Снисхождение Метиды

love, or the lack thereof — Isaac Dunbar

В восторг от шкатулки Сокджин приходит неописуемый. Они, спасибо папа, оба двинутые по замысловатым вещицам и часовым механизмам — просиживают весь вечер, склонившись над драгоценностью, коллективным разумом добиваются не только починки, но подспудно разбирают шкатулку чуть ли не на молекулы, рассматривая внутренности с дотошностью хирургов. Тэхен оказывается совершенно прав: падение не нанесло серьезного урона, а после тщательной чистки каждой шестеренки и пары легких ударов костяшками по корпусу гребенка встает на место. Чета Ким уважительно поджимает губы, слушая раздавшуюся мелодию, Сокджин даже узнает Шопенов ноктюрн. Они и отцу по фейстайму звонят похвастаться, а потом под его чутким руководством заново разбирают и собирают раритетную вещицу, потому что не только дети двинутые по механизмам. Старший Ким и вовсе всю жизнь часам посвятил, ходит в три голоса тикает — помимо наручных, у него всегда при себе пара штук карманных. Со странностями в этой семье, безусловно, все. Так и выходит, что на ужин у Тэхена исследовательский энтузиазм и смазка для шестеренок. А на завтрак природа расщедривается на такой неистовый ливень, что он опасается, как бы их скромную обитель не смыло волной и не сшибло рухнувшей елью. Ничего подобного им взаправду не грозит, но в резюме Тэхена издавна значится еще и пометка о склонности безудержно драматизировать. Его любовь к дождю крошечная и незначительная, прямо как совесть, а еще он не успел купить зонт — столичную морось всегда стоически сносил, спрятавшись за капюшоном. От этого ливня никакой капюшон не спрячет, так что поначалу Тэхен даже решает, что вот он — тот знаменательный момент, когда он официально начнет проебывать пары, но на сегодня у него сдача теории литературы, к которой он честно готовился, потому что искренне понравилась их профессор. Потратив несколько минут, печально всматриваясь в промозглую наружность за окном, он с монолитно тяжелым вздохом бережно заматывает шкатулку в полотенце, укладывает в рюкзак и накидывает толстовку, уже предвещая то, как превратится в мокрую крысу, сделав два шага от дома. Ладно бы еще колледж поблизости был… хуй там, крути педали. Он и крутит. Вокруг все мокрое и серое, потемневшее и пригибающееся к земле под тяжестью низвергающейся воды, и он сетует, что зря помыл голову, катясь на своем велосипеде (по ощущениям) прямо в Ад. Первые минут десять еще бодрячком, а когда толстовка тяжелеет и начинает мерзко прилипать к коже, задумывается о том, чтобы в следующий раз предпочесть автобус. И ведь неглупым человеком себя считает, но зачем-то пренебрегает возможностью доехать на желтом маршрутном коне, отдав предпочтение коню поменьше, открытому и двухколесному. Ладно, на самом деле самокритики ему не занимать: когда начинают подрагивать намокшие руки, он вслух признает, что явно отличается неприхотливостью изгибов извилин в башке, раз вообще не подумал об автобусе. Пахнет сыростью, хвоей и мокрым асфальтом, а доселе красочные ландшафты Ист-Поинта выцветают до позорной блеклости с впечатляющей скоростью. Тэхен злится и неустанно бормочет под нос ругательства, а до колледжа еще переть и переть. Дорога круто ползет в гору, по дороге круто карабкается велосипед. И одни белки свидетели: Тэхен чуть в лужу не шлепается, когда рядом шумно тормозит блестящий черный крузак с внушительным открытым багажником. Идея рухнуть наземь и прикинуться ветошью становится актуальной, когда тонированное стекло бесшумно