Уродливый снаружи

День 57-ой

— Заживает очень хорошо, хен, — сказал Тэхен, осматривая порезы на костяшках пальцев Джина, прежде чем потянуться за свежим бинтом из аптечки. — Ты хорошо постарался, чтобы все было чисто. Джин не ответил. Он просто лежал на спине в постели, нуждающейся в замене, чтобы под матрасом не выросла колония грибов, и смотрел в потолок с тем же пустым выражением лица, которое натянул на себя так давно, что никто из них не мог вспомнить, как он выглядел без него. Джин знал так же хорошо, как и Тэхен, что он ничего не сделал, чтобы помочь в уходе за поврежденной рукой. Вся работа была проделана другими, тщательно перевязывающими и сменяющими повязки на его окровавленных пальцах, очищая порезы и осматривая окружающую кожу на предмет инфекции. Он просто лежал, позволяя им делать все, что они хотят, потому что его это больше не волновало. Прошло три дня с тех пор, как Намджун нашел его сидящим на полу в ванной. Разбитое зеркало идеально сочеталось с кулаком, из которого текла алая кровь. Он позвал Юнги, и они провели следующие три часа в больнице, делая рентгеновские снимки, чтобы проверить, нет ли осколков разбитого зеркала, застрявших в ране, и ожидая психиатрических оценок мужчин и женщин с блокнотами и одинаковым пристрастием задавать вопрос: «Итак, что ты чувствуешь сейчас?» Его операция должна была состояться завтра, в три часа дня. Но у Джина даже не было сил нервничать. Он не боялся того момента, когда на его лицо наденут маску и попросят считать от десяти, пока он будет медленно терять сознание. Даже наоборот, его почти радовала мысль о том, что он может больше никогда не проснуться. — Где ты, хен? — внезапно прошептал Тэхен, и Джин позволил взгляду медленно переместиться туда, где младший сидел на краю кровати, глядя на своего брата сверху вниз с душераздирающей тоской в глазах. — Пожалуйста, вернись к нам. Прежде чем Джин успел осознать, что происходит, донсэн бросился на него сверху, вцепившись в футболку и рыдая в изгиб его шеи, как будто слезы каким-то образом могли образовать чудесный эликсир, который излечил бы Джина от его... лица. — Я скучаю по тебе, — причитал Тэхен, и Джин не чувствовал ничего, кроме отвращения. Отвращение к мальчику, чьи сопли теперь текли по его ключицам, отвращение к самому себе за то, что он так отчаянно хотел отшвырнуть его и показать средний палец. Что с ним случилось? Когда он успел стать таким человеком? Подождите. Глупый вопрос. Он точно знал момент, когда его братско-материнская натура бросила младших братьев в канаве на обочине дороги — это был момент, когда та сука плеснула ему в глаза разлагающую тело и жизнь аккумуляторную кислоту. Чем более жестоким он будет к ним, тем меньше они захотят оставаться рядом. И тогда он не будет нести ответственности, когда они, наконец, сломаются. — Отвали, — прорычал он, упираясь руками в грудь Тэхена и толкая его так сильно, как только мог в своем ослабленном, истощенном состоянии. — Хен... — взмолился младший, протягивая обе руки, как будто прося друга обнять его. — Хен, пожалуйста... — Я сказал, отвали! — Джин сплюнул в ответ, перекатываясь на бок, чтобы Тэхен оказался лицом к его костлявой спине, каждый позвонок торчал из-под его затхло пахнущей футболки. — Оставь меня в покое. — Хен... — Черт возьми, Тэхен, ты что, оглох? Я сказал оставить меня в покое! Он схватил покрывало и натянул на голову, скрывая слезы от младшего брата, чтобы не пришлось смотреть на боль на лице Тэ, когда тот, наконец, примет, что его хен ушел навсегда. Джин не поднимал головы, пока не услышал, как закрылась дверь, когда Тэхен скрылся с места происшествия, после чего зарылся лицом в складки хлопчатобумажной ткани, чтобы заглушить рвущийся из горла крик.

