не ускользает море отчаянья, что плещется в этой полуулыбке. Он и сам, скорее всего, выглядит так же. Голоса стихли, словно они постеснялись становиться свидетелями происходящего. Отголосками памяти Адам вспомнил, что и камеры в его комнате тоже больше нет. Они остались только вдвоём. Он и Даниель. От этой мысли по телу пробежал целый табун мурашек.       Кончик носа детектива проходит по его щеке, впитывая ванильный аромат геля для душа. Адам едва не пошатнулся. Никогда он не был так близок ни к одному человеку. И вряд ли уже когда-нибудь будет. Если наутро разум предаст его и отвернёт от детектива на сто восемьдесят градусов, то для него всё будет кончено.       Даниель первым тянется к нему губами. Адам вздрагивает и… отвечает на поцелуй. Горько. Даже не от привкуса табака во рту. Просто горько. В точности, как и тогда за ужином. Это куда больше, чем поцелуй. Намного больше, чем механические движения языков. Это крик. Мольба о помощи. Словно приговорённые к смерти ищут спасения. Или всеми силами стараются приблизить её приход.       Чужие руки обхватывают его за поясницу. Даниель как будто хочет впитать его в себя. Полностью. До хруста в рёбрах. До боли в сердце. До нехватки дыхания. Чтобы не оставить ему ни капли свободы. Пространство прогревается с невероятной скоростью.       Адам с шумом выдыхает, когда зубы Даниеля впиваются ему в шею. А затем — отпускает. Отпускает всё, что было до этой ночи. Отпускает себя прежнего. Отпускает свою боль. Тело становится лёгким, почти невесомым. Груз прожитых лет сгорает в пламени, произрастающем из глубины его существа. Так тщательно выстроенные барьеры рушатся, словно были сделаны из тонких листов бумаги.       Они снова целуются. Даниель толкает его к стене, коленом разводя ноги в стороны. Адам мычит. Дышит через нос. Он буквально виснет на детективе. Запускает руки в его волосы и тянет, чтобы в следующий момент столкнуться с ним губами.       Банный халат падает с плеч. Адам, не глядя, толкает его ногой куда-то в сторону. Он кажется таким бесполезным, таким лишним. Как и одежда на Даниеле. Она только стесняет, мешает дотронуться до кожи. Он тянет руки к его груди. Пуговицы. Совершенно нелепая деталь одежды. Слишком слабое препятствие. Он даже не пытается их расстегнуть. Рвёт. Они разлетаются в разные стороны и с шумом падают на пол. Словно закадровая съемка, это всё остаётся где-то за пределами его сознания.       Звук расстёгивающейся ширинки.       Рука Адама исчезает из виду, а в следующий момент уже обхватывает чужую плоть. Даниель рычит, впиваясь зубами в острую ключицу. Спускается ниже. Тело перед ним столь хрупкое на вид, но он не собирается жалеть. Ни его, ни тем более себя. На миг он и сам пугается почти животного желания, которое прожигает его изнутри.       Адам падает спиной на кровать. Даниель тут же наваливается сверху. Его дыхание обжигает кожу. Глаза в глаза. Тяжесть и жар. Адам чувствует их общее возбуждение. Ему катастрофически мало. Стонет и выгибается, прося о большем.       — Адам... Чёрт. Я не подумал про защиту. У тебя есть? — Тяжёлый выдох и внимательный взгляд. — Как далеко мы можем зайти? Если ты не против, то можно и без неё.       Он успевает напрячь память. Перед внутренним взором всплывает неудачный поход в магазин.       — В тумбочке. — Громкий выдох и мольба ускориться. — Верхняя полка.       Даниель растворяется в темноте. Всего на пару мгновений, но Адам едва не кричит от пронзившего его тело холода.       Он сам тянется руками к чужому телу. Помогает Даниелю надеть презерватив. Руки дрожат. Торопится. Сам не знает куда.       