опускается, являя миру последнего человека, которого Тэхен хотел бы сейчас увидеть. — Ты почему без зонта? — хмурит брови Чонгук, в то время как тот машинально продолжает движение, и машине приходится на минимальной скорости следовать параллельно ему. — Потому что еще не отрастил третью руку, чтобы держать его во время езды, — фыркает Тэхен, осторожно покосившись на него и тут же отводя глаза. Минули столетия с момента, когда Аид умыкнул Персефону и натворил непотребств, и прогресс вынудил его сменить золотую колесницу на громадную черную тойоту. Кто бы мог подумать? Показушник. А деньжищи тогда откуда? — Садись в машину. Тэхен фыркает снова. Еще чего! Он не может позволить себе сесть в машину к человеку, о котором доподлинно известно, что тот с какого-то перепугу положил на Тэхена глаз в средней школе. А Тэхен его отшил. Что бы ни говорил Сокджин о степени морального разложения брата, а рудименты совести у младшего еще имелись. Или то, что ей притворялось. И чем бы ни было, оно окрашивает его щеки в розовый и вынуждает решительно отказать: — Мы на воде экономим. Не видишь, душ принимаю? — он показательно отплевывается от воды, попавшей в рот, и смаргивает дождь с ресниц. Самое смешное, что они все еще едут параллельно друг другу. — Садись, — с нажимом повторяет Чонгук, но Тэхена так просто не проймешь. — Я в прошлой жизни жабой был, до сих пор влажность люблю. — Я тебя сейчас сам посажу. Тэхен вскидывается, потому что положительно невозможно терпеть, когда влажность ему обеспечивают в совершенно не тех местах подобным тоном и взглядами. — Угрожаешь? — выгибает он бровь, вновь скашивая глаза в сторону Чонгука, который весь диалог глаз с него не сводит. — Заигрываю, — отвечает без промедления и всякой неловкости, — Из опасного только то, что тебе может понравиться. — Ты всегда таким наглым был? — возмущается вполне искренне, припомнив школьного Чонгука, который не отличался ни внешностью, ни бойкостью. Упорства только уже тогда было не отнять. — Садишься? — А, чтоб тебя. Ну а хуле выпендриваться, рассуждает Тэхен, в конце-то концов. По правде говоря, еще десяток метров под одиозным ливнем, и его смоет куда-то в канализацию, — где ему и место, в самом деле, но рано пока. Чонгук проворно выскакивает из машины и помогает устроить велосипед с комфортом в своем внушительном багажнике, а когда они оба усаживаются в салон, Тэхен не может пренебречь тем, в какие эффектные волны превращаются его черные волосы, слегка завившись от влаги. Он себя быстро одергивает, но с отчаянием признает: Чонгуку даже не нужно стараться, чтобы обеспечить ему влажность во всех смыслах. Одно его существование уже в достаточной мере выбивает из колеи. А все утята в колледже превращаются в таких лебедей? Тэхен почти завидует, он по-прежнему завис на стадии развития птенца. — Ненавижу, когда лишают права выбора, — ворчит он скорее для проформы — в основном потому, что все еще злится на ебучий ливень и тот факт, что не знает, как себя с Чонгуком вести. — Я даю тебе право выбрать, какой чай куплю по дороге, — тот и бровью не ведет, только улыбается краешком губ. — Не понял. Нахуя чай? — Согреться, — небрежно пожимает плечами, — Ты продрог. А после делает то, что должно возбраняться на законодательном уровне, а для закрепления — Конвенцией о правах человека. Он вжикает молнией своей зип-худи, и та спадает с плеч, оголяя устланную рисунками медовую кожу. Строго говоря, запретить бы ему раздеваться на людях. Во избежание. — Твоя толстовка вся насквозь, — произносит