***

— Уже шесть вечера, — пробормотал Юнги, проходя в комнату Хосока с бананом в одной руке и стаканом воды в другой. — Тебе нужно принять лекарства. Хосок поднял взгляд с кровати. Наушники были вставлены в попытке заглушить окружающий мир, глаза были прикованы к измученному телу Юнги, лишенные до капли солнечного света и тепла, что раньше исходили из каждой его поры. — Сядь, — приказал Юнги, и Хосок беспрекословно подчинился, потянувшись за стаканом воды, пока хен рылся в кармане в поисках таблеток. Он сел на край кровати, протягивая крошечные белые капсулы и внимательно наблюдая, как Хоби проглатывает каждую из них. — Открой. Хосок открыл рот, двигая языком слева направо, чтобы Юнги мог удостовериться, что он не спрятал потенциально токсичные продолговатые вещества с намерением передозировки позже. — Съешь это. Он передал банан, и Хосок чуть не подпрыгнул, когда почувствовал, как губы Юнги прижались к его волосам. — Люблю тебя, Хоуп. Дверь закрылась прежде, чем у Хосока появился шанс хотя бы понять, что только что произошло, не говоря уже о том, чтобы выкрикнуть ответ, который он так отчаянно хотел донести. Поэтому вместо этого он просто прошептал запоздалые слова в тишину вокруг себя: — Я тоже тебя люблю, хен. Юнги потер лицо руками, зацепившись кончиком пальца за плинтус, когда, шаркая, вошел в гостиную. Боль пронзила ногу, но у него не было сил прыгать, выкрикивая ругательства во всю глотку. Вместо этого он просто вздохнул. Только тогда он услышал всхлипывания с дивана. — Тэ? Тэхен свернулся калачиком в углу на подушках, уткнувшись носом в колени, его плечи тряслись, а руки дрожали. Чимин был рядом с ним, гладил по волосам и шептал непонятные слова в плечо, пытаясь побороть собственные слезы. Чонгук просто наблюдал за ними, ссутулившись в кресле по другую сторону стола, подперев подбородок рукой; его глаза были пустыми и безжизненными. — Что случилось? — прохрипел Юнги, повышая тон, когда никто из мемберов даже не заметил его присутствия. — Я твой хен, скажи мне, в чем дело! Но слова, которыми он намеревался шокировать младших и заставить их ответить, только вызвали сдавленный всхлип отчаяния из горла Тэхена, когда он, казалось, еще больше замкнулся в себе, уткнувшись лицом в шею Чимина. И Юнги знал. Потому что что еще это могло быть? В их жизни была только одна вещь, которая могла заставить Тэхена вот так сломаться. Один человек, обладавший каждой унцией власти над ними, даже если они этого не понимали. Только один человек. — С меня хватит. Они дали Джину личное пространство, пытались быть неэгоистичными и подавлять собственные эмоции, но это уже было нечестно. Хосока пришлось поместить в больницу для наблюдения за самоубийцами. Намджун принимал антидепрессанты. Чимин намеренно обжог руку. Тэхен рыдал навзрыд. А Чонгук почти полностью ушел в себя. — Я задолбался. Юнги ворвался в комнату Джина, хлопнув рукой по выключателю, чтобы вдвойне убедиться, что сцена, которую он собирался начать, будет освещена как следует. Однако зрелище, которое он увидел, было совсем не тем, чего он ожидал. — Что ты делаешь? — прошептал он, остановившись как вкопанный, уставившись на Джина, сидящего на краю кровати с пустой бутылочкой из-под таблеток в одной руке и маленькими белыми крупинками в другой. Джин посмотрел на него сквозь челку, которая отросла только благодаря операции, растянувшей его кожу, чтобы волосы могли снова начать расти, и горькая улыбка появилась на губах. — Как ты думаешь, что я делаю? — резко ответил он, уронив пузырек и взяв таблетку, перекатывая ее между большим и указательным пальцами, как будто чувствуя себя могущественным с ядом в руке. — Я думаю, ты собираешься покончить с собой. Джин снова ухмыльнулся, его плечи слегка напряглись от усилий, затраченных на то, чтобы издать приглушенный смешок. — Посмотрите на него, — передразнил он, прищурившись, глядя на встревоженное выражение лица Юнги, — какой умный. — Что с тобой случилось? — спросил Юнги, но слова, которые он намеревался произнести резко и провокационно, были