Горячая ладонь уверенно проходит по внутренней стороне бедра, разводя ноги в стороны. Даниель позволяет себе на мгновение задержаться на гладкой коже. Он чувствует дрожь Адама. Понимает её причины и истоки. Он и сам готов вот-вот разлететься на части.       Давление. Длинные пальцы проникают внутрь. Никогда и никому он не позволял делать с собой нечто подобное. Он всегда самостоятельно готовил своё тело. Адам не мог допустить, чтобы кто-то касался его там. Видел его таким открытым и уязвимым. Это действие слишком личное. Подготовка к сексу интимнее, чем сам секс. По крайней мере, для него. Этот ритуал он не был готов разделить с другим человеком. До этой ночи. Он падал, и это падение его будоражило.       Как будто услышав его мысли, Даниель добавляет ещё один палец. Смотрит так пронзительно, что душу выворачивает наизнанку. Рычит. Он гладит его. Скользит внутри и снаружи. Словно слой за слоем сдирает коросту самообмана, которой он успел обрасти за долгие годы одиночества.       Голова Адама заметалась по подушке. Он цепляется пальцами за простыни, кусая губы, прогибая спину. Из глаз текут слёзы. Он захлёбывается, но больше не тонет. Даниель наклоняется к его лицу, языком слизывая мокрые дорожки. Чтобы сразу за этим вновь начать вгрызаться в чужие губы.       Движение. Ритм. Движение. Их общее сорванное дыхание. Адам мечется, как зверь, что долгое время провёл в клетке, а теперь получил свободу. Хватает воздух ртом. Хватает чужую ладонь, сплетая пальцы. Так крепко, словно хочет, чтобы их руки срослись в единое целое. Слышит их хруст, который волной странного трепета проходит по позвоночнику. Его дыхание упирается в грудь Даниеля. Насквозь прожигая упругие мышцы, оно замирает где-то в области сердца.       Адам снова отпускает. Свой стыд. Свой страх. Свои ограничители. Разрешает себе всё. Движется навстречу чужому движению. Кричит так громко, насколько позволяют связки. Царапает мощную спину. Проходится языком по влажной шее. Доходит до линии подбородка. Обводит скулы и щёки. Он будто зачарован. Это пик его существования. Он чувствовал слишком много всего и сразу: слабость и силу, жар и холод, волнение и истому.       Мир потерял очертания, сузившись до одних только ощущений. Болезненные ласки и рваные поцелуи. Новые укусы. Шум в ушах и тёмная пелена перед глазами. Агония вперемешку с ломкой.       Толчки. Темп. Толчки. Утоление жажды. Адам держится за Даниеля, глотая морской воздух. Он уже не понимает, где заканчивается он сам и начинается другой человек. Он ищет свой предел, приближает его, теряет и снова находит. Они вместе приспосабливаются к бортовой качке, ловят во взглядах друг друга одну и ту же одержимость, одно и то же стремление. Их ритмы совпадают. Все ускоряется. Их губы сомкнуты, пальцы переплетены, а сердца в исступлении рвутся из грудных клеток.       Адам кончает первым. Его лицо сводит судорогой вслед за телом. Морщится, словно от боли. Мир взрывается. На какое-то мгновение он, кажется, теряет сознание, а затем снова кричит. Его пронзительный рёв накрывает тело Даниеля, который вслед за этим приходит к финалу.       Какое-то время они лежали неподвижно, стараясь отдышаться. Даниель перекатился на спину и притянул к себе Адама, обнимая.       Не задумываясь, художник накрыл его руку своей. Он не знал, когда его подсознание взбунтуется и восстанет против него самого, поэтому был готов тянуть этот момент столько, сколько получится.       Детектив расценил этот жест по-своему.       — Всё хорошо?                                                 В прерывающемся голосе Даниеля слышались нотки отчаянья и тоски. Адам не ответил, продолжая всматриваться в профиль детектива. Комната снова начала наполняться холодом.       — Ты злишься?       