он, протягивая кофту Тэхену, — Накинь. Такой тон не терпит возражений, пусть в нем нет ни толики угрозы и принуждения. Тэхена этот тон не иначе как в транс вводит, потому что он послушно стягивает свою промокшую одежду через голову, оставаясь в футболке, и накидывает подношение. Подношение теплое, слабо пахнет парфюмом и порошком для стирки, сильно — Чонгуком, и это блять просто табу, запрет, двойная сплошная. Если бы не свидетели, Тэхен бы уткнулся в нее носом и отказался когда-либо снимать. Чонгук действует на него магическим образом, возводя в абсолют смущение напополам с возбуждением. — Малиновый или с клубникой, — произносит он, тяжело сглотнув. — Принято, — отвечает тот, трогаясь с места и, — о, боги, — ограничьте людям с татуировками выдачу водительских прав, эти рисунки выглядят слишком хорошо, выставленными напоказ в позиции с руками на руле. Чонгук действительно покупает Тэхену малиновый чай в ближайшем придорожном кафе, пока тот тихо сходит с ума, напряженно глядя на его длинные и совершенно непотребные пальцы. При взгляде на эти пальцы последние приличные мысли делают ручкой и ускользают в неизвестном направлении, и все, что ему остается — нервно мечтать о том, чтобы закурить. Хотя чего мечтать, решает он. Пусть кудесник Чонгук еще одним чудом его обеспечит. — Могу покурить? — он выуживает из рюкзака электронку. Чонгук косится своими невозможными глазами-воронками и опускает стекло с его стороны. Тэхен выдыхает в окно дым, нахмурившись. — Разрешил, но рожу сделал недовольную, — рассуждает он вслух, верно считав чужое молчание. Снова короткий взгляд исподволь — и тут же на дорогу. — Они перебивают твой запах. — И как это понимать? Чонгук пожимает плечами. Он пиздец странный. Ясности нет ни между ними, ни на дороге: ливень безжалостно лупит по лобовому стеклу, по нему стекает если не реками, то ручьями, даже дворники натужно поскрипывают, налаживая видимость. В открытое окно залетают капли, запах и шуршание дождя, но в сухом тепле салона Тэхену они не страшны. Страшен ему только Чонгук, который умудряется не прибегая к словам поставить его в неловкое положение. Решительно невозможно оставаться хладнокровным, когда так тебя откровенно жрут глазами. Сначала Тэхен думает — кажется. Ну с кем не бывает? Но после чая с малиной Чонгук притормаживает и собственноручно застегивает на Тэхене молнию кофты — сомнения капитулируют перед его напором. Напряженно затягиваясь и выдыхая подслащенный дым со вкусом мармеладных мишек, Тэхен мысленно умоляет Чонгука остановиться. Что ему стоит не пытаться обесчестить взглядом? Тэхен несъедобный. Он зашуганный и сексуально неудовлетворенный, а это гремучая смесь. Из нее рождаются маньяки, айтишники и фикрайтеры. Когда становится невыносимо это терпеть, он подает голос — и тот звучит придушенно, будто Тэхена заставляют: — Где в городе хорошие магазины спортивные? Нормальный же вопрос. Без подвоха. Нейтральная тема, с которой вряд ли удастся соскочить на скользкую дорожку намеков размытых как зрение Тэхена без линз. — А что купить хочешь? — Мяч баскетбольный. Кольцо у дома есть, мяча нет. Воодушевление, которое короткой вспышкой освещает лицо Чонгука, Тэхена пугает до усрачки. — Давай принесу, — говорит тот, — С меня мяч, с тебя игра. Тэхен мгновенно покрывается алыми пятнами, пусть ему и не брачные игры предлагают. Вроде. А есть ли в самом деле разница, по мячу с Чонгуком лупить или осваивать горизонтальные поверхности? — А ты типа спортсмен? — давит он, хотя даже с его зрением сложно не заметить