A terra ad terram

      Целая вечность потребовалась, чтобы Трэвис смог пошевелиться. Он чувствовал своё тело, как чувствуют руку или ногу после сна в неудобном положении. Лёжа с закрытыми глазами, Трэвис дышал через нос, плотно сцепив губы, чтобы вернуть спокойное состояние и выйти из слоя кошмара.       Он знал — по крайней мере, с большой вероятностью верил — что вернулся обратно в реальность, поскольку это беспомощное состояние было хорошо ему знакомо. Уязвимость мокрого насекомого, только что выбравшегося из своего кокона. Странно, что при движении лопатками не слышен звук хитиновых пластин.       Зрение вернулось не сразу, и когда спустя какое-то время Трэвис попытался сесть, он увидел только мешанину серых пятен. Голова кружилась. Позвоночник ощущался, как горячая кочерга.       Лежал он не на улице, это Трэвис сообразил быстро. Пальцы нашарили грубоватую плотную ткань. Тот алтарь из кошмара… что это? Значит, он всё же не очнулся? Книги Хора говорили о загробной жизни и говорили много. Если он на алтаре, то пришёл его момент встречи с Великими лицом к лицу. Его представляют, взвешивают грехи и сравнивают их с добродетелями.       Audiat quod audias , родились из пустоты слова первого погребального стиха. Совет тому, кто ждёт суда Великих.       Он постарался вдохнуть поглубже, чтобы методично прочесть погребальный стих — так выражаются почтение и трепет, и одновременно подаётся прошение о милости. До его слуха, однако, как бы Трэвис не старался сосредоточиться и очистить разум от посторонних чувств, доносились посторонние звуки. Кто-то ходил рядом. Не подкрадывался, но ступал осторожно, как бы боясь спугнуть. — Трэвис?       Тихий голос. Знакомый.       Значит, он ещё жив. — Что произошло? — тихо спросила Лора, а это была именно она. — Это у тебя нужно спросить, — ответил Трэвис, пытаясь смахнуть с лица невидимые липкие нити. Руки повиновались плохо. — Зачем ты вышла наружу? — Я… я не уверена,что знаю. — То есть как? — Мне было не очень хорошо. Слабость напала, и в животе болело, как будто иголку проглотила. И во сне услышала голос, или нет, скорее… набор звуков. Стрёкот крыльев. Струны арфы.       Он наконец смог открыть глаза и увидеть Лору. Та стояла в нескольких шагах; лицо её выражало сочувствие, но осанка и настороженный взгляд выдавали намерение отбежать подальше при первых же признаках опасности. Лора боялась его.       Странно, но Трэвис не почувствовал разочарования или отчаяния. Или, может, попросту не имел на это сил. Плохо скрытую бдительность Лоры он воспринял как должное, и глупо было бы рассчитывать на что-то большее.       Для неё? За неё? — эхом отдались слова Криса.       Трэвис облизнул пересохшие губы. — Что тебе говорили? — Я не помню… Мне кажется, что в слова эти звуки вовсе не складывались. Я просто знала, о чём идёт речь. Нужно было выйти к воде. Под надзор Луны, — Лора на секунду замолчала. — Казалось, что важнее нет ничего в мире. Ноги несли вперёд. Помню… помню что открыла дверь… а потом только голос. — Там был зверь, — сказал Трэвис, внимательно следя за её реакцией. — Помнишь? Помнишь, как он ранил тебя?       Она с недоумением качнула головой. Из растрёпанной косы выпала прядь волос, и Лора машинально заправила её за ухо. — Помню только, что должна была выйти к Луне, — её рука коснулась живота. — Была ночь, а потом наступило утро, и я пришла в себя у тебя на руках, внутри круга из ладана. Это было страшно, Трэвис. Я думала, что ты умер.       