A terra ad terram

      Всякий звук летел вверх и разбивался о звездчатые белые нервюры. Иногда, когда духота во время служб становилась невыносима, Трэвис воздевал глаза к потолку и воображал, что находится внутри огромной свечи, пламя которой уже потухло, и воск стал застывать. Высокие потолки давали иллюзию воздуха, и дышать становилось как будто легче. Но всё равно, когда служба заканчивалась и Трэвис вместе с другими прихожанами выходил на улицу, его шея была мокрой, а лоб покрывали бисеринки пота.       Ладан не помогал впасть в транс. Священные тексты не превращались в монотонно журчащую речь, из которой невозможно вычленить отдельные слова. Вместо того, чтобы открывать своё сердце миссии кровослужения, Трэвис смотрел на искусные витражи со сценами из жизни охотников — серебряные мечи вздымались над шеями огромных волков, а женщины в белых платьях осыпали поля битв нежными цветами на гибких зелёных стеблях.       Посему, когда приходил его черёд на пресуществление, он чувствовал только соль и горечь. Каждый глоток давался тяжело. Кровь подсыхала на губах, и всякий раз Трэвису казалось, что все вокруг — священник, паства, святые на фресках, все знают, что он самозванец и лжец, и что одно его присутствие оскверняет это святое место. Он читал это во взглядах и жестах.       Ма точно знала. И исправляла это всеми возможными средствами.       И добилась того, чего хотела. Вот он, в пепельно-белом одеянии Церкви, вышитом шелковыми нитями с металлическим блеском, стоит перед престолом, не смея коснуться мрамора даже в перчатках — он ещё не имеет на это права. Вот когда примет сан, холод камня сможет проникнуть сквозь чёрную тонко выделанную кожу, чтобы достигнуть самого сердца.       Часы невозмутимо отсчитывали истекающие минуты. Поясная цепь сегодня была особенно тяжела. Трэвис с трудом держал спину прямо.       Кровь в купели лежала неподвижно. Её уже подготовили, добавили немного вина и трав, чтобы запах стал более пряным; рядом на престоле стоял высокий кубок черненого серебра, и Трэвис даже думать не хотел, сколько этому артефакту лет.       Тяжёлая дверь собора со скрипом приотворилась. Трэвис со страхом взглянул в сторону прохода, но увидел лишь своего брата. Крис проскользнул внутрь, впустив в полумрак крохи света с улицы, и по напольному мрамору пролегла солнечная дорожка. В ней мигом закружились пылинки. — Зачем ты пришёл, — пробормотал Трэвис, отвернувшись обратно к купели. — Я же просил не приходить. — Я честно старался, — сказал Крис. Дверь за ним затворилась. Звук гулким эхом взлетел к потолку. — Но не смог выдумать себе достаточно важных дел.       Его голос отскакивал от стен, но Крис даже не пытался говорить тише. В нём никогда не было почтения к подобным местам, и даже удивительно, как Ма допускала подобные святотатства.       Почему к Крису она относилась по-иному?.. — Я только из управы. Скучный сегодня день.       Он мог бы и не говорить, Трэвис сам догадался. Крис оставил служебный мундир и не стал менять его на более официальную форму одежды. Из небрежности или чтобы в очередной раз позлить Ма?..       От тяжести шагов по багровой поверхности пошла лёгкая рябь. Трэвиса замутило. — Всё в порядке? — тут же спросил Крис. — Да. Да, просто волнуюсь.       