Приподнявшись на локте, Адам задумчиво прикусил губу. Тело было слабым, и в местах, где его терзали губы детектива, начинало пощипывать. Злости не было. Он не успел озвучить свой список правил до того, как это случилось. Ему вспомнился закон Миранды. Если обвиняемому не зачитали права, то обвинение не имело смысла. Впрочем, он всё равно не смог бы поднять эту тему с Даниелем. Детектив не был одним из серых профилей Тиндера, страницы которых он блокировал сразу же, как только за ними запиралась дверь его спальни.       — Скажи хоть что-нибудь...       Темнота срывает маски, но при этом скрывает лица. Остаются только голоса и души. Во мраке нет места причудам и социальным условностям. Как и лжи. Поэтому он предпочёл увести разговор в то русло, где не барахтались в красном свете от ламп его заморочки.       — Расскажешь мне про лицо со шрамом?       Даниель вздрогнул. Внезапно его ослепило вспышкой молнии. Мышцы свело судорогой. От недавней расслабленности не осталось и следа.       — Ты уверен, что сейчас самое подходящее время поговорить об этом?       Голос Адама стал ещё тише.       — Время — не тот ресурс, который есть у нас в большом запасе.       Грудь Даниеля вздымалась. Он помнил, что обещал рассказать всё, но не думал, что придется делать это в самый неподходящий момент. Глубоко вздохнув, он прикрыл глаза, признавая поражение.       — Мы с Ульямом... — начал он, надеясь, что голос звучит достаточно отрешённо, — знакомы ещё с начальной школы. Он всегда меня раздражал. Хотя сейчас я уже могу признать, что на самом деле я просто ему завидовал. У него проблемы с гормонами, поэтому он всегда был полным, а в юности ещё носил на лице целое море прыщей. Но несмотря на это, никому из школы не приходило в голову его задирать. Меня же лупили так, что порой я всерьёз задумывался над тем, во сколько моим родителям обойдутся вставные зубы.       Даниель помолчал, глубже ныряя в водоворот воспоминаний.       — Он первым признался мне в чувствах. Тогда мне было пятнадцать. Я был зол на себя, на одноклассников и на весь мир в целом.       Детектив перевел дыхание, чуть сильнее сжимая ладонь Адама.       — Вся моя злость обрушилась на него. Я решил отыграться на самом слабом, обезоруженном чувствами ко мне человеке. Мы начали встречаться. Я вёл себя как свинья. Не отвечал на звонки, шлялся по клубам, изменял. А потом я звал его гулять, и мы часами бродили по набережной, держась за руки. Я посадил его на эмоциональные качели, хотя в то время даже не знал этого понятия.       Даниель поморгал, смахивая подступившие слёзы. Осознание собственной омерзительности ударило по лопаткам, выбивая воздух из лёгких.       — В тот вечер мы договорились встретиться в центре города. Мне стало интересно, насколько его хватит. Он звонил, спрашивал, где я и когда приеду. Я отвечал, будто стою в пробке и совсем скоро окажусь рядом. Я был дома весь вечер… — его голос предательски надломился, — ...пять часов. Он простоял на улице пять часов, ни разу не повысив на меня голос по телефону. А потом звонки прекратились.       Даниель согнулся от рыданий. Чувство вины, которое он носил в себе долгие годы, нахлынуло на него со всей мощи. Но внезапно он понял, что хочет, чтобы Адам это услышал.       — Я решил, что он наконец сдался. Устал терпеть мои выходки и спокойно вернулся домой… Его мама позвонила в два часа ночи. Даже не мне, отцу, свой телефон я тогда разбил об стену. Уильям… он… Когда я приехал в больницу, он был в операционной.       Детектив шумно вздохнул, позволив себе небольшую паузу.       — На той улице на него напали какие-то отморозки. Хотели ограбить. Деньги для него особого значения не имели, но, по словам полицейских, он до последнего не выпускал из рук телефон. Они переломали ему все ребра и в самом конце порезали лицо. Уильям перенёс несколько операций, но шрам так и не получилось вывести полностью. Виновных не нашли.       — Поэтому ты решил стать полицейским?       Даниель повернул к Адаму заплаканное лицо.       — Банально, да?       Усевшись в кровати, художник откинулся на спинку.       — Я не стану убеждать тебя в том, что там не было твоей вины. В глубине души мы оба будем знать, что это неправда. У каждого из нас есть тёмная сторона. Твоя меня не испугала.       Наступила тишина. Даниель остался доволен ответом Адама. Есть вещи, которые могли быть понятны только таким, как он. Ни Рикки с его ироничной отстраненностью, ни Норман с его грубоватой заботой, ни даже Уильям с его безгранично-трепетной любовью не способны были заставить себя принять его тьму. Все они хотели лишь избавить его от груза прошлого и заставить двигаться дальше, не понимая, что ему не нужен был священник ради отпущения грехов. Ему нужен был якорь, но не для того, чтобы прекратить дрейф на судне, а лишь затем, чтобы пойти на дно вместе с ним.       — Что ты помнишь о своей клинической смерти? — Его мысли странным образом вернулись к расследованию. — Ты говорил, что твои кошмары начались именно там.       Адам покорно сменил тему.       — Почти ничего. Там не было пресловутого тоннеля с лучом света впереди. Хотя свет всё же там был. Красный. И лица.       — Ты говорил об этом кому-нибудь?       — Когда я очнулся, от меня не отходили врачи, — Адам пожал плечами, — это было неудивительно — я стал первым, кто смог вернуться спустя столько времени. Моё имя попало в медицинские учебники, а доктор, которому это удалось, вошёл в историю. Вопросы мне тогда не задавал только ленивый. Всем хотелось вытянуть из меня ответ на один из самых волнующих вопросов человечества: что там, за гранью? Думаю, я довольно сильно тогда всех расстроил.       — Я бы не был в этом так уверен, — тон Даниеля стал задумчивым, но вместе с этим наполнился нотками горечи, — похоже, ты очень даже впечатлил учёных.       — С чего ты взял?       Детектив раздумывал несколько минут, внимательно вглядываясь в тёмный силуэт.       — После тебя были и другие случаи, — наконец он взвесил все «за» и «против», — мы полагаем, что кто-то хотел повторить то, что случилось с тобой.       Адам покачал головой.       — В этом нет совершенно никакого смысла. Я начал ходить во сне. Говорить странные вещи. Видеть то, чего на самом деле не было. Я просто спятил. Зачем кому-то сеять безумие среди ни в чём неповинных детей?       — Хочешь сказать, что сам ты ни разу не пытался дать объяснение своим кошмарам?       Адам перевернулся на живот и просунул ладони под подбородок.       — Пытался, разумеется. Но каждый раз всё заканчивалось катастрофой. Я просыпался в больнице, обколотый лекарствами, и не помнил того, что меня к этому привело. Моё сознание ведёт со мной игру, даже не пытаясь объяснить мне её правил.       Даниель невесомо погладил его по спине, слегка задержавшись на острых лопатках. Тогда он подумал, что раз художник сдался и сам больше не хочет или не может рыться в глубинах своей памяти, то за него это сделает он сам. Чем бы ему это ни грозило. Мысленно он отвесил себе подзатыльник. Можно думать о смерти посреди жизни, но не посреди же чужой постели.       — Ты так и не ответил, всё хорошо?       Адам прислушался к своим ощущениям. Глория оказалась права насчёт детектива. Они лежат так уже довольно долго, а у него всё ещё не возникло желания выставить его за дверь. Это и радовало, и пугало одновременно. События из его снов выстраивались в ряд в обратной последовательности.       — Всё хорошо, — ответил он с отчаянной надеждой на то, что говорит чистую правду и следующее утро не ворвётся в его голову чувством отрезвляющего отвращения.