Трэвис ничего не сказал в ответ, только смотрел на живот под белой ученической блузой. — Ты выглядел совсем как мёртвый, — повторила Лора, в свою очередь разглядывая его. — Я едва нашла пульс на шее. Кожа была ледяная и бледная, и пальцы на руках скрюченные. — Я говорил что-нибудь? — Нет. Ни звука. Правда потом, уже в доме… — В доме? — Да, — кивнула Лора, — я дотащила тебя до дома и уложила на кровать. Деревянная колода была бы легче. Ты лежал, лежал, а потом начал что-то бормотать. Что-то про “Лора пойдёт дальше”.       Он окаменел под взглядом её пронзительных глаз. Должно быть, кровослужение ослабило его силу воли. Лора не должна была узнать. — Что ты сделал, Трэвис? — прямо спросила она. — Просто помог, — едва разлепив губы, ответил он. — Трэвис.       Ему было почти больно от давящего чувства вины. — Ты ведь знаешь, что со мной случилось, — сказала Лора с убеждённостью. — Знаю. Но никогда не видел такого раньше. Лора, ты… ты вынашивала жизнь.       Лора отшатнулась, как от пощёчины. — Чт… ребёнок? — Нет. Да, — Трэвис устало потёр глаза руками. — Не ребёнок. Существо. Создание с кровью волка. Оно развивалось, требовало пищи. Et cibus erat, et habet cibum. То, что было ему доступно.       Половицы скрипнули — Лора отступила на шаг назад. На её лице застыл ужас. — Потому зверь сперва и не тронул тебя, — продолжил Трэвис. — Он чуял родственную кровь. Но не понимал, почему запах загрязнён человечиной. Я видел, как он пробовал воздух и пытался понять. То, что росло внутри тебя, не принадлежало людскому роду. Но и оборотнем не было. Ему не суждено было увидеть луну своими глазами. Либо оно пожрало бы тебя изнутри, либо твоё тело отвергло бы его, как чужеродный организм. — Что ты сделал, Трэвис? — сипло повторила Лора. — Помог. Как помогает любой адепт Церкви. — Нет, нет-нет-нет, — замотала головой Лора. — Нет! Ты… ты вернул меня. Натворил что-то с кровью и вернул меня! Ты не просто читал молитвы, ты… о боже, Трэвис…       Она вдруг оказалась рядом, опустилась на колени. Схватила его ладони ледяными пальцами. — Ты отдал часть своей жизни, чтобы вернуть мою, — прошептала она, не веря собственным словам. — Зачем, Трэвис?.. Это же… Это непоправимо. — Я помог, — упрямо повторил Трэвис.       Он хотел добавить, что исполнял свой долг перед Великими и служил крови так, как его учили. Но… это была бы не совсем правда. И она потянула бы за собой признание, которое Трэвис не хотел произносить вслух. — Ты не должен был так поступать, — произнесла Лора; её голос дрожал. — Не для меня! Ты просто… просто… Я не достойна твоей жертвы, Трэвис! Ты должен был оставить меня там!..       Едва Трэвис попытался возразить, как Лора вскочила и снова отшатнулась назад на несколько шагов; ещё миг - и она бы потеряла равновесие. — Мне… я…       Она тщетно старалась произнести что-то, но едва начиная фразу, замолкала, дрожа от подступающих к горлу рыданий. Трэвис хотел сказать, что всё хорошо, и что всё уже позади, но Лора сделала порывистый жест рукой и буквально выбежала из комнаты. По лестнице застучали кожаные ботфорты. Мгновения спустя внизу хлопнула дверь, и Трэвис остался один.