Он промокнул лоб ладонью. Кожа перчатки была липкой. — Не разводи проблем на ровном месте. Ты знаешь псалмы лучше любого из всех проповедников, которых я видел. Эй, слушай, — Крис ободрительно положил руку на плечо Трэвиса, и тот был вынужден на него посмотреть, — не переживай. Думаю, Великие простят тебе запинку в клятве или забытое слово. При всём могуществе они просто не могут быть настолько обидчивыми. Что тебя гложет? Я же вижу, что-то есть. Расскажи. — Когда клятва будет принесена… я подумал, что ведь всегда можно определить кого-то принадлежность к Церкви, даже рта открывать не нужно. — Если ты о тупом выражении лица, то тут ты точно впишешься.       Трэвис попытался улыбнуться, но не смог. Скулы свело судорогой. — От них всегда несёт ладаном, — произнёс он обречённо, стыдясь, что перед столь важной церемонией его волнуют такие мелочи. — Куда бы они не пошли, какую одежду не носили, запах выдаёт Церковь с потрохами. Люди могли бы слушать и искать помощи, но вместо этого они будут думать о крови, и вместо почтения в них расцветает страх. Я не…       Он сглотнул ком в горле. Правда вязла у него во рту. — Я не хочу, чтобы меня боялись, — закончил Трэвис едва слышно.       Под тяжестью сводов собора, под весом церковного облачения он чувствовал себя маленьким и жалким, недостойным всей той ответственности, что на него год за годом возлагала Ма. Он учился всю жизнь, готовился к этому шагу, а теперь, когда до нового этапа остаются считанные минуты, он ведёт себя как последний трус. — Послушай меня. Внимательно послушай. Ты мой брат, так? — пальцы Криса сжались крепче. — И я знаю лучше всех на свете, что ты, идиот такой, даже мухи не обидишь. Какие бы суровые рожи не корчил, я тебя насквозь вижу. Это всё, — кивнул он на часы и облачение, — шелуха. Просто внешний лоск. Если не захочешь, они тебя не изменят.       Трэвис промолчал. Он совсем не был так в этом уверен. Скорее он воспринимал себя как податливую массу, которая послушно принимает ту форму, которую от неё ждут. — Тебе нужно ещё время? — спросил Крис. Трэвис кивнул. — Хорошо. Я подожду снаружи.       Он напоследок похлопал Трэвиса по предплечью и прежним рокочущим под сводами шагом удалился к выходу из собора. Однако прежде, чем толкнуть дверь и выйти на улицы Бюргенверта, Крис вдруг остановился; ладонь замерла на резной ручке. Заговорил он не сразу. — Ти… ты же понимаешь, что Церковь — не единственный путь, верно?       Сейчас у Трэвиса вышло усмехнуться. Он увидел это в кровавом отражении. — Я знаю, что ты уже всё решил. Просто знай, что… — Крис тяжело выдохнул, будто речь давалась ему с трудом, — …что я поддержу тебя. Всегда.       Дверь снова заскрипела, и Крис, став ждать ответа, исчез, оставив Трэвиса один на один с величавой тишиной собора.       Такая тишина ему нравилась. И скоро её тоже не станет. Церемония ознаменует новый этап, в котором будут песнопения, молитвы, проповеди, исповеди, просьбы, вкрадчивые шепотки и подобострастные кивки — всё, кроме тишины. Каждый новый раз, отворяя двери, он будет отдалять тишину всё сильнее и сильнее.       Кровавая гладь снова сдвинулась. Но рядом никого больше не было.       Трэвис недоумённо осмотрелся, пробежал взглядом по рядам тёмных деревянных скамей. Никого.       Перед ним проскочил сине-зелёный блик; сквозь витражи гигантской фигурной розетки падали цветные фигуры. Стеклянный цветок распустился и засиял, и Трэвис стоял и смотрел на него, завороженный этой внезапной красотой. Дыхание спёрло. Никогда прежде он не видел, чтобы солнце так сильно светило сквозь круги из листьев и белых лепестков.       От яркости заболели глаза. Пришлось опустить взгляд, зажмуриться, чтобы прогнать ощущение песка из-под ресниц.       Пару мгновений спустя Трэвис снова размежил веки, чтобы увидеть, как по крови бежит отчётливая рябь. Отражение стало совсем неразличимым. В ушах что-то стучало, и Трэвис отдалённо понял, что это тоже кровь, только его собственная, выбивает размеренный ритм, как огромные барабаны первобытных времён.       