Прошу, не покидай меня

«Когда ты был рядом, мне казалось, что я в сказке, и что тебя, такого прекрасного и волшебного, не существует. Я боялся проснуться и не ощутить твоих тёплых рук на своей холодной коже. Кажется, сейчас я просто замерзаю, и никто не сможет мне помочь».

— Солнце, — бархатный голос окутывает приятной негой, заставляя приоткрыть слипшиеся глаза. В квартире также невыносимо жарко, отчего тёплое одеяло, что защищало ночью от прохладного ветра, теперь кажется совсем чужим и до жути неудобным. Сонхун, словно кошка, потягивается на кровати, хрустя костями, и отбрасывает толстую ткань в сторону, наконец открывая глаза. Солнце слепит всё так же сильно. Шторы открыты, и только тоненький тюль цвета кожи пытается как-то бороться с лучами, прожигающими бедную ткань. В квартире пахнет безумно вкусно, от чего желудок Сонхуна воет голодным зверем, побуждая хозяина наконец встать с мягкой постели. Голова всё так же болит из-за дурацкого недосыпа, конечности ноют, и только сердце, услышавшее до безумия родной голос, начинает работать в два раза быстрее. Сонхун улыбается, когда тёплые руки касаются его щиколотки, нежно поглаживая. Мурашки, открывая сонные глаза, разбегаются по всему телу, искренне радуясь. — Только не говори, что уже утро, — как-то страдальчески тянет Пак, готовый расплакаться в любой момент от безысходности и усталости. — Я убью Джея за то, что он не дал мне нормально поспать. Джейк смеётся, заполняя лёгкие Сонхуна собой. Звонкость ласкает уши, и Пак, не в силах сопротивляться, улыбается в ответ, хоть и повода никакого не было; тут плакать надо да биться головой об стену. Но Сонхуну всё равно на разъедающие мысли и бесконечный поток бессилия, потому что рядом Джейк. Больше ему ничего не надо. — Я приготовил тебе завтрак, — всё с такой же невероятной любовью в голосе. Сонхун плавится, окончательно отбрасывая всё ненужное в дальний ящик. Потом. Он разберётся со всем потом. — И я бы предложил остаться тебе дома хотя бы на один день, но знаю, что ты этого не любишь. — Не люблю, — соглашается Пак, наконец принимая сидячее положение. Голова, что до этого страдала от громких, неприятных ударов молотком, начинает кружиться, словно в безумном танце, заставляя Сонхуна тут же прикрыть глаза. Кажется, истощение и усталость уже у порога; машут ему, такому упрямому и гордому, и улыбаются так противно, что аж челюсти сводит от злости. — Но очень хотел бы. Джейк понимающе кивает, как-то грустно улыбаясь. Волнуется. Очень сильно волнуется. Белоснежные волосы падают на лицо, закрывая поистине прекрасные глаза, в которых можно утонуть, а на дне зрачков плещется та самая любовь, что воюет с бешеным волнением. Сколько бы раз Сонхун не утверждал, что всё хорошо, на самом деле, ничего хорошего не было и не будет до тех пор, пока Пак не сделает передышку. А тот, в свою очередь, её не делает, продолжая изнурять себя. Сонхун — человек, который не привык сдаваться и опускать руки. Для него будто бы не существует слова «отдых»; там, в голове, стоит какой-то барьер, что не может сломаться уже несколько лет. Возможно, во всём виновато строгое воспитание, но Пак, погрузившись в эту рутину с головой, сейчас не хочет цепляться за кого-то, вспоминая прошлое. Ему это не нужно. Он хочет достигнуть своего максимума и только потом выдохнуть. — Не надо волноваться, пожалуйста, — Сонхун, справившись с головокружением, присаживается чуть ближе, перехватывая руку, что поглаживала щиколотку. Пак хочет видеть улыбку на этих до безумия красивых губах, поэтому ластится, падая головой на крепкое плечо, обтянутое чёрным классическим пиджаком. — Я обещаю, что возьму выходной в этот четверг и буду валяться дома до самого понедельника, — мало верится даже самому Паку, но тот попробует, правда. Ради Джейка и его улыбки. Но чтобы достигнуть максимума, нужно хотя бы иногда делать передышку; даже если это кажется чем-то запрещённым. — Обещаешь? Пальцы, на которых красуются кольца самого разного вида, рисуют узоры на тыльной стороне ладони Сонхуна, передавая тому что-то очень тёплое и мягкое. Джейк пахнет восхитительно, и Пак это замечает, когда жмётся ближе и обдаёт шею горячим дыханием, оставляя влажный поцелуй. Знает, что ему такое нравится, поэтому и дразнится, желая заполучить хоть толику внимания. — Обещаю, — честно произносит Сонхун, сходя с ума от слишком дурманящего и резкого аромата привычного парфюма. С утра самое то. Паку хочется уложить