A terra ad terram

      Сперва Трэвису показалось, что он ослышался. В соборе, где всем теперь правила тишина, эти слова звучали громче любого раската грома.       Чуть дыша, он придвинулся ближе к ажурной решётке; деревянное сиденье под ним едва уловимо скрипнуло.       С той стороны не доносилось ни звука. Нужен был ответ с его стороны. Таковы правила.       Трэвис почувствовал, что у него дрожат руки.       Он посмотрел на тонкий узор, отделяющий его от шага в пропасть. Мелкие ячейки, в промежутках — ткань, чтобы он мог слышать вопрошающего, но не видеть его, и сохранить тем самым поверяемые тайны. — Я сложил сан, — попытался возразить он.       Молчание.       Трэвис должен был немедленно прекратить это. У него не имелось ни малейшего права продолжать разговор; как он мог слушать рассказ о грехе, когда сам запятнал свои руки кровью и поселил страх в сердца других? Всё, на что он годен теперь — быть орудием палача, но никаких не судить. — Я…       Он сглотнул застрявшие в горле слова.       Просто выйди отсюда, пронеслось в голове. Встань, открой дверь. Это проще, чем стрелять по ночным теням. — Когда ты исповедовалась в последний раз? — Давно, — тихо отозвалась Лора. — Очень давно, ещё до первого появления зверя.       Мгновение молчания. Трэвису показалось, что он слышит её дыхание. — В чём ты хочешь признаться Великим, дитя? — Я не знаю, с чего начать. Я столько всего сделала… столько непоправимого…       Она снова замолчала. Трэвис не торопил Лору, не по причине долга или такта, а попросту потому что тоже не знал, что сказать. — Наверное, нужно начать с гордыни. Да, я слишком поверила в собственные силы. Решила, что раз у меня есть книги, есть формулы, есть доступ в библиотеки и архивы Бюргенверта, то получится побороть проклятие. Я думала… то есть…       Лора обречённо выдохнула и снова замолчала на какое-то время. — Это была идея Макса, — наконец решилась она. — Он учился алхимии. Когда началась эпидемия, он и другие студенты продолжили опыты, начатые профессорским составом. Опыты, которые раскололи руководство Бюргенверта на две больших фракции.       Об этом Трэвис знал, в том числе по разговорам с Ма. Не все поддерживали опыты с кровью, и даже в самой церкви исцеления шли теологические споры о ритуалах и ереси. — В общем, они работали над лекарством, проводили дни и ночи в лабораториях. Я помогала, но, конечно, не входила в узкий круг посвященных во все секреты. Скорее была лаборантом Макса в нашем убежище над лавкой. Помогала делать вытяжки, собирала нужные ингредиенты. И это я предложила Максу вступить в охотники. Опыты не давали никакого проку, оборотней становилось всё больше. Нужен был контроль. Без привязки к церкви он никогда бы не поднялся высоко, конечно, но брали каждого, кто способен был поднять мушкет.       Казалось, что Лора вернула самообладание. С каждым новым предложением её голос звучал более уверенно, будто она наконец позволила плотине, перекрывавшей бурную реку, подняться и освободить запертые прежде воды. — Мы теряли наших друзей одного за другим… а потом убивали их, когда зверь одерживал верх, и снова смотрели на их смерть. С каждым днём всё меньше и меньше. Все наши друзья и наставники.       Лора перевела дыхание и снова замолчала. На сей раз пауза продлилась дольше. — Итак, гордыня. Мой следующий грех — ложь. Я много лгала. Мы все лгали. Мы притворялись, что помогаем последним выжившим, чтобы убедить в этом самих себя. Мы и были последними выжившими.       Трэвис понимал, о чём она. Каждый охотник проходит через это. Повторяет сотни и сотни раз, что убийство волка совершается во благо. Что труп у твоих ног — зверь, и больше не человек. — Макс был осторожен. Он прекрасно охотился. Может, он не был лучшим, но точно не худшим. И он учил меня всему, что успел узнать на кафедре. И снова моя гордыня играла против меня — мне казалось, что я могу проводить исследования на равных с алхимиками. Ведь всё, что нужно, читать записи и следовать инструкции. А я знаю, о чём рассказывают старые языки.       Он услышал, как Лора сдвинулась ближе — дерево сиденья скрипнуло. — И я убивала, — её воспалённый шёпот раздавался прямо у Трэвиса в ухе. — Мы все боремся со зверем, — осторожно ответил он, хотя уже понял, о чём Лора заговорит дальше. — Нет, я… я убила человека.       Высохший оскал из запертой комнаты. — Я убила охотника. — Продолжай. — Я хочу забыть и боюсь забыть. Боюсь сказать. Если я скажу, то признаюсь себе и отпущу его. Если не скажу, то рано или поздно совершу ещё более тяжкий грех, после которого моя душа будет недостойна упокойной песни Великих. — Ты уже здесь. Поздно отступать. Скажи это. Скажи вслух, как говорила про себя тысячи раз до этого. — Я убила Макса.       Снова скрип дерева. Лора прислонилась щекой к разделяющей их ажурной решётке. — Его укусили. Макс решил, что это хорошая возможность испытывать образцы лекарства на самом себе. Прикосновение к тайному знанию подводит к грани, толкает к безумию. Яды и вытяжки сделали его тело неспособным к охоте и добыче ингредиентов. Постепенно он перестал охотиться и стал работать только в лаборатории. Я выходила и добывала всё, что ему нужно. Однажды он сказал, что вывел новую формулу и что ему нужен новый, очень редкий компонент. — Эмалированные самоцветы, — произнёс Трэвис.       Он сразу вспомнил, как Лора впервые объяснила ему, что такое эти таинственные самоцветы, и как протянула на открытой ладони небольшой зуб, который мог бы быть человеческим, если бы не неестественная острота. Зуб того, кто получил проклятие зверя через укус, но умер до переворота. — Мы без труда заполучили доступ к погребальным архивам, нашли свежие захоронения. И я начала осквернять могилы. Земля на кладбище Бюргенверта изрыта мною вдоль и поперёк. Мертвецам самоцветы не к чему. Но они всё равно смотрели на меня с осуждением, когда я тревожила их покой. Иногда мне снились страшные сны, где я копаю сырую землю, разбрасываю её комья во все стороны, и руки у меня все грязные и пахнут сыростью… И вдруг я уже в огромной комнате. Холодно. Вокруг ничего, кроме старого настенного зеркала с мутным серым стеклом. Я смотрю на своё отражение и вижу остроконечную корону в волосах. Я хочу её рассмотреть подробнее, но она выпускает шипы, словно терновый куст, и они вонзаются в мой лоб, и всё, что я чувствую и вижу — кровь, чёрная проклятая кровь. Я проклята.       Запах горящей мирры просочился и в исповедальню. Трэвису даже показалось, что он заметил синеватые ниточки дыма. — Из экспериментов ничего толком не вышло. Мы смогли лишь замедлить торжество волка, но проклятие развивалось. Под его воздействием Макс изменился. Он стал агрессивным. Сначала просто злился, когда у него не получалось задуманное, а потом кричал на меня. Говорил всякие страшные вещи, произнести которые прежний Макс никогда бы не смог. А потом… потом одной ночью…       Трэвис услышал сдавленный всхлип. — Это был не он, — сказала Лора сквозь сдавленные слёзы... — От моего милого Макса ничего не осталось. Зверь надел на себя его лицо, говорил его голосом… но это был оборотень, волк в человечьей шкуре. Он не слушал меня, не останавливался, когда я умоляла, и не слышал моих криков. И тогда, как только он насытился и отпустил меня, чтобы позабавиться моим унижением ещё больше, я взяла мушкет. — Лора… — Да, — продолжила она с плохо сдерживаемой яростью, — я взяла мушкет и вышибла волчье сердце на стену. А потом взяла бальзамический раствор и ввела его в вены через двенадцать серебряных игл, чтобы проклятие остановилось, и он не смог исцелиться. Я… я хотела похоронить его. Макс был достойным человеком, и он заслуживал успокоения. Он угас, как свеча на ветру, но сопротивлялся зверю до последнего. Но и здесь меня ждала неудача. Моей силы воли не хватило, чтобы попрощаться. И… я заперла его в комнате и закрыла двери. Потому что не могла поверить, что расправилась с Максом своими руками. — Только поэтому? — вырвалось у Трэвиса.       Лора осеклась. — Мертвецу самоцветы ни к чему, — осторожно ответила она. — Но зубы Макса я бы не тронула.       Трэвис не слышал в её голосе прежней уверенности. Возможно, она старалась убедить саму себя в низости подобного деяния… но Лора сама сказала, как редок этот компонент. Мог ли её поступком руководить холодный расчёт?       А мог бы он сам…       Криса не было в тесной комнатушке, но Трэвис не мог исключать, что тот ждёт снаружи и слышит весь разговор до последнего слова.       