Трэвис.       Он готов был поклясться, что голос исходит из купели. Волнение окончательно выбило его из колеи. В ней разве что ребёнок может поместиться, свернуться калачиком, места совсем нет. И она наполнена кровью для ритуала до самых краёв. Кручёные виноградные лозы смачивают в ней свои серебряные грозди.       Трэвис.       Он наклонился ближе. Тело налилось свинцом. Поясная цепь ломала его пополам. Так Трэвис видел размытое пятно, которое раньше было его отражением, а сейчас превратилось в светлое на месте лица и тёмное на месте волос.       Руки в перчатках стиснули края купели. Трэвис едва ли это заметил.       Его наивные глаза ослепли. Красное превратилось в чёрное. Всего на секунду. Кровь была так близко, что будь она девушкой, Трэвис мог бы её поцеловать.       У крови не было рта. Но шёпот шёл прямо от неё. Этот голос… Трэвис не мог ошибаться. Кровь говорила с ним.       Вдруг поверхность пошла пузырями, забурлила; не успел Трэвис отодвинуться или испугаться, как зрение застлала алая завеса, а потом что-то обхватило его за шею - сильные гибкие руки, длинные, нечеловеческие, мокрые потянули его вниз, и от неожиданности Трэвис разомкнул губы. Рот наполнился солью, кровь ринулась в горло.       Он попытался оттолкнуться от купели, но пальцы скользили по покатым краям, и он никак не мог найти опору. Голос превратился в один неразборчивый крик. Руки тащили его на себя, не давая Трэвису вытащить голову и сделать вдох. Лёгкие разрывались. Горло стискивала судорога.       В отчаянии и ужасе Трэвис сделал отчаянное усилие опрокинуть злосчастную купель — ужасное, отвратительное святотатство, но вместо того, чтобы скатиться на мраморный пол, она будто ещё крепче вросла в алтарь. Сопротивление Трэвиса постепенно слабело. И на одном из последних отчаянных рывков лёгкие лопнули, такая жгучая боль пронзила его грудь — и перед взором Трэвиса снова воцарилась темнота. Наполненная сладким миндальным запахом.

***

— Трэвис.       Он распахнул глаза. Цветок ипомеи щекотал нос, и Трэвис от всей души чихнул. — Смотри, не лопни, — насмешливо фыркнул Крис, плюхнувшись рядом в траву.       Трэвис сел, протирая глаза кулаком. Рубашка Криса была застёгнута вкривь и вкось, а волосы всклочены, так быстро он несся к их полянке. Так что Трэвис на него не обижался. Не пришёл раньше — значит не мог. — На вот, я с кухни стащил.       Трэвис поймал яблоко, вгрызся в зелёный хрустящий бок. Крис шмыгнул носом и уставился на брата, прищурив левый глаз. — Во что будем играть? — спросил он. — Чур не в ножички. Надоело. — Пойдём ловить лягушек, — предложил Трэвис.       Он хотел добраться до ручья и умыться со сна. Солнце стояло высоко. В воздухе разливалось сладковато-миндальное благоухание. — Лягушки-шмягушки, — зевнул Крис. — Опять возиться в грязи. Скучно. Придумай другое. — Сам придумай, — не растерялся Трэвис. — Можно сделать змея. У меня ещё есть моток лески. — Змей-шмей, — передразнил Трэвис, хотя идея пришлась ему по вкусу.       Крис запустил в него огрызком. — Ти, а вот я хочу спросить… Если бы ты, ну… — он прикусил ноготь на большом пальце, задумавшись, — ну вот представь… — Чего ты мнёшься? — подначил его Трэвис, жуя яблоко. — Опять стащил что-то в соборе? Смотри, Ма уши надерёт. — Да нет же, тупая твоя башка. Я вот… в школе увидел девчонку. — Их там полно. — Она такая непонятная, — протянул Крис. — Не играет с другими в резиночки. Сидит и рисует. — А чего рисует? — Двор. — Девчонки — странные, — заключил Трэвис.       