Джейка на эти помятые простыни, снять до жути сексуальный пиджак, который подчёркивает не менее сексуальное тело, и сесть на его крепкие бёдра, чтобы наклониться и поцеловать со всем спектром чувств, бушующих внутри. И Сонхун знает, что Шим разделяет его желания, потому что взгляд у того плывёт от одного лишь прикосновения. Слишком сильно они засели друг у друга в лёгких: дышать практически невозможно, если рядом нет кого-то из них. Сонхуну кажется, что он не сможет прожить без этого парня; скорее всего, опустит руки, закроется в квартире, чтобы хоть как-то ощущать его присутствие, которое впиталось в стены, завяжет глаза, дабы не видеть никого, и будет искать того во всех разных Вселенных. И не успокоится, пока не найдёт. — Меня убьют мои же студенты, если я опоздаю на их любимую пару, — Джейк не хочет уходить, как и во все предыдущие разы, но работа, к сожалению, всё ещё не ждёт, пока они насладятся друг другом сполна. Поэтому Шим, разворачиваясь всем корпусом к Сонхуну, улыбается тому как-то виновато и наклоняется чуть ближе, сокращая расстояние между их губами, которые начинают покалывать в предвкушении. Эта квартира, видимо, создана для того, чтобы хранить в себе такие ценные моменты, как, например, этот. Она, словно полароид, на долю секунды озаряет ярким светом тот уголочек, где сидят они, а потом, немного подождав и понаблюдав, хватает фотографию в руки и кладёт на полочку, в стопку таких же волшебных и нереальных. Там их настолько много, что можно смело создавать коллажи, пробуя на вкус разные сочетания. И сейчас, когда Джейк, считая блестящие звёзды в глазах напротив, кладёт широкую ладонь на талию Сонхуна, притягивая к себе, кажется, где-то создаётся ещё один шедевр, украшающий эти стены, словно новогодняя игрушка на праздничной ёлке. Они — лучший подарок друг для друга. — И тебя ведь это мало волнует, — усмехается Пак, пуская электрический ток по всему телу Шима. Тому до безумия нравится эта игривость, из-за которой едет крыша. Ему на самом-то деле нельзя утром сталкиваться с Сонхуном, потому что эта, казалось бы, мимолётная встреча перерастает во что-то большое, из-за чего Джейк потом не может спокойно ехать в университет. Пак сводит его с ума. — Мало, очень мало, — почти переходит на шёпот Джейк, улавливая чужое быстрое сердцебиение. — Потому что всё, что меня сейчас волнует — это ты и твои губы. Но и сопротивляться Шим не в силах. Это слишком тяжело. Сонхун снова усмехается и первым подаётся вперёд, закидывая руки на шею и касаясь своими влажными губами горячих губ Джейка. Им никогда, кажется, не будет достаточно друг друга; они никогда не устанут целоваться, лениво валяясь на мягкой кровати или страстно сбрасывая вещи с кухонного стола, им никогда не надоест касаться друг друга, расплавляя кожу и оставляя ожоги, их никогда не остановит чьё-то чужое мнение, потому что они, не видя никого вокруг себя, растворяются во взглядах и словах, что пропитаны тягой и влечением. Для них не существует такого понятия, как «насыщение», потому что в их головах красным цветом мигает слово «ненасытность». Сонхун чувствует, как голова снова начинает кружиться, только уже не от усталости, а от возбуждения, что бьёт по вискам. Их языки сплетаются, кружась в каком-то безумном танце, пальцы гуляют по телу, вырисовывая узоры, которых, на самом-то деле, уже больше миллиона, а душа требует большего, ноя от безысходности. И так у обоих. Джейк прижимает Сонхуна ближе, почти соединяясь в одно целое, аккуратно отстраняется от раскрасневшихся губ, понимая, что ещё немного, и точно не сможет этого сделать, и обнимает того так крепко, что кажется, рёбра начинают крошиться, а сердце царапаться об эти осколки. Нет, это не больно. Это до невозможности приятно, потому что Шим отдаёт всего себя, буквально цепляясь за Сонхуна. — Иди, — шепчет Пак, улыбаясь своим мыслям, что роем бабочек в его душе порхают. — А то ни ты, ни я сегодня на работу не попадём. Шим кивает, немного отстраняется, целует Сонхуна куда-то в щёку и поправляет торчащие волосы, заправляя их за ухо. Такой красивый и домашний. Невозможно вдоволь налюбоваться. «Слишком сильно люблю. Никогда не думал, что смогу чувствовать столько всего лишь к одному человеку. И я рад, что этим человеком стал ты, потому что без тебя нет жизни». Лишь загробная, где деревянная коробка захоронена под сырой землёй, а тело потихоньку съедается червями. Остаются только кости, да и кому они нужны?