впечатляющие мышцы, которыми Чонгук не стесняется красоваться. Очертания груди и пресса под футболкой в облипку так вообще могут кого неосторожного с ума свести. Страшно, очень страшно. Как говорится, «мы не знаем, что это такое, а если бы мы знали…» — Так, любитель. Тэхен надеется, что на его лице не написано желание отлюбить. Хотя, говоря откровенно, он уже вообще ни на что не надеется. Он просто плывет по течению, — едет в чужой дорогой тачке, — и то ли предвкушает, то ли боится, что его склонят к непотребствам. Справедливости ради, о Чонгуке ему положительно ничего дельного не известно. В школе заинтересован не был, а в колледже они, технически, всего день знакомы. Чонгук вырос, стал привлекательным — даже слишком, наловчился вон взглядами разбрасываться такими, что в жар бросает. А чем живет, кого любит — черт его разберешь. Тэхен не уверен, хочет ли он узнавать. А зачем? Если повезет, то он выйдет из тачки и больше с Чонгуком не встретится — по крайней мере по своей воле. И все же перспектива поиграть в баскетбол на заднем дворе, не привлекая собственных скудных инвестиций, кажется ему привлекательной. Он решает дать этой авантюре шанс. — Приезжай завтра вечером, если солнце выйдет, — произносит непринужденно, прощупывая почву, хотя пальцы покалывает от желания пощупать причину внутреннего напряжения. Вместо ответа Чонгук выуживает телефон и, почти не глядя, заходит в мессенджер. Пальцы быстро скользят по экрану, и вот уже Тэхен слышит, как он говорит в аудио: — Юнги, разгони тучи над городом на завтрашний вечер. По-братски. С красноречивым «треньк» аудио улетает вышеупомянутому адресату, пока Тэхен таращится на Чонгука во все глаза. Тот смотрит на дорогу, но чужие эмоции замечает — усмехается. А Юнги в Ист-Поинте — что-то вроде местной достопримечательности? Обратись за помощью, получи целое шоу. Ответственный за зрелищность и неадекват. Экран вспыхивает входящим сообщением, и Чонгук без задней мысли проигрывает пришедшее аудио на полную громкость. Юнги негодует из динамиков: — Братан, я тебе фея погоды нахуй? — но после кратковременной паузы выдает, — Будешь должен. Заебался сам мышей ловить. — Чудненько, — бормочет Чонгук себе под нос, откладывая телефон на приборную панель под ошалевшим взглядом Тэхена. — А мыши-то ему нахуя? — вот и все, на что его хватает. — Сам спрашивать боюсь. Надеюсь, он их не жрет. — Поправочка: надеюсь, он хотя бы готовит их перед употреблением. С Юнги станется, думает он, а потом с удивлением замечает, что звук, которым наполняется салон, является ничем иным, как их дружным смехом. Проржавшись, вдруг доходит: короткое обсуждение закидонов Юнги снимает львиную долю напряжения, и они принимаются самозабвенно перекидываться шутками о своем общем знакомом, не преминув проехаться по диковинным пристрастиям и манере поведения. Чонгук тоже шутит, но делает это как-то тепло — как о старом припизднутом друге, хотя, что уж там, таковым Юнги для него и является. Мимоходом Тэхен узнает, что Юнги и правда занял место бабки, обосновавшись в Ист-Поинте после ее смерти. Позиционирует себя как колдун, ворожбой занимается, учится параллельно на филологии и ветеринарных курсах — хуй проссышь, зачем. А Чонгук и сам изначально отсюда — семья живет поколениями, а попытка перебраться в столицу была и вовсе обыкновенным подростковым бунтом, который ярко разгорелся и, что свойственно пожарам подобного рода, стремительно истлел. И вот Чонгук здесь — в кругу семьи и уезжать не планирует. — Наше место тут, со