Крис глубокомысленно кивнул. — Как думаешь, если принесу ей яблоко?.. Ей понравится? — Я люблю яблоки, — пожал плечами Трэвис. — Да ты-то тут причём. — Девчонки любят пирожные и марципаны. На всех праздниках только их и лопают. И ещё сахар. — Сахар и я люблю. Забудь, в общем.       Крис хмуро прикусил сорванную травинку. Трэвис последовал его примеру. Стебелёк отдавал горечью на языке.       Ему было любопытно, что там за девчонку увидел Крис. При этом тут же голову подняла ревность — а ну как теперь Крис с ней подружится, а про Трэвиса забудет. — Девчонки не любят ловить лягушек, — на всякий случай предупредил он брата. — Да? — удивлённо спросил Крис. — Почему? — Потому что лягушки скользкие. — И что? — Ну вот и ничего. А только попробуй кого-нибудь из них в ручей затащить — сразу визгу будет. — Девчонки — странные, — мудро повторил Крис.       Он плюхнулся на спину и заложил руку за голову. Трэвис сделал последний укус, перекусывая огрызок пополам. В сердцевине яблока оставались семечки, которые он с удовольствием выковырял и съел. — А всё-таки я принесу, — вдруг произнёс Крис. — А если рожу скорчит — значит, дура, и я тогда сам его съем.       Трэвис, прищурившись, посмотрел на полуденное солнце. Яркое, как яичный желток. — Не скорчит, — с уверенностью сказал он. — Зуб даю, не скорчит.       Облака на небе сбивались в огромные кучи, похожие на куски ваты. Трэвис отметил, что одно из них похоже на дракона. А другое — вылитый волк с распахнутой пастью. — Эй, а расскажи снова ту историю про оборотней? — попросил он.       Крис как-то ему рассказал, что случилось в Бюргенверте (божился, что не выдумал!), и Трэвис жутко перепугался, потому что тогда они сидели ночью в его комнате и не смели зажечь свечу, чтобы Ма ненароком не поймала. Рассказ вышел леденящим душу. Крис всё расписал в таких красках, что потом они оба не могли заснуть до самого рассвета. — Крис?       Не дождавшись ответа, Трэвис обернулся через плечо. И окаменел: вместо его маленького брата на траве лежал взрослый мужчина в мрачном длинном плаще. В грязной руке он сжимал мушкетон.       Трэвис похолодел. — Что происходит? — жалобно спросил он, пятясь назад. — Вы…       Грудь у мужчины была залита кровью. Закрытые глаза окаймлены синевой. — Где К-к-рис? — выдавил из себя Трэвис. — Крис, где ты?       Но ему никто не ответил. Деревья и трава посерели и покрылись кристалликами льда. Изо рта вырвалось морозное облачко.       Бледные мёртвые губы вдруг разомкнулись. — Историю про оборотней? — произнёс неизвестный. Голос его был колючим и совсем чужим. — Конечно, Ти. Расскажу. Только пообещай больше не трусить.       С хрустом голова мужчины повернулась, и его лицо обратилось к Трэвису.       Тот хотел закричать и пуститься в бегство, но Крис был где-то здесь. Он не мог бросить брата с этим мертвецом. — К-к… — Я умер из-за тебя, Ти. Потому что смелости в тебе ни на грош. — Я в-вас не знаю, — выдавил из себя Трэвис, едва попадая зубом на зуб. — П-п-пожалуйста, я… г-г-де мой брат? — Ну как же, Ти, — укорил его мертвец. — Посмотри поближе. Открой глаза.       И тут же открыл свои. На Трэвиса уставилась зияющая пустота. Запах сладости в воздухе стал невыносим. — Что-то не так? — прошамкал мертвец, потому что челюсть его отвисла набок. — Всё ещё хочешь историю про оборотней? В прошлый раз тебе понравилось.       Голова шла кругом. Трэвис смотрел, и с каждой секундой его сердце наполнялось новым страхом.       Он узнал.       Небо пронзил удар грома, и всё вокруг выцвело. Всё, кроме лица его брата с пустыми глазницами.