* * *

Джейк действительно пожалел, что надел этот до жути неудобный пиджак, который ещё благодаря своему цвету притянул к себе все солнечные лучи. Хотелось, на самом-то деле, развернуться по пути в университет, заехать обратно домой и переодеться во что-то более комфортное и легкое, но работа, к сожалению, не разрешала носить короткие шорты или футболки, более подходящие такой погоде. Поэтому приходилось мучиться во благо своему имиджу и месту; даже если всем иногда было всё равно. Джейку, на самом-то деле, была больше по душе преподавательская деятельность, чем вечная и порой бессмысленная возня с документами Джея, которая почти никогда не требовала отлагательств. Клиника — хобби, которое время от времени напоминает о себе, заставляя собраться по частям, как конструктор лего, и уделить хоть чуточку внимания. И в университете, как ни странно, Шим преподаёт высшую математику и ветеринарию. Цифры — на самом деле, его большая любовь с самого детства, которая, к сожалению, не ответила ему взаимностью несколько лет назад. Мать, проработавшая всю свою жизнь в окружении животных, настояла на том, чтобы Джейк поступал на зоолога и пошёл по её стопам, ведь связи никогда не будут лишними. Ну а Шим просто не смог отказать; ни человеку, который самостоятельно вырастил его и поставил на ноги, придерживая своими старенькими руками опору под ними, ни самому себе, чей нрав боялся разочаровать ближнего. Да, изначально Джейку вообще не нравилась перспектива работать в области ветеринарии, но сейчас, когда прошло несколько лет, он освоился и даже стал чувствовать себя как рыба в воде. Тем более большое количество времени Шим проводит не в клинике, а в университете, стены которого стали для него родными, будто бы срощенными с кожей. Поэтому он даже не жалуется. Да и на что? Всё хорошо, ему комфортно, он купается в шоколаде. Джейк, открывая широкую дверь и ступая за порог, чувствует себя настолько уверенно и окрылённо, что, кажется, начинает заряжать своей энергетикой всех присутствующих. И нет, это ни как в сериале, где главный герой заходит под слоумо, а все начинают на него оборачиваться и пускать слюни, стреляя восхищёнными глазами. Здесь почти никто не обращает на Шима внимания, потому что заняты обсуждением каких-то новостей или повторением материала перед парами, а Джейк просто проходит мимо студентов, с кем-то здороваясь по пути. Если бы Сонхун задержал его хоть на какие-то пять минут, а они бы сто процентов растянулись до целых двадцати, то Джейк бы опоздал, а так как этого не случилось, у него в запасе ещё целых десять минут. Шим работает здесь уже почти три года, и за это время он успел познакомиться и подружиться со всеми преподавателями и даже студентами, которые, в свою очередь, обожают ходить на его пары, слушая интересные лекции. Джейк делает это от души, не ходит сюда только потому, что нужны деньги или больше некуда пойти. Он будто бы питается всей этой уютной атмосферой, что царит в университете. Петляя между коридорами, Джейк, наконец-то, заходит на кафедру, где обычно собираются преподаватели перед парами, да и вообще, когда свободная минутка найдётся. Но, на удивление, глаза цепляют только Чонвона, который лежит головой на широком столе, что был отведён только ему. Больше никого в огромном кабинете нет, и это немного выбивает из колеи. Стол Чонвона завален книгами и бумагами, из-за чего Джейк не представляет, как тот умудрился найти хоть сантиметр места для того, чтобы подремать. Ян часто так делает, поэтому Шим уже не в первый раз застаёт того в полуживом состоянии. Тут все, если честно, называют его «соней», потому что ему, как и Сонхуну, не хватает отдыха. — Собираешься проспать все пары? — произносит Джейк, подходя к своему столу и забирая оттуда несколько нужных ему документов, пачку тетрадей и две красные ручки, на всякий