***

      Некоторое время спустя он набрался сил и смог дойти до ванной комнаты, где долго тёр лицо мылом. Ощущение липкой паутины никуда не пропадало, сколько бы Трэвис не смывал его пеной и холодной водой.       В конце концов, пошатываясь и удерживаясь то стену, то за предмет мебели, он вернулся в комнату, где нашёл свою охотничью блузу и плащ. С полотна кто-то пытался отстирать кровь и грязь, а сама ткань ещё оставалась влажной.       Но Трэвис всё равно надел её. Привычный гардероб помогал вернуться в колею.       Здесь же, возле стеллажа с множеством потрёпанных тетрадей, лежало его немногочисленное снаряжение, и — дышать стало немного легче — стояла Эвелина. В наклоне ствола мушкета Трэвису почудился укор.       Он нежно провёл пальцами по прикладу, как бы извиняясь. Ничего, уже следующей ночью у неё будет шанс снова запеть. Только вот…       Трэвис быстро оценил запасы, похлопал по карманам плаща. Дело плохо. Ладана не осталось совсем. Патроны и порох на исходе, большая часть осталась в седельных сумках.       При мысли о лошади Трэвис снова помрачнел. Как бы он ни старался давить в себе привязанности, воспоминание о животном сделало ему больно. За ночь от неё наверняка ничего не осталось, разве что осколки костей и разодранная сбруя.       В Бюргенверте Трэвис ориентировался прекрасно, поэтому быстро составил наиболее короткий путь; если постараться, он обернётся парой-тройкой часов.       С миррой дело обстояло чуть сложнее. Он знал, где дикая мирра пробралась в город и мог нарвать довольно много свежих побегов. Времени сушить на солнце в данном случае не было, поэтому придётся прибегнуть к помощи пламени. И нужный очаг находился не слишком далеко.       Шпили Собора Бюргенверта видны из любой точки города, вспомнил Трэвис. Чтобы не забывать о надзоре Великих и о могуществе церкви исцеления.       Ему не хотелось возвращаться в здание, чьи стены стали свидетелями его падения и отречения. Но ещё меньше Трэвису нравилась перспектива воспользоваться запасами Лоры. Это испугает её ещё больше.       Он огляделся в поисках шляпы и нашёл её на крючке, возле окна. Сквозь пыльное стекло Трэвис увидел злополучный фонтан и пустынную площадь. Кровавая дорожка высохла и стала буро-коричневой. При свете дня, прищурившись, можно было различить даже границу спасительного круга из ладана.       Осторожно, поскольку ноги держали его недостаточно твёрдо, Трэвис спустился по лестнице на первый этаж. Дверь в комнату с мертвецом была приоткрыта. Трэвис остановился. Если Лора там…       Нет. Он не должен. Он уже сделал достаточно, и Лора не должна была знать о его жертве. Так лучше.       Для кого лучше? — спросил сам себя Трэвис. Для неё, ответили его губы. Для тебя, уверенно сказал голос Криса.       А как же это… существо?       Трэвис не солгал, он никогда не видел подобного раньше. Более того, он не встречал упоминаний о чём-то похожем в книгах Хора, и, может, это значило, что убитое им творение не принадлежало руке Великих? В нём бежала волчья кровь, проклятая кровь зверя. Но Трэвис сотни раз видел заражённых, которым предстояло превращение, и их кровь отзывалась совсем по-другому.       Он не сомневался, что Лора ему не лгала. В её глазах вспыхнул такой безотчётный страх, когда Трэвис заговорил о существе, что обвести его вокруг пальца она бы его никак не смогла.       Так и не зайдя в проклятую комнату, Трэвис отвернулся. Наружу он вышел через главный вход — в этот раз дверь не заперли снаружи.

