A terra ad terram

— Не обращай внимания. Ма сегодня в плохом настроении. — Я заметила.       На горизонте уже брезжил рассвет. Очередная ночь закончилась.       Крис, как мог, старался сгладить произошедшее, но даже его обаяния не хватало, чтобы прогнать бледность с лица Лоры. Яркие голубые глаза словно выцвели.       Трэвис её понимал. Ма умела зацепить за живое, но в этот раз просто превзошла саму себя. — Думаю, мне лучше уехать, — произнесла Лора твёрдо. — Так и думала, что это отвратительная идея. — Это хорошая идея, — возразил Крис.       Но Лора только горько покачала головой. Она сошла пару ступеней с крыльца, однако Крис снова её остановил. — Ты собираешься ехать в таком состоянии? — С ней всё отлично, — заметил Трэвис, держась поодаль, — дробь прошла навылет. — Трэвис, ты не помогаешь, — прорычал Крис.       Трэвис ухмыльнулся, потому что брат явно пребывал в отчаянии. Весь его блестящий план покатился коту под хвост, как Трэвис и предполагал с самого начала. — Всё нормально, Крис. Он всё равно всё это время был против. — Он не был. — Вообще-то был, — поправил Трэвис. — Создатель всемогущий!       Если бы взглядом можно было сжигать, Крис давно превратил бы его в кучу пепла.       Лора упрямо сдвинула брови и вздёрнула подбородок. — Я уже рассказала всё, что знала, о Бюргенверте. Незачем задерживаться, тем более что никто не горит желанием меня здесь видеть. Ночь закончилась, днём в лесу безопасно. — И куда ты отправишься? Снова на кладбище? — Возможно. Скорее всего. Мои инструменты остались там.       Видимо, она обосновалась в одном из кладбищенских склепов. Некоторые из них были настолько велики, что туда вполне вмещался конь, кроме того, всегда удобнее спать под крышей, нежели под открытым небом. — Но зверь придёт ночью, — заметил Крис. — Там всё пропитано запахом, и они придут проверять. И помни, Трэвис слышал стаю. Одна ты не справишься? — Откуда ты знаешь? — вызывающе бросила Лора. — Я бы не справился, — примирительно сказал Крис. — Пожалуйста, подумай. Здесь ты в безопасности. Окрепни немного, пережди пару ночей. И мы… я… никто не будет тебя удерживать.       В нём взыграли отцовские чувства, понял Трэвис. Лора выглядела немногим младше Келли, и должно быть вызвала воспоминания о прежней, нормальной жизни. Он не мог осуждать брата. Крис хотя бы пытался. Самому Трэвису и возвращать было нечего. — Пожалуйста, — повторил Крис. — Пару ночей, не больше. Обидно будет попасть в лапы к оборотням из-за такой ерунды. И ты можешь занять домик садовника. Там есть умывальник, кровать и всякое такое. Как думаешь, тебя такое устроит? Куда лучше, чем конюшня. — Меня не желают видеть в вашем доме, — напомнила Лора.       Крис заговорщически прищурился. — Технически, домик садовника — не особняк Хэкеттов. И окна её кабинета выходят на другую сторону, так что…       Не веря своим ушам, Трэвис подошёл ближе. — Ты собираешься пойти против приказа Ма? — А что она мне сделает, Ти? Наследства лишит? — запальчиво произнёс Крис. — В конце концов, не моя вина, что её характер испортился ещё больше. Мы стали охотниками, как она того желала, мы выполняем свой священный долг. Гуманистический долг, в конце концов. О чём твердят книги Хора? Любую открой в случайном месте, найдёшь что-нибудь про самоотречение, кровь и любовь к ближнему. Бьюсь об заклад, там нет ничего про “выгони раненого путника в ночь, кишащую оборотнями”.       Он в сердцах стащил с головы треуголку и взъерошил волосы растопыренными пальцами. — Ты же лучше меня знаешь тексты. Поговоришь с ней, если что, успокоишь. — Я иду спать, — твёрдо сказал Трэвис, потому что Крис опять втягивал его в передрягу. — И тебе того же советую. К концу ночи ты начинаешь нести околесицу. — Просто пообещай, что будешь на моей стороне, если придётся. Ты же мой брат. Если на кого и могу рассчитывать, то только на тебя.       Запрещённый приём.       Он перевёл взгляд на особняк. Окна в столовой потухли, и теперь дом выглядел пустым и заброшенным. Па отправился спать, а вот Ма… Она будет работать ещё несколько часов. Теологические тексты, переводы книг Хора. Вряд ли Трэвис встретит её до следующей ночи. — Хорошо, — сказал он, тут же сожалея о своём решении. — Но я всё равно печёнкой чую неприятности. — Твоя печёнка у меня уже в печёнках, братишка.