случай. Чонвон совершенно не пугается появлению Джейка, лишь сонно открывает глаза, распрямляется и пытается сфокусироваться хоть на чём-то. Шея ужасно сильно затекла от длительного нахождения в одной позе, да ещё и сидя на стульчике. Голова трещит из-за недосыпа, от чего Чонвон прикрывает глаза, не желая куда-либо идти и что-либо делать. Но он уже здесь, в университете, и другого выхода, кроме как уволиться, у него, к сожалению, нет. Поэтому приходится встать на ноги, подойти к зеркалу и немного начать приводить себя в порядок. До начала пар остались какие-то считанные минуты, а Чонвон выглядит так, словно его избили по дороге на работу, а накануне он не спал несколько дней. Хотя, может, так и есть. Только вот никто его не избивал, скорее, он сам издевается над собой, совершенно не понимая силу этих глупых поступков. — Ты у Сонхуна этого понабрался, что ли? — Джейк, стоя возле двери, разглядывает Чонвона в отражении довольно-таки огромного в ширину зеркала и искренне не понимает, когда этот парень успел довести себя до такого состояния. — Чего «этого»? — полуживым тоном спрашивает Ян, продолжая поправлять торчащие каштановые волосы, что успели знатно помяться. А может, они всегда такими были? — Не отдыхать, а измывать себя, — Чонвон будто бы замирает на какую-то долю секунды, но потом снова начинает разглядывать себя в зеркале; не потому, что он считает себя очень красивым и весьма привлекательным, а потому, что боится своим мертвецким внешним видом напугать студентов. — Отдохни немного и перестань плакать из-за этого Джея, он вообще не достоин твоих слез, — Джейк бьёт по самому больному; Чонвон лихорадочно стирает застывшие капельки с покрасневших щёк. Они там были несколько часов назад, впитались в кожу и теперь не хотели расставаться с уютным и пригревшим местом. — Я не плакал, — нагло врёт Ян, заставляя Джейка усмехнуться. — Просто не выспался. И Шим кивает куда-то в пустоту; то ли для собственного спокойствия, то ли чтобы не нагружать парня ещё сильнее. — Тогда постарайся отдохнуть или выспаться, — просит Джейк в надежде, что его слова не растворятся в воздухе, так и не дойдя до собеседника. — Хорошо, — дверь захлопывается, оставляя Яна наедине со съедающими мыслями. Чонвон ценит эту заботу, как никто другой, но почему-то всё равно не в состоянии прислушаться хоть к одному предложенному совету. Наверное, стоит какой-то барьер, который яро защищает Джея и все его поступки: неважно, хорошие они или плохие. Поэтому Чонвон просто не может принять тот факт, что в очередной ссоре виноват не он, а другой человек. Что виноваты не оба, а он. Что это он портит всю картину, делая на ней размашистые мазки совершенно неподходящего цвета. Что это он перекрывает доступ к кислороду, не позволяя обоим вздохнуть. Во всём, наверное, виноват он. Никто другой. Забрав необходимые вещи с рабочего стола, Чонвон выходит из кафедры, направляясь в сторону нужной аудитории. Наверное, сегодня, как и почти всегда, студенты будут спрашивать, всё ли у него хорошо, а Ян, словно китайский болванчик, будет часто-часто кивать и улыбаться самой разбитой улыбкой в мире, потому что ничего, кроме пустоты внутри, он в последнее время не чувствует. И нет никаких сил рассказывать студентам об истории классической корейской литературы или объяснять корейскую диалектологию, потому что Чонвон истощён. Раньше он яркой звездой на небе горел, стремясь передать те знания, которые обрелись им за несколько лет обучения, а теперь это желание пропало, испарилось где-то в пропитанном грустью воздухе. И от этого ещё больнее, что-то внутри ломается, с треском падая на пол. — Ян Чонвон, — его окликают, и парень резко поворачивается на голос, не успев зайти в нужную аудиторию. Учебники в руках кажутся такими тяжёлыми, что в какой-то момент Ян даже думает просто выкинуть их на пол; настолько сильно