пустыми и размеренными. Джин засмеялся лишь громче. — Что ж, Юнги, позволь мне рассказать тебе, что случилось, — он даже звучал уже не так, как раньше. — Мне сожгли лицо! Юнги покачал головой, все еще нервно поглядывая на таблетки в руке хена, опасаясь, что тот может внезапно открыть рот и проглотить их. — Это то, что случилось с твоим лицом. Я хочу знать, что случилось с тобой. С хеном, которого мы когда-то знали. Кислота разъела твою кожу, да, но это, — он указал на ссутулившуюся фигуру Джина, грязную одежду, занавески, закрывающие солнечный свет, — это все ты. — И чего же ты ждешь от меня? — Джин внезапно закричал, швырнув лекарство — от чего бы оно ни было, потому что у него было их много — в угол комнаты, когда спрыгнул с кровати и направился к Юнги, который отступил в страхе, которого постыдился. Какая-то часть его хотела верить, что Джин не причинит ему вреда. Никогда. Но правда заключалась в том, что он больше ничего не знал. И видя, как лицо, покрытое такими жестокими шрамами, надвигается на него, он не мог не сделать несколько шагов назад, подняв руки на случай, если ему понадобится использовать их для защиты. — Какого хрена ты от меня хочешь! — Не позволяй ей победить! — Юнги закричал в ответ, настороженность сменилась яростью, которая, наконец, выплеснулась наружу. После недель страданий, постоянной настороженности и размышлений о плюсах и минусах перерезания себе вен, у него наконец появился повод высказать все, что он хотел, выкрикнуть слова в изуродованное лицо своего хена с тех пор, как тот впервые замкнулся. И он не сдерживался. Это было ради всех них. Хоби, Джуна, Тэ, Чима, Гука. И особенно для Джина. — Она сделала это с намерением сломать тебя! — закричал он, слюна слетела с языка, когда руки сжались в кулаки на футболке Джина, заставляя старшего сделать шаг назад, прежде чем их лица столкнулись. — И если ты продолжишь морить себя голодом, бить зеркала, отталкивать нас, позволишь тому человеку, которым ты был раньше, вот так просто исчезнуть, ты дашь ей именно то, чего она хотела! — Мне плевать! — А мне нет! — Почему? — Потому что это касается не только тебя, эгоистичный ублюдок! Это и наши жизни тоже, и ты разрушаешь их своей эгоистичной миссией, чтобы заставить нас покончить с тобой! Я пытаюсь достучаться до тебя, но ты продолжаешь плевать мне в лицо, и я хочу знать, когда ты перестанешь дуться и поднимешь свою задницу с … Джин набросился на него. Его руки протянулись, сомкнувшись вокруг тощего горла Юнги, и они оба рухнули назад на пол, кряхтя от силы удара о твердые деревянные панели. Но как только Джин обрел контроль, когда пальцы сжали трахею его донсена, вполне способные выдавить из него жизнь прямо здесь и сейчас, он, казалось, понял, что на самом деле делает. — Твоя жизнь необязательно должна быть такой, — кряхтел Юнги, впиваясь ногтями в запястья Джина в попытке уменьшить давление на горло. Он начал краснеть, выражение лица исказилось от боли, но он не сделал ни одного движения, чтобы причинить боль своему хену. Ни единого. — Тебе не нужно быть таким человеком. И Джин плакал, огромные капли соленого горя стекали с ресниц и падали на лицо Юнги. Он хотел слезть с него, освободить его, дать нормально дышать, но что-то останавливало его. Что, если так будет лучше? Убить Юнги? Избавить его от страданий? Тогда остальные точно отвернутся от него. Им не нужно будет жертвовать своим здоровьем и счастьем, чтобы сохранить ему жизнь, когда он не предпринял никаких шагов, чтобы отплатить за их усилия. И как долго Юнги был в депрессии? Долго, очень долго. Возможно, Джин окажет ему услугу. — Хен... — Юнги задыхался, когда пальцы начали сжимать его горло, глаза зажмурились в агонии. — Ты… убиваешь меня... Джин знал это. Он знал, что душит его прямо здесь, на полу спальни, и ему стало тошно от мысли, что всего через несколько секунд Юнги перестанет бороться с ним и просто обмякнет. Но он не мог остановиться. — Я люблю тебя, хен… Все в порядке… Я люблю тебя... Почему? Почему они не могли просто смириться