***

      Из-за проклятой слабости он шёл медленнее, чем планировал. Эвелина тоже оказалась непривычно тяжёлой; пару раз Трэвис вынужден был остановиться и отдохнуть, потому что перед глазами всё темнело, а голова резко начинала кружиться, как при обмороке.       Он не чувствовал голода или жажды. Странно, но Трэвис вообще с трудом мог вспомнить, когда последний раз принимал пищу. Возле небольшого сквера с выключенным фонтаном он нашёл дикую яблоню с мелкими зелёными терпкими плодами. Один он сгрыз, больше по расчёту на будущее, пару штук рассовал по карманам, и отправился дальше по мощеным улицам Бюргенверта.       Город представлял собой печальное зрелище. Запустение и забвение — вот что правило им днём. Ночью по крышам сновал зверь, но город жил, пусть и проклятой, но жизнью; днём же он вымирал, и стук от каблуков сапог Трэвиса гулко катился по мостовой, оставаясь чуть ли не единственным звуком, который напоминал о когда-то людном Бюргенверте.       В конце концов, он добрался до места, где пала лошадь. Он узнал его только потому, что прекрасно ориентировался в районах Бюргенверта, потому что от несчастного животного остались только мелкие кости, раздавленные мощными волчьими лапами. Даже черепа не было видно.       Разбросанные вокруг седельные сумки хоть и пострадали от когтей и зубов, но по большей части остались целыми. Трэвис собрал патроны и порох, наполнил карманы плаща — приятная знакомая тяжесть действовала успокаивающе. Ладана набралось на один полный кожаный кошель, примерно на десяток бутылочек. Лучше, чем ничего.       Всё унести Трэвис бы в текущем состоянии не смог, поэтому остатки он сложил в одну сумку и спрятал между корней растущего неподалеку дуба. При первой же возможности он вернётся сюда. Одну сумку, пустую, он прикрепил к поясу, чтобы набить её сорванной миррой.

***

      Закончив собирать травы, он побрёл к собору. Усталость давала о себе знать, и Трэвис шёл медленно, на сей раз останавливаясь для отдыха чаще. Сердце колотилось в груди, как безумное.       Это наказание за самонадеянность, отрешённо думал Трэвис. Флагеллантство без кнута.       Мысли его всё время возвращались к Лоре. Как бы он не гнал от себя её образ, прекрасное печальное лицо не исчезало, лишь немного тускнело. Зря он всё же оставил её одну. Пусть она и испугалась его поступка, пусть и не доверяла теперь, всё же Трэвису не следовало так делать.       Ты жалеешь не её, а себя, раздался хорошо знакомый голос брата. Не нужно врать, Ти, уж я-то тебя знаю. Как никто знаю.       Трэвис встряхнул головой, отгоняя призраков, и продолжил свой путь. Дорога вела на вершину холма, где и стоял собор. Его шпиль устремлялся в молочно-белое небо, затянутое облаками.       С детства Трэвису казалось, что окрестности собора в любое время дня окутывает плотный туман. Позже он понял, что такое впечатление складывалось из-за высоких кустов снежноягодника и его белоснежных ягод. Основание собора утопало в них, как в вате, а и без того тёмные каменные стены казались ещё темнее и мрачнее.       По мере приближения собор нависал над головой Трэвис; ещё чуть-чуть — и он заслонил бы собою небо. Гладкие мраморные ступени усеивала костяная пыль, в которой ботфорты Трэвиса оставляли чёткие следы. И когда он преодолел последнюю ступень, в его ноздри проник до боли знакомый запах ладана, который пропитал весь собор, от резных элементов шпиля до последнего камня фундамента.       Трэвис не стерпел и обернулся; весь Бюргенверт распростёрся у его ног. Он словно перенёсся назад, в свою молодость, когда точно так же стоял здесь в пепельно-белом одеянии Церкви, с испуганным, но восторженным сердцем и надеждами на новое будущее, где он сам хозяин своей судьбы.       Наивность уничтожил фатум. Он изменился, но собор остался прежним. Город умрёт, но собор будет стоять здесь вечно, баюкаемый снежноягодником или, как его называют в народе, волчьей ягодой.       