собственное тело ощущается чем-то ужасно неприятным и неправильным. В коридорах уже почти никого нет, и Чонвон этому факту немного радуется. Хочется просто сесть где-то в уголочке, закрыться какой-то несуществующей стеной и ни с кем не контактировать; по крайней мере сегодня. Но Яну не везёт, и он сталкивается с невероятными глазами ректора, что излучают какую-то доброту, смешанную с бешеной надеждой. — Здравствуй, — женщина улыбается, поправляя свои блондинистые волосы, что блестят на ярком свету. На её пальцах гремят кольца, и Чонвон невольно цепляется за них глазами: яркие, броские, местами острые и чересчур разнообразные. Запястье пестрит золотым браслетом, а на шее, подчёркивая белоснежную кожу, красуется ожерелье. Чонвон же, словно серый сгусток рядом с этой экстравагантной женщиной, которая постоянно держит осанку, носит прямые платья или официальные костюмы. Кажется, ей совсем не тридцать два года, а целых восемнадцать: вокруг неё слишком яркая энергетика, ослепляющая глаза. — Здравствуйте, — Чонвон смаргивает неприятный туман перед собой и натягивает самую живую улыбку, из всех имеющихся в арсенале. — Чудесно выглядите. Делает комплимент не потому, что пытается быть вежливым или самым добрым человеком на свете, а потому что действительно считает эту женщину красивой не по своим годам. С Ким Минджи Чонвон в хороших отношениях, несмотря на большую разницу в возрасте. Иногда она даже зовёт его к себе в кабинет, дабы выпить чашечку ароматного кофе за приятным разговором. И Ян, честно говоря, даже не против такого. — Спасибо, — с широкой улыбкой на лице тянет Минджи, заметно краснея. На щеках красуются ямочки, от которых на душе теплеет. — Я, на самом-то деле, хотела тебя кое о чём попросить, — видно, что ей жутко неудобно, но она всё равно переменяется с ноги на ногу и как-то виновато смотрит на Чонвона. — Некоторые преподаватели заболели, их вообще не на кого заменить, а ты же понимаешь, что экзамены через пару недель, — и Ян понимает, о чём пойдёт речь, поэтому даже расслабляется, облегчённо выдыхая. — Мне нужно, чтобы ты подменил преподавателей по западной истории, археологии и истории искусств, у которого в этом году очень много выпускников. И Чонвон почему-то отпускает весь свой груз, который тянул его на дно в последнее время, потому что работа — то, что может отвлечь. Он очень любит свою профессию, готов взяться за любое дело, неважно какое, лишь бы хоть как-то показать масштабность его знаний. А сейчас, когда Чонвон почти потерял эту тягу, его будто бы снова подталкивают, заставляя хоть как-то оживиться. Наверное, это и к лучшему. — Я пойму, если ты не сможешь, — уверенно улыбается женщина, заверяя, что если Чонвон не согласится, то ничего страшного не произойдёт, и она с лёгкостью найдёт кого-то другого. — Нет, всё хорошо, я смогу. — Правда? — Чонвон кивает, и Минджи заметно расслабляется, начиная сиять, переплюнув, кажется, само солнце. — Ты так меня выручишь, серьёзно, — она выдыхает, и Ян хочет также: с лёгкостью и спокойствием, что ничего страшного больше не произойдёт. — Я, правда, могу отдать какую-то дисциплину другому преподавателю, если ты переживаешь за потраченное время. Чонвон усмехается. Мысли, словно маленькие чертята, начинают бегать по голове, создавая хаос. Они топчутся от смеха, сгибаясь пополам. «Потраченное время?» Ян и так, кажется, бессовестно тратит свою жизнь, особо об этом не заботясь. Да и кто его ждёт, чтобы куда-то торопиться? Нет какого-либо стимула бежать туда, где, открыв дверь, в лицо врежется мёртвая и гнилая пустота. Он от неё устал. — Нет никакого потраченного времени, я с удовольствием проведу пары у этих студентов, — всё же улыбается Чонвон. Не так, как делал это несколько минут назад — разбито и совсем убито, а по-настоящему искренне и даже облегченно. Может, хоть так о нём вспомнят?