с тем, что он не хотел их любви? Он хотел, чтобы они возненавидели его. Хотел, чтобы отреклись от него и вычеркнули из своей жизни. Он больше не хотел жалости. Не желал видеть их боль, слышать крики и чувствовать, как их будущее исчезает под его руками. И все же именно это он сейчас и делал. — ХЕН, ОСТАНОВИСЬ! Крик Намджуна раздался в тот самый момент, когда Джин осознал истинный масштаб того, что он собирался сделать. Намджун рванулся вперед, уже вытянув руки, готовясь оттолкнуть Джина от едва двигающегося тела Юнги, но старший уже завалился на бок, рыдая так сильно, что даже не мог больше ничего видеть. Юнги хрипел, когда Намджун потянул его в сидячее положение, и наклонился вперед, ловя ртом воздух, схватившись за горло в попытке восстановить потерянный кислород. — Прости... — рыдал Джин, свернувшись калачиком и прижавшись спиной к кровати, наблюдая, как Намджун притягивает Юнги в свои объятия, бросая на него самый суровый взгляд, на который только был способен. — Мне жаль... — Ты пытался убить его? Что, черт возьми, с тобой не так? — Прости… — Оставайся на месте! Я не хочу, чтобы ты приближался к нему! — Мне так жаль... Намджун только отшатнулся, скривив губы от отвращения, когда обнял Юнги и приготовился поднять его с пола. Но руки Юнги, вцепившиеся в его рубашку, отчаянно трясущаяся голова и рот, издающий сдавленный протест, заставили остановиться на месте. — Все хорошо, — выдохнул он, продолжая массировать пальцами шею, на которой, как знал Джин, к утру появятся впечатляющие синяки. — Все хорошо, Намджун. Все в порядке. — Юнги... — предупредил Намджун, протягивая руку, чтобы помешать старшему подползти к Джину, но тот был непреклонен. — Джин-хен... — прошептал он, нежно положив руку на колено брата и потирая большим пальцем в надежде, что это заставит того поднять голову. — Джин-хен, я в порядке. Посмотри на меня, хен, со мной все хорошо. Но в голосе слышался хрип, и Джин все еще чувствовал, как собственными пальцами сдавливает чужое горло. Он был чудовищем. И по характеру, и по внешности. Может быть, так устроен мир. Если ты выглядел как воплощение дьявола, то и вести себя начинал соответственно костюму. — Прости… — это было все, что он мог сказать, снова и снова, пока его плечи вздымались, а все тело сотрясалось от горя и вины. — Прости, прости, я так... Он был прерван в ту секунду, когда Юнги обнял его. Это потрясло, заставив замолчать, и все, что ему удалось сделать, это подавить еще один всхлип, когда он осторожно потянулся, чтобы ответить на объятие. Когда он в последний раз позволял одному из них обнять себя? Он не понимал, как ему этого не хватало. Три секунды спустя еще одно тело присоединилось к куче, когда Намджун наконец поддался отчаянному желанию обнять своих хенов. Юнги никогда не обнимался, и в последнее время Джин тоже, так что держать их двоих в своих объятиях — где он знал, что может защитить их от всего мира — было ничем иным, как раем. — Я изменюсь, — прохрипел Джин, слезы ушли, а грудь напряглась от стальной, новообретенной силы, которой он не обладал так долго. — Клянусь, я изменюсь. Я обещаю… Я… Мне так жаль, Юнги... прости... Он схватился за грудь, когда дыхание стало хриплым, слизь в поврежденном горле накапливалась и выжимала из него жизнь. Но затем Намджун засунул мундштук ингалятора между его губами, и ему удалось втянуть лекарство, в то время как чужие руки успокаивающе поглаживали плечи. — Нам нужно ехать в больницу, — произнес Юнги, наконец-то освободившись от объятий и прочищая горло от хрипов, как только легкие Джина снова начали работать должным образом. — Утром тебе предстоит операция. Джин жалобно кивнул, поджав под себя ноги и молясь, чтобы у него хватило сил встать, чтобы не унизиться еще больше, но друзья опередили его. Руки подхватили его под подмышки, и их сила подняла его на ноги еще до того, как он успел осознать присутствие рядом с собой. Они не собирались уходить. Что бы он ни делал, они все равно не уходили. Только тогда Джин понял, что они никогда этого не сделают.