***

      Чудовища. Твари, одетые в черное.       Трэвис чувствовал, как дрожат его губы, как кривится рот, но ничего не мог с этим поделать. — Почему ты не сказала, что так будет? — расплакался он. — Они тянули ко мне руки, и шептали всякое. Я так испугался, мама… Они были в моей голове, вокруг меня, везде…       Пока он говорил, Ма приближалась, и вдруг её рука мелькнула в воздухе, словно гибкая лоза, и наотмашь хлестнула Трэвиса по щеке. — Не будь таким слабым, Трэвис, — холодно сказала она. — Так ты только открываешь врата кошмару.       Трэвис всхлипывал, держась за горящее огнём лицо. — Какой пример ты подаёшь брату? Ты хочешь, чтобы Кристофер вырос таким же ничтожеством, как ты? — Мама, мамочка, пожалуйста… мне было так страшно… — Покажи мне, что ты выучил. Флакон на алтаре.       Трэвис окоченел от ужаса. Ма нависала над ним, как неизбежный рок. — Мама, я… я не буду… не хочу…       Ма шлёпнула его по другой щеке. — Закрой рот и ступай к алтарю. Живо.       Слезящимися глазами Трэвис посмотрел в сторону алькова с алтарём. Книга уже ждала его там, открытая на нужном месте, с красной закладкой, длинной и узкой, как змеиный язык. Кровь в хрустальном флаконе казалась почти чёрной, словно высохшие ализариновые чернила. — Не пойду… — с трудом произнёс он трясущимися губами. — Там… там…       Кошмар. Там кошмар. — Ты снова отлыниваешь, Трэвис, — зазвучал над ним голос матери, и Трэвис невольно съёжился, ссутулился под его резонирующей мощью, — выдумываешь всё на свете, лишь бы не отвечать урок.       Он нашёл в себе силы, чтобы посмотреть вверх, туда, откуда сквозь узкие остроконечные окна на него лился слабый свет, где терялись своды готического потолка.       Они поджидали его за стенами часовни. Чудовища в чёрном. Трэвис уже слышал, как их когти скрежещут по кирпичной кладке.       Трэвис беспомощно оглянулся. Ма нависала над ним, как карающий ангел с кладбищенских склепов. Кожа её лица гладко натянулась на скулах. — Мамочка… — взмолился Трэвис почти неслышно.       Быстрое движение рукой, и его подбородок вдруг стал мокрым.