своими, — только и роняет. Тэхен ему тоже немного о семье рассказывает, сам от себя не ожидая. Про лавку часовщика, в которой проводит большую часть жизни отец, про маму, уехавшую за границу после развода, про беременную мачеху и даже про Сокджина — про последнего больше всего из особенной любви. Совсем чуть-чуть делится мыслями о новом доме — в основном жалуется на холод собачий, который в такую погоду вымораживает до костей, а у Тэхена от промозглой погоды так вообще как у деда ломит кости. За развернувшейся беседой он не сразу замечает, что они причаливают к колледжу, а ливень к тому времени точно сжаливается и ослабевает до мелкого дождика. Немного молитв — и обратится, быть может, моросью. — Обалдеть мы быстро доехали, — восторгается Тэхен, расстегивая чужую худи и отдавая обратно. Чонгук противится, но в этом Тэхен непреклонен — приходится забрать, — На велике полчаса минимум уходит. Чонгук улыбается и толкает пирсинг в губе языком, словно призадумывается. Эта привычка скоро заставит Тэхена взвыть, ей-богу. — В следующий раз медленней поеду. Во сколько заканчиваешь? А вот это уже криминал. Пахнет жареным, и Тэхен опасается, что отжарят и сожрут, скорее всего, именно его. — Да я сам. Не буду злоупотреблять. — Мне не сложно. Соседское дружелюбие. Чонгук произносит это с ангельской улыбкой, чтобы наверняка отпали все вопросы… или назрели новые. Прочесть его задача настолько же легкая, насколько перевестись на филологию в середине второго курса, не зная основного языка. Уже, в принципе, ясно — Тэхен по трудностям тащится. — Да я все равно потом к Юнги поеду, тебе не по пути же? — Тэхен, не отказывайся. Лучше со мной на машине, чем потом в постели с температурой. Тэхен бы поспорил. Тут смотря, что именно повышает градус. А в постели — тоже с Чонгуком? Он встряхивает головой, отгоняя назойливые мысли. — А ты не маньяк случаем? В криминальных хрониках вот так детей и заманивают — ищи-свищи потом. Смех Чонгука рассыпается в воздухе залпом низких бархатных нот, но Тэхену вот не смешно. Ему жарко, и неловко, и влажно. Он снова надевает свою толстовку. — Я не без грехов, но похищение — не моя статья. А какая твоя статья, черноглазый? Блуд и растление? Взгляд красноречивый донельзя, пусть Тэхен и не мастак считывать. Эротово порождение тьмы. Посыл Чонгука слишком очевиден, и ежу понятно — не просто так взялись проявления заботы эти. Тэхен, может, и колючий, но от ежа эволюционировал успешно. Мимоходом вспоминается видение, которое снизошло на него вчера на ярмарке, и это заставляет его мгновенно вспыхнуть и трижды усомниться в успехе мероприятия. Поразмыслив, он сурово сдвигает брови и складывает руки на груди для острастки, но идет на попятную: — Ладно, еще одна поездка на аидовой колеснице меня вряд ли убьет. — Колеснице? — непонимающе улыбается Чонгук. — Это так, о своем. В три я заканчиваю. — Вот и славно. Выбираясь из машины, Тэхен чувствует себя нерадивым туристом, карабкающимся на вулкан. Вот вроде достопримечательность местная, а ебанет же в любой момент. Снесет ему башку, и никакой Юнги не наколдует. С последним Тэхен решает потолковать в обязательном порядке — об их общем по-соседски дружелюбном знакомом. Он торопится скрыться в колледже, спиной чувствуя выразительный взгляд, которым Чонгук награждает его напоследок. Тэхен гадает: что осталось в этом безусловно привлекательном и харизматичном парне от ребенка, который таскался за ним в средней школе? Главное, чтобы не пресловутая влюбленность, которой он шугался как огня по сей день.