* * *

Предвкушая рабочий день, Сонхун аккуратно паркуется возле клиники, снимает солнцезащитные очки и откидывается на спинку сиденья, пытаясь настроиться. Да, тяжело, почти не отдохнув, вновь приступать к важным делам, но ему ведь не привыкать. Так будет, кажется, всю жизнь, и пора бы уже смириться, а не надеяться на какое-то чудо. Он обязательно возьмёт маленький отпуск, чтобы восстановиться, возможно, даже съездит к родителям, но сейчас нужно работать, потому что никто другой за него этого не сделает. Открывая стеклянную дверь, Пак замечает сотрудников, что уже снуют туда-сюда в тёмно-синей форме, готовясь к рабочему дню, где-то мелькает Джей в той же самой одежде, а на ресепшене уже стоит другая девушка, приветливо улыбаясь; и если бы не бейджик, Сонхун бы и её имени не вспомнил. Они меняются каждый раз, поэтому он даже и не старается кого-то удержать в памяти. — Доброе утро, — девушка тут же встаёт, на автомате поправляет каштановые волосы и, словно из какого-то волшебного шкафчика, достаёт чашку чая, протягивая Паку. Маленькая традиция, которая не нарушается уже несколько лет. — Хорошего дня. Сонхун кивает, подхватывает чашку и направляется к своему кабинету, что находится в самом конце широкого коридора. Рабочий день начнётся через полчаса, а он даже ещё не оделся. В этой клинике всегда царит какая-то дружеская атмосфера, которая не давит и не сковывает цепями. Здесь Сонхун чувствует себя расслабленно, свободно и даже окрылённо. Раньше, когда Джей ещё не занялся этим делом, Пак работал в других ветеринарных клиниках, и там, честно говоря, было будто бы тесно. Некоторые сотрудники косо на него поглядывали, словно не были рады приходу, а некоторые, не стесняясь, прямо выражали своё недовольство, смотря в бездонные глаза, в которых ничего не было, кроме безразличия. Сонхуну было всё равно на чужое мнение, его это мало волновало. Он пытался заработать, поиметь хоть какую-то выгоду от всего этого, поэтому продолжал работать, даже если на спине торчали острые ножи. Теперь же не было необходимости терпеть, потому что такое отношение попросту исчезло; исправилось в том прогнившем воздуху, заметно упрощая жизнь Сонхуну. Зайдя в кабинет, Пак быстро открывает окно, дабы было чем дышать, переодевается, кажется, со скоростью света, потому что так привык, а не потому, что боится опоздать, и начинает приводить своё рабочее место в порядок. Кабинет у Сонхуна, как и у многих, кто занимается лечением, а не диагностикой и сбором анализов, поделён на два сектора: первый — там, где Пак заполняет документы, обедает, отдыхает и непосредственно беседует с хозяевами питомцев, второй же предназначен именно для лечения животных. И так действительно удобно, потому что не надо куда-либо ходить, когда можно всё сделать в одном месте. — Я вижу, ты не выспался? — Джей даже не стучится, лишь бесцеремонно заходит в кабинет, оглядывает Сонхуна, будто бы оценивая, и, усмехнувшись, садится на маленький диванчик, откидывая голову и закрывая глаза. Не сосчитать, на самом-то деле, сколько раз Джей спал на этом диване; ему почему-то тут всегда удобнее, чем в своём кабинете. Говорит, что атмосфера более уютная, когда там — давящая. — Издеваешься? — Нет, — по голосу понятно, что издевается; тут и дураком быть не нужно. — А вообще, прости, что так вышло. Не думал, что Чонвон потревожит тебя в такой поздний час. И Сонхун будто бы чувствует, что Джей не искренен. Его слова вылетают со скоростью света, не неся в себе никакой вины. Тот говорит, лишь бы от него отвязались и перестали донимать с этими глупыми вопросами. Пак слишком хорошо знает Джея, чтобы не понять с первого раза, что тот лжёт. — Ты извинился? — Сонхун встаёт напротив Пака, скрещивая руки на груди. Его ужасно сильно бесит вся эта ситуация, а другу, видимо, всё равно. Тот даже бровью не ведёт, когда слышит данный вопрос. Отмахивается, словно от назойливой мухи. — За что? — Ты сейчас серьёзно? Ты даже не извинился перед ним? Он всю ночь не спал, ждал тебя, а ты даже не извинился? — Сонхун не любит говорить на повышенных тонах, но сейчас просто не может сдержать своего возмущения. Оно резко заполняет его всего, как бы говоря, чтобы он не держал всё в себе. — Моей вины тут нет, он мог бы лечь и не ждать меня, — произносит Джей, даже глаз не открывая. — И вообще, я сюда пришёл