Трэвис толкнул тяжёлую дверь, втайне надеясь, что та не откроется, но чуда не случилось. В лицо повеяло холодом и ладаном. Собор впустил своего заблудшего сына. Женщины в белом смотрели на человека в чёрном плаще, и в их мудром взгляде не было ни малейшего упрёка. Рыцари гнали волков в вечной охоте.       Они знали, что Трэвис вернётся, и посему ждали его все эти годы.       Медленно прошёл Трэвис вдоль нефа к алтарю, где возжигали мирру в огромной каменной чаше. С каждым шагом ему казалось, что он совершает страшное оскорбление, вернувшись сюда после отречения. Какое право он имел пользоваться чашей? Какое право он имел стоять здесь, где двадцать лет назад решил повернуть жизнь в другое русло? Он не хотел, чтобы его боялись — и он стал карающей дланью Великих, охотником на зверя. Тенью, чернее ночи.       Когда он расстёгивал сумку и высыпал траву, его руки дрожали; несколько стеблей с пушистыми метёлочками упали мимо чаши на плиты собора. Трэвис не стал их поднимать; вместо этого он полил мирру горючим маслом и поджёг, не с первой попытки высекая искру. Пламя взметнулось вверх. Из чаши ударной волной распространился запах смолы.       Трэвис отступил назад, стараясь не дышать. Оранжевые отблески запрыгали по стенам и витражам. От запаха голова снова закружилась, а на лбу выступил холодный пот.       Он вытер лицо и отвернулся, дрожа от сложных обуревающих его чувств. Некоторое время Трэвис смотрел перед собой, не понимая даже, куда смотрит, а потом ноги сами понесли его вперёд.       К изящной кабине тёмно-вишнёвого дерева, чья вершина напоминала шпиль самого собора.       Негнущимися пальцами он приоткрыл дверцу, и та со скрипом повернулась на петлях. На какое-то мгновение Трэвису захотелось закричать, потому что внутри его должно было ожидать что-то страшное и жуткое. Он почти увидел это.       Почти — но не увидел. Внутри было пусто. Узкое сиденье, огарок свечи на крохотной полочке.       Только здесь он чувствовал себя свободным. Неся бремя послушника Хора, проводя кровослужение, службы — только здесь он мог действительно помогать, слушать беды людей, которым необходимо было открыть своё сердце. Они думали, что говорят через его с Великими, но ошибались; поверяя свои грехи Трэвису, они признавались в них самим себе, что сделать было куда тяжелее. И он, как мог, старался облегчить их ношу.       Трэвис вошёл внутрь, сам не зная, зачем. И как он здесь помещался раньше. Сейчас, сев на скамью и затворив дверь, он занимал почти всё свободное место, точно кошмар снова загнал его под землю.       И всё же… здесь не было кошмара. В этом резном деревянном ящике он нашёл редкий покой.       Трэвис поджёг огарок свечи. На фитиле затеплился крохотный огонёк. Вот, теперь всё действительно так, как тогда. Свет горит — значит служитель готов слушать исповедь.       Мирра, должно быть, разгорелась во славу, потому что её запах уже проник даже сюда. Немного горьковатый, как всегда происходило, если жечь её свежей. От интенсивности и насыщенности запаха Трэвиса снова бросило в пот. Он снял шляпу, положил её на пол и уткнулся мокрым лбом в колени, закрыл уши руками в тщетной попытке спрятаться от всего, стать как можно меньше и сбежать от проклятой слабости, которая так глубоко въелась в его тело.       Эвелина оттягивала плечо. Трэвис вдруг подумал, что может закончить свой путь там же, где начал его двадцать лет назад. Одно нажатие — и всё закончится. Стенки исповедальни приглушат немного звук выстрела, но он всё равно вырвется наружу, превратится в громкое эхо, а потом растворится высоко-высоко под сводом собора. Мирра догорит. Запах смолы отпугнёт зверя от поругания тела.       Никто не будет больше его бояться.       Но не успел Трэвис выпрямиться, как в решётчатой стенке открылось крохотное окошко, а стучащий в висках гул крови стих от слов тихого нежного голоса: — Простите меня, отец, ибо я согрешила.