***

      Трэвис открыл глаза.       Над ним плыли потолочные балки, уже посиневшие от наступивших сумерек. Дышать некоторое время было трудно, как всегда после подобных снов. Внутри что-то колотилось, и Трэвис только спустя несколько секунд понял, что это его собственное сердце бьётся о рёбра.       Машинально он поднял руку, коснулся рта. Нашёл пальцем тонкий жёсткий рубец над верхней губой.       Это его странным образом успокоило. Это означало, что всё произошедшее давно позади.       Но поджилки всё равно тряслись. Простынь предательски выбилась из-под матраса и обвилась вокруг левой ноги, точно хотела подняться выше и удушить, подобно удаву.       Трэвис кое-как сел, потирая рукой переносицу, опустил ноги на пол. Окно перед сном он не закрыл, и теперь комнату заполонила вечерняя прохлада, от которой даже делалось зябко. Но с захлопнутыми ставнями Трэвис спал гораздо хуже; комната превращалась в ловушку с запертыми выходами и закупоренными щелями, силуэты мебели становились гротескными волками, вставшими на задние лапы. Он снова оказывался в подвале.       Из окна его спальни на втором этаже он видел бескрайнее небо и верхушки лохматых лип, которые росли в палисаднике. Ветер сдвинул пласты листьев, и деревья зашептались, задвигали ветвями; до носа Трэвиса долетел миндально-горький запах белых ипомей. В этом году сад особенно зарос одичавшими цветами.       Глядя в окно, Трэвис ждал, пока его дыхание не выровняется и пока он не достигнет привычного уровня спокойствия. Ладонью он механически гладил поверхность покрывала, не думая ни о чём, только провожая бархатный ворс и отдалённо наслаждаясь его гладкостью. Мысли витали далеко. Мутные образы клубились перед глазами.       Запах сильный. Сладкий, как марципан.       Он не успокаивался. Совсем наоборот. В ушах появился гул, будто где-то вдалеке играли тысячи медных труб. Лоб покрылся холодной испариной. Ладони вспотели. Трэвис продолжал гладить бархат, медленнее, потому что ворс прилипал к нервным пальцам.       Ипомеи с шуршанием поднимались вверх по стенам дома. Тёмно-зелёные листья сплелись так тесно, что походили на старый потемневший гобелен. Тонкие лозы цеплялись за малейшие выступы, белые цветы тянули свои хищно открытые сердцевины к распахнутому окну.       Запах уже не отпускал горло.       Трэвис поднял голову вверх, прямо как во сне, но не смог сфокусировать взгляд, потому что потолок над ним кружился в беспрерывном хороводе. Позвоночник превратился в стальной штырь. Звуки труб стали ближе, и теперь тело Трэвиса дрожало от низкого резонирующего звука.       Бархат под рукой стал гладким, податливым. Ладонь жила собственной жизнью.       Vos ive ' been abiit diu, — зашептали ему ипомеи. Tam diu. Quare non venit, tam diu?       Этот шорох, этот шелест лепестков и стеблей должен был затеряться в зловещих звуках труб, но таинственным образом он их перебивал, возвышался над ними и расцветал алыми буквами перед невидящими глазами Трэвиса.       Mollis parum cor.       Стены комнаты раздвинулись и сгинули в клубах непроницаемого тумана.       Semel in via, non est retro.       Потолка больше не было. Сверху раскинулся бескрайний космос, холодный, пустой и вязкий. Голос шёл оттуда.       Vos iustus postulo ut bibendum paulo. Paulo. Iustus unus, et ad bibendum præbe.       Слюна на вкус отдавала марципаном. Заросли цветов спустились с подоконника, сгущаясь во что-то плотное, живое. Во что-то разумное, что жаждало забрать Трэвиса себе.       Si vis, potes eam habere.       Колючие звёзды сдвинулись со своих мест, выстроились на новые места, рассекая холодом бесконечную вязкую тьму. Четыре узких стремительных линии, по числу волчьих когтей.       Non negare. Ego videre potest ius, per te. Invalidus. Fragiles. Opus auxilium. Iustus take a haustus.       До ступней ласково дотронулся ветер. Нет, не ветер. Дыхание.       Unum haustus, Travis. Unum tantum.       Нет, усилием воли подумал Трэвис, потому что губы его словно запечатали воском. Нет, я не буду. Я больше этого не сделаю.       Пока что его только просили. Но они могли показать и другую сторону, и сердце Трэвиса сжалось от одной только мысли об этом. Он снова превратился в маленького мальчика, который пытался спрятаться в подвале и который смотрел на то, как неуклонно крутится винт на дверной ручке.       Трэвис, звал его голос издалека. Трэвис, ты слышишь меня?.. — Трэвис! Трэвис, ты слышишь меня?       Трэвис сделал вдох, и его лёгкие взвыли от боли. Глаза заслезились. — Трэвис, чёрт тебя побери!       На бархат под ладонью легло тёмное пятно пота. Сам Трэвис был мокрый с головы до ног от тех чудовищных усилий, что ему пришлось приложить, чтобы не поддаться искушению пойти на зов кошмара. — Крис, — сорвался тихий звук с пересохших губ. Он всё ещё чувствовал марципан на языке.       Стук прекратился. Затем ручка двери робко повернулась, но Трэвис всегда запирал дверь на ночь. — Трэвис, ты… ты в порядке?       Он протёр мокрой ладонью лицо, с опаской взглянул в сторону окна. Ни единого белого пятна. Ни одного зелёного листочка. Небо потемнело с того момента, как он проснулся, но Трэвис не мог сказать, сколько прошло времени с момента пробуждения. Возможно, он проснулся только сейчас. — Да, — ответил он немного увереннее. — Плохо спал.       С определённого возраста Трэвис прекратил говорить о кошмаре в своей голове, чтобы быть примером для остальных. Но Крис знал. И когда Трэвис отказался от сана, он выступил на его стороне, потому что не мог больше смотреть, что происходит с его старшим братом.       Крису накануне исполнилось двадцать пять. Трэвис уже отметил своё тридцатитрёхлетие. — Тебе нужно что-нибудь? — обеспокоенно спросили из-за двери. Конечно, он всё понял, только не подал виду.       Трясущейся рукой Трэвис скользнул под подушку, наткнулся на холодный ствол дремлющей Эвелины. Пальцы проследили линии резьбы, выпуклые стальные узоры. Новый вдох дался уже легче. — Немного времени. — Уверен? Может, тебе лучше остаться сегодня? Уже… уже давно у тебя не было плохих снов.       Трэвис зарылся пальцами в волосы и упёрся локтями в голые колени. Крис прав. И это очень плохой знак. — Я в порядке, — сдавленно сказал он, крепко зажмурившись. — Дай мне пару минут. — Хорошо. Как скажешь. Тогда спускайся, как будешь готов. Ручка наконец прекратила двигаться. — Пора на охоту.