не чтобы обсуждать мои личные дела, так что давай не будем мусолить то, что тебя не касается. Сонхун окончательно теряет дар речи, смотря на друга с широко распахнутыми глазами. Не касается его? Тогда почему Чонвон всегда звонит именно ему, а Пак, в свою очередь, не решает эти проблемы быстрее, чем они начинают распространяться? — Не касается? — Джей, наконец, открывает глаза и смотрит на того исподлобья, будто бы считывая эмоции; затихает и даже, кажется, не дышит. — Я же не лезу в ваши дела, — Пак трёт и так красные глаза, встаёт с диванчика, будто бы показывая, что ему надоел этот бессмысленный разговор, и обходит застывшего Сонхуна, направляясь к двери. — Не лезешь, потому что у нас всё хорошо. И Джей усмехается, сдавливая сердце Сонхуна ещё сильнее, кивает куда-то в пустоту и хватается за ручку двери, желая сказать что-то ещё; что-то, что, возможно, как-то заденет друга. Потому что по-другому он, кажется, не может; ни тогда, когда даже на работе, где, казалось бы, должен быть покой и умиротворение, потихоньку съедают ложечкой нервы. Надоело. Хочется куда-нибудь уйти, лишь бы не видеть больше эти осуждающие глаза, которые преследуют его везде. — У нас тоже всё хорошо, не нужно лезть туда, куда не просят, Сонхун. Джей уходит, оставляя после себя неприятный осадок, которым окутывается кабинет, буквально начиная душить Пака. У них всегда так: местами неприятно и больно, но потом же всё налаживается? Джей не может долго обижаться на Сонхуна, а тот, в свою очередь, никогда этого не делает — бессмысленно и тупо. Паку просто нужно время. Он обязательно перестроит себя и поймёт, что, возможно, был не прав. Сонхун поправляет волосы, стоя какое-то время у маленького зеркала на стене, разглаживает складки своей формы, берёт со стола маленький блокнот и выходит в коридор, направляясь к ресепшену. Ему нужно знать, сколько клиентов у него сегодня, чтобы примерно ориентироваться во времени. Сам он этими подсчётами не занимается, в отличие от некоторых, а улыбчивые девушки даже рады лишней работе. — Надеюсь, что сегодня у меня не миллион клиентов, иначе крыша поедет быстрее, чем я предполагал, — Сонхун прислоняется к столику, широко улыбаясь. Короткий разговор с Джеем нехило так его помотал, что, честно говоря, пропало любое желание что-либо делать. Нет, работать с животными гораздо легче, чем с людьми, потому что те не высказывают своего недовольства с помощью едких слов, не кричат, если им не угодили, и не пишут жалобы, окончательно выводя из себя Сонхуна. С ними всё намного проще, и это ещё одна причина, почему Пак пошёл в эту сферу. Он бы точно не смог преподавать в школах или университетах, как Джейк и Чонвон. Это не его стихия, наверное. Сейчас он начнёт работать, и всё встанет на свои места. — У Вас сегодня мало клиентов, почти все записаны на завтра, — счастливо отвечает Суён, шокируя Сонхуна, который уже готов был исписать бедный блокнотик, лишь бы не забыть имена. — Сегодня только четверо. — Серьёзно? А почему так мало? — Завтра у Вас пятнадцать клиентов, а в среду десять. И только если кто-то не перезапишется. — И кто-то на восемь часов есть? — Да, есть, сейчас гляну. И не успевает Суён озвучить имя, как стеклянная дверь открывается, и оттуда слышится радостный лай вперемешку с тихим поскуливанием. Сонхун, имея в своём опыте достаточно клиентов и их питомцев, на удивление быстро узнаёт, кому именно принадлежит данный «голос» и начинает улыбаться, забывая о Суён, которая хотела озвучить маленький список сегодняшних клиентов. Огромных размеров собака породы Аусси замечает Сонхуна, стоящего неподалёку от входа, и, чуть прихрамывая, радостно бежит в его сторону. Беловато-коричневая шерсть с серыми пятнами буквально сияет на свету, а ярко-голубые глаза невероятно сильно очаровывают. Пак чуть наклоняется, чтобы собака не прыгала на него, и, когда та подбегает, зарывается руками в мягкую и пушистую шерстку, широко улыбаясь. — А вот и первый клиент, — Суён даже привстает, чтобы взглянуть на эту картину, от которой душа начинает петь. Пёс счастливо скулит в руках Сонхуна и пытается прижаться как можно ближе, лишь бы Пак не прекращал проводить рукой по мягкой шерсти. Его это явно успокаивало. Как и Сонхуна, в принципе. — Ганс, малыш, — малышом-то как раз-таки эту собаку вряд ли можно назвать; если поставить его