***

      Трэвис открыл глаза — вместо зелёных стеблей травы вокруг царила белизна.       И Лора улыбнулась.       Она лежала рядом, и светлые волосы рассыпались вокруг головы золотистым ореолом; лежала близко-близко, Трэвис мог бы пересчитать её длинные ресницы, если бы только захотел. — Лора? — неуверенно спросил Трэвис.       Так близко, что он ощущал тепло её обнажённого тела, прикрытого чем-то лёгким и кружевным, почти даже не тканью, а изысканной паутиной. И Трэвис тоже был обнажён. Он смотрел на Лору, ожидая подвоха, но с каждой новой секундой страх и недоверие сменялись на чувство умиротворения и покоя.       Ему хотелось обнять её, ткнуться губами в переносицу. Правда, для этого нужно сдвинуться, а значит разорвать уютный кокон тишины и неги, и Трэвис не мог решить, как поступить, и пока он колебался, пошевелилась сама Лора.       Её ладонь медленно легла на его щёку. Подушечка большого пальца ласково погладила кожу.       Трэвис в ужасе замер. Сейчас. Вот сейчас что-то произойдёт. Кульминация кошмара. Она… она что-то сделает. С ней что-то сделают.       Лора безмолвно смотрела на него своими чудесными лавандовыми глазами. С замиранием сердца Трэвис ждал. Сейчас. Вот сейчас…       Прикосновения — это перемены. Ты можешь изменить человека, когда коснешься его. В нем изменится всё. А он даже и не заметит.       Ничего не происходило. Он тратил испуг впустую. — Трэвис, — прошептала Лора. — Да?       Она посмотрела на его губы, затем снова подняла взгляд. — Трэвис… — Что такое? — Трэвис!       Он дёрнулся от громкости голоса. В эту долю секунду образ Лоры скрыла чернильная вспышка, а потом вселенная вокруг приобрела множество оттенков.       В ноздри ударил запах земли и хвои. — Трэвис! Трэвис, ты в порядке? Ну же, скажи что-нибудь…       Голова трещала, как разбитая тыква. Но удивительно, Лора больше никуда не пропала. Над её головой висело теперь лазурное небо, а волосы были собраны и заплетены в косу, а она всё так же оставалась рядом, разве что не так близко. — Вот, — ткнулось в его окаменевшие губы горлышко фляги, — вот, пей.       Трэвис сделал неловкий глоток. Часть воды вылилась на подбородок. — Что случилось? — просипел он, пытаясь подняться на локти. Лора, помедлив немного, помогла ему сесть прямо. Перед глазами всё плыло. — Ты вышел на улицу, и тебя будто подкосило, — встревоженно ответила она. — Упал. И затих. Ещё чуть — и ударился бы затылком о порог. — И… долго я был без сознания? — Мне показалось, что целую вечность.       Он снова с жадностью глотнул воды. Фляга опустела уже почти наполовину. Тело била нехорошая мелкая дрожь. Но Трэвис знал, что это только остаточные последствия. Кошмар отступил. На время. — Ты… увидел что-то?       Трэвис молча вернул ей флягу и, пошатываясь, поднялся на ноги. Вокруг было непривычно ясно. Лес казался другим, приветливым и добродушным; при свете дня стало видно, как перепачкались руки и покрылся дорожной пылью кожаный плащ. Под веками царапало, поэтому Трэвис, недолго думая, отправился за хижину, где пройдя сквозь заросли лопуха и спустившись по тропке, можно было выйти к роднику. — Не играй со мной в молчанку.       Лора следовала за ним по пятам. Вот же въедливая. — Часто с тобой такое? Мне надо знать, вдруг по пути свалишься под копыта. Станет неприятным сюрпризом. Эй, да погоди же!..       Не обращая внимания, Трэвис продолжал намеченный путь. Он и сам не знал, почему закономерные вопросы Лоры так его злили.       Вернее, не так. На самом деле, он признаваться не хотел. — Трэвис!.. — за плечо схватилась рука. Он было её стряхнул, и тут же понял, чего не хватает.       Походка стала слишком лёгкой. — Где Эвелина? — хрипло спросил Трэвис, но Лора ничуть не испугалась его грозно сдвинутых бровей. В глазах только промелькнуло лёгкое замешательство. — Твой мушкет? — быстро догадалась она. — Убрала подальше. Хватит с меня дырок по твоей милости. — Верни. — Сперва хочу объяснений. Что ты видел?       Трэвис чуть не взвыл. Как он мог допустить подобное?       При свете дня он не мог спрятаться за полями треуголки, и Лора пронзала его нутро насквозь своим проницательным взглядом, такого жалкого, слабого и безоружного. И самое страшное, что она уже получила над ним столь сильную власть и проникла так глубоко под кожу, что Трэвис не мог выковырять её оттуда. — Криса, — едва-едва выдавил из себя он.       Ветви деревьев слегка шевельнулись. — Говори ещё. — Я… — Ты должен рассказать мне, Трэвис, — сурово приказала Лора. — Что показывает тебе кошмар?       Трэвис ошарашенно отступил на шаг назад. Откуда Лора знает о кошмаре?