***

Странное дело, но Тэхен, знаменитый бараньей упертостью, сдает позиции и позволяет Чонгуку забрать его после занятий и отвезти к пресловутому «Меньшему злу», обитатель которого, судя по ощущениям, успешно кошмарит весь город. Неизвестно, каким образом Юнги от Ист-Поинта еще камня на камне не оставил — с его-то размахом экспериментов. Под аккомпанемент дождя они снова общаются как нормальные люди (пусть Тэхен нормальным притворяется чисто из вежливости) и все же договариваются о встрече за баскетболом. С опаской Тэхен наблюдает за тем, как смурные тучи над городом постепенно рассеиваются, пропуская ленивые солнечные лучи, и даже успевает запечатлеть на камеру радугу. Он искренне уповает на то, что никакие «магические приблуды» Юнги не имеют к этому отношения. Иначе контактировать с ним становится все чудесатее и чудесатее. Так или иначе, Чонгук высаживает его на безлюдной улице перед стеклянной витриной чайной лавки. По крайней мере, «Меньшее зло» на первый взгляд представляется именно таковым, демонстрируя сквозь затемненное стекло полки с баночками и травками. К огромному облегчению Тэхена, сославшись на дела, Чонгук уезжает и не настаивает на том, чтобы подкинуть еще и домой — и то благо. Тэхен-то в его присутствии едва выдохнуть может — грудную клетку как тисками. Это возмутительно. Чонгук не может просто вырасти в красавчика и одним этим заставить Тэхена млеть. Ибо млеть ему не пристало, ровно как и надумывать, чем он активно занимается. Уж точно не с его увечьями засматриваться на местного секс-символа и страдать в его присутствии обостренной тахикардией. Однажды укушен — дважды робеет. Чонгук, небось, и не догадывается, какое воздействие оказывает на людей. Глядя на него, даже гетеросексуал задумается, все ли делает правильно. Куда уж Тэхену… Стоит пересечь порог лавки, и в нос ударяет насыщенный запах мяты, цитрусов, ежевики. Тэхен улавливает и цветочную сладость с примесью вишни, и какофония ароматов по первости сбивает с толку — он замирает и делает медленный глубокий вдох. Боги богов, как здесь хорошо. Помещение небольшое, а заставленные шкафами стены и вовсе создают ощущение, что забрался в спичечный коробок, куда упрятали светлячка. Приглушенный свет ламп создает атмосферу уединенности и отрешенности от остального мира, и серая промозглая наружность лавке нипочем — здесь царит осенний уют и легкий флер тоски по солнечным лучам. Тэхен замечает и пару столов, за которыми посетители, судя по всему, могут провести время и выпить чая или отвара какого, а потом решительным шагом направляется к стойке с кассой. Его встречает позолоченный звоночек, по которому нужно ударить ладонью — прямо как в сериалах. Он нажимает на него, прислушиваясь к мелодичному звону, и пока ждет появления хоть кого-нибудь, пытливо разглядывает массивный шкаф за стойкой. Полки ломятся от нагромождения баночек-скляночек, мешочков и оплывших свечей. Тэхен приглядывается к содержимому одной из банок и с недоумением признает в нем высохших мух. Чем же занималась бабка Юнги в самом деле, царство ей небесное? А чем теперь занимается Юнги? Судя по мышиному хвосту, который кокетливо торчит из одного мешочка, вряд ли приемлемыми вещами. Хорошо, если законными. Какие он там травки сушит?.. Искомое розоволосое чучело вскоре являет себя миру, откликнувшись на звон. — Вот это скорость, Мэлло! Не думал, что так быстро разберешься. — Что нужно сделать, чтобы ты хоть раз обратился по имени? — набросив скучающий вид, Тэхен складывает руки на груди и скептически осматривает прикид Юнги, который при всем уважении похож то ли на конфетный фантик, то ли на стрекозу. Много стекла и разноцветных камешков, вырвиглазного цвета бесформенные штаны и, мать его, мантия. Натурально мантия, скрепленная