на задние лапы, то он, возможно, будет выше самого Сонхуна. Но Паку, честно говоря, всё равно, потому что он говорит от всей души, со всей любовью в голосе. — Как твои дела? Как твоя лапка? — и Ганс, будто бы понимая, о чем тот спрашивает, тут же садится, виляя хвостом и протягивая свою пострадавшую переднюю лапку, которая замотана многоразовым лейкопластырем. Раньше она была в гипсе, из-за чего вообще не получалось ходить, сейчас же намного легче. Сонхун знаком с этим псом (и его хозяином) с декабря месяца, когда на улице уже кружили снежинки, ложась ковром на землю, а люди купались в предновогоднем настроении, предвкушая начало праздников. Но именно перед долгожданными выходными на Пака ввалилась целая тонна из различных клиентов, среди которых был Ганс, в чью переднюю лапку попала инфекция. Это называется гнойный пододермит, в результате чего пёс начал хромать, поскуливать от боли, а иногда даже наблюдалось ежедневное повышение температуры. Сейчас картина вырисовывалась чуть лучше, что не могло не радовать. — Он так был счастлив, услышав, что мы идём к Вам, — наконец, спустя несколько минут, голос подаёт хозяин этого пса, который также, как и Суён, тихо наблюдал за картиной. — Наверное, только этого и ждал. Сонхун улыбается этим словам, чувствуя, как силы начинают со скоростью света заполнять его всего. Большего и не нужно. Животные по-настоящему делают его счастливым. — Я думал, что Вы придёте к обеду, поэтому даже не ожидал увидеть Вас сейчас, — Пак, немного отвлекаясь от радостного пса, выпрямляется, хватает блокнот со стола и встречается с глубокими глазами напротив, что светятся на ярком свету. Сегодня почему-то всё блестит, словно специально привлекая внимание. — Я буквально вчера вечером перенёс запись, так как Гансу стало хуже, а лапа, кажется, начала болеть сильнее, — томный, соответствующий своему возрасту голос проникает куда-то в подсознание, немного гипнотизируя. — Пак Сонхун, — Суён, ставшая свидетельницей данного разговора, неуверенно вмешивается, прерывая обоих. — У Вас никого утром не было, поэтому я посчитала, что можно записать господина Ли Хисына утром. Сонхун не злится на неё, да он ни на кого не злится, давайте будем честны. Наоборот, его даже радует такое стечение обстоятельств. Суён лишь выполняла свою работу, а Сонхун, давший им такую возможность, никогда в это не вмешивался. Лишь иногда, когда были какие-то срочные дела, мог подкорректировать расписание, дабы было удобнее. — Всё хорошо, — Ганс, словно не видел Сонхуна несколько месяцев, начал прижиматься всё ближе и ближе, требуя внимание. — Я только рад принять вас двоих сейчас. И удостоверившись, что больше никаких вопросов нет, Сонхун, решая записать своё расписание чуть позже, направляется в сторону своего кабинета, периферическим зрением разглядывая то, как медленно и с хромотой шагает рядом пёс. Они уже давно лечат эту бедную лапку, но всё никак не могут окончательно избавиться от этой хромоты и периодической боли. Но всё со временем, потому что Сонхун знает, что он делает, а если бы был в неведении, то давно бы отправил Ганса к другому ветеринарному врачу, коих очень много в Сеуле. — Как у Вас дела? Закрыв дверь за собой, мужчина в чёрном костюме и белой рубашке, от которого несло невероятно дорогим парфюмом, присел на маленький диванчик, следя за действиями Сонхуна. Тот был уверен в себе, не давал каких-то поводов в нём усомниться, поэтому, поправив непослушные волосы, снова взглянул в глубокие глаза, замечая всё тот же блеск, хотя солнце в его кабинет почти не попадает. Почему-то они, будучи знакомыми уже несколько месяцев, всё ещё обращаются друг к другу с формальностью и неким уважением. Хисын, которому, кажется, в этом году стукнет тридцать лет, смахивает больше на того, кому в этом году исполнится юбилейных двадцать. И может, Сонхун так воспитан, но что-то внутри не позволяет ему перейти на «ты», даже если этот мужчина настаивает. — Отлично, даже, кажется, немного выспался, — Сонхун усмехается, но не оттого, что ему было весело, а оттого, насколько абсурдно это прозвучало. Врать Хисыну, на самом-то деле, бессмысленно, потому что тот буквально считывает каждую эмоцию, появившуюся на лице. Но Пак вечно про это забывает. А Ли каждый раз ему подыгрывает. Некая химия, которая, кажется, никогда не соединится воедино.