Нет, нет, сказал он сам себе. Крис мёртв. Он больше тебя не ждёт. — Раствор остановил разложение и превратил тело в высохший остов. Когда придёт время, я смогу похоронить его в кладбищенской земле, будучи уверенной, что не придёт безумец, считающий себя спасителем мира, который захочет отщипнуть от трупа кусочек. — То, что ты не смогла расстаться с ним — это нормально. Но рано или поздно… — Я рассталась, — резко ответила Лора. — Макс умер в ночь, когда зверь перехватил контроль. Я убила зверя и осталась одна. И сказала, что проделанные усилия не будут потрачены впустую, и пусть я всего лишь читаю на мёртвых языках, Макс меня многому научил. Город опустел. Кладбище стало моим вторым домом. Но в какой-то момент нужные мне могилы закончились и пришлось выйти за стены Бюргенверта. Там дышалось легче. Смерть всё ещё шла со мной рука об руку, но стены медленнее смыкались вокруг. И я привыкла к темноте и одиночеству ночной дороги. А потом…       Трэвис вдруг понял, как громко бьётся его сердце — будто обветшалый колокол в пустом зале. — А потом? — А потом я встретила человека. Охотника. Заблудшего сына церкви, несущего страх и забвение зверю. В какой-то момент наши дороги сплелись в одну, и сейчас я понимаю, что судьба распорядилась так не случайно. Но каким бы он ни был…       Вот оно. Каким бы он ни был — он ей не ровня. Она светлая и юная, пусть и безнадёжно погрязшая в паутине проклятия. — ...каким бы он ни был, я гораздо хуже него. Потому что я солгала.       Трэвис прекратил рассматривать морщинки на своих ладонях и настороженно посмотрел на ажурную решётку. — Я солгала ему, — продолжила Лора, — когда он спросил, что случилось прошлой ночью. Я солгала, хотя из его слов поняла, что произошло. То, что заменило Макса, говорило и делало со мной ужасные вещи, и я не хотела рассказывать об этом. Он борется с собственными кошмарами, его путь слишком тернист, и я не хотела делать его ношу ещё более тяжёлой. Но сделала. Не знаю как, но он отдал часть своей жизни в обмен на мою. — Он сделал свой собственный выбор, — пробормотал Трэвис. — Он сам взвалил на себя ношу. — И в том выборе моя вина. Я знаю, что толкнула его на непоправимое. Он продолжает твердить, что просто помог, но это не простая помощь, нет. Это… это жертвенность на границе с безумием. — Ты считаешь его безумным? — Он не безумен. Он заплутал. Потому что я ослепила его. Дала надежду. Он верит, возможно, что я найду лекарство, если буду жить дальше, но я уже и сама в это не верю. Оттого его поступок ещё больше заставляет меня злиться. Злость — это тоже грех. — Позволь ему самому решать. Ты злишься, что не можешь изменить его мнение? — Нет, я злюсь, потому что боюсь, что оно окажется неправильным. — Время покажет. — Но что, если это ошибка? — Не ошибается только тот, кто ничего не делает. — Все мои действия делают только хуже. Я… мне… мне нужен кто-то. — Кто-то? — Что мне делать? Я хочу, чтобы ты сказал мне, что делать. — Я не могу говорить, что делать. Ты сама направляешь свой путь. — Я хочу, чтобы ты сказал мне, как жить дальше. Такие как ты и нужны для этого, вы говорите, что делать. Я не верю в Великих и с точки зрения науки нет в этом смысла, но мне страшно. Просто скажи, что делать. Мне так страшно, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       Её голос сорвался, и Лора снова заплакала.       Он об этом пожалеет. Нет, он не должен. — Вставь на колени. — Что?.. Он определённо об этом пожалеет.       Но в груди вдруг вспыхнуло нестерпимое пламя. — Встань на колени, — повторил Трэвис.       Он медленно поднялся на ноги. Шляпа соскользнула с колен и покатилась в сторону, но Трэвис этого не заметил. Зрение размылось по бокам, и он чувствовал себя входящим в тёмный туннель с ярким пятном света впереди.       Лора выполнила его приказ, и когда Трэвис отдёрнул бархатную занавесь, с акварельных губ сорвался не то вздох, не то всхлип. Лицо в ореоле светлых волос было подобно бледной луне в самую чёрную ночь.       Она была так похожа на печальных женщин с витражей. Такая же внеземная.       В глазах Лоры плескалась страшная смесь эмоций. И страх там был, Трэвис давно научился его различать. Страх переплетался с надеждой.       Ему тоже было очень страшно.       Трэвис медленно опустился на колени перед Лорой, и оказался с нею лицом к лицу. Не прекращая смотреть ей в глаза, он протянул руки, проследил большими пальцами следы слёз на мокрых щеках. — Этот человек любит тебя, Лора, — сказал он, и решимость в его голосе крепла с каждой секундой. — И его любовь безусловна.       Её длинные ресницы дрогнули. — Он отдал за тебя жизнь, не задумываясь, и он сделает это снова, если потребуется. Потому что ты — его искупление.       Взгляд Лоры затягивал хуже любого кошмара. Бездонная чернота зрачков, в которой Трэвис увязал глубже и глубже, почти падал, потому что пол уходил из-под ног. Сердце стучало так громко, что Трэвис едва себя слышал.       И в какой-то момент он оглох окончательно, оглох и ослеп, потому что его рта робко коснулось тёплое дыхание Лоры.