под подбородком массивной брошью с рубином, спускается до пят, делая обладателя похожим еще и на кокон. Только вряд ли оттуда когда-то вылупится бабочка. Тэхен склонялся к навозному жуку. — В чем смысл жить одним именем? Скукотища, — философски замечает Юнги, прокручивая в пальцах прядь волос, — Чаю? Или, может, чего поинтересней? — Держи, — порывшись в рюкзаке, Тэхен бережно выуживает ком из полотенца и с трепетом разворачивает. Начищенная шкатулка блестит в свете лампы, и у него буквально душа воет, когда водружает ее на стойку и медленно расцепляет пальцы. Не хочется с раритетом расставаться, решительно не хочется. Юнги варварски резвым движением прокручивает рычажок и откидывает крышку. Вуа-ля! Первые ноты ноктюрна наполняют лавку, оседая в тэхеновом сердце гирями. Век бы слушал да смотрел, как переливчатый цилиндр крутится, извлекая музыку из ничего. — Дружище, снимаю шляпу. Жму руки. Падаю ниц, — произносит Юнги, когда музыка обрывается, и что-то в его взгляде подсказывает Тэхену, что он успешно заручился пиететом местного стихийного бедствия, — Даже не думал, что починишь. — Брат помог, он у меня нихуево разбирается, — пожимает Тэхен плечами, а Юнги качает головой. Он не спешит сграбастать шкатулку, скорее, наоборот, еще раз оглядывает ее оценивающе, искоса смотрит на Тэхена и обратно, а потом вдруг пододвигает к нему. — Дарю. У того натурально челюсть отваливается. Он сводит брови и протестует: — Ебанулся? Это «Белая слава», такими не разбрасываются. Ты сам говорил — фамильная. Юнги задумчиво чешет затылок и хмыкает: — Я за вещи не держусь. Бьют — беги, дают — бери. И тоже беги, пока не передумали. Растерянно хлопнув ресницами, Тэхен облокачивается на стойку, нависая над ним с высоты своего внушительного роста. — В чем подвох? — Да ни в чем, — разводит руками, а после снова принимается крутить в пальцах бусины в волосах, — Братан здраво рассудил, мол, пусть хранится у того, кто реально может ее оценить. Слова встают поперек горла, и все предшествующие терзания Тэхена по поводу и без снова обрушиваются на него — с удвоенной силой. — Так это Чонгук придумал? Подтверждая его догадку, Юнги передергивает плечами и тянет, все еще рассматривая полированную крышку шкатулки. — Ну да, мне-то реально плевать, у кого она будет пылиться. — Блять, — пораженно шепчет Тэхен и машинально тянет себя за волосы, чтобы отрезвить, — Блять, блять, блять. Если завтра, приехав поиграть в баскетбол, Чонгук зашибет его мячом насмерть, Тэхен примет эту участь с достоинством. Да что уж там — он будет ждать ее с нетерпением. У него сердце заходится и от мысли, что драгоценная шкатулка и правда останется с ним, и от откровенности намерений Чонгука. — Мы можем поговорить? — он хватает Юнги за запястье, в ответ на что тот смеряет его уничтожительным взглядом и мягко убирает чужие грабли. — Дружище, — смотрит как на ребенка нерадивого, — Одного шрама недостаточно, чтобы косить под Какаши. Он смышленей был — открываешь рот и сразу палишься. — У меня на тебя скоро оскорбления закончатся, — Тэхен поджимает губы. — Давай по старинке: припизднутый… — У оскорблений тоже есть срок годности, фея-переросток. Ну так что? Фыркнув, Юнги смотрит на него с откровенным весельем в глазах. — Мы уже говорим, вот я о чем. Только предмет дискуссии пока не выкупаю. Уходит пара мгновений на то, чтобы набраться смелости и вывалить перед ним свои опасения, но тон у Тэхена выходит на удивление ровный и не обремененный тревогой: — Братан меня твой беспокоит немного. — Это классика, — отмахивается Юнги, — Он таким образом полгорода беспокоит. Мышцы, пирсинг, харизма какая-никакая… понимаю тебя даже с высоты своих специфических вкусов. — Да не в этом смысле, блять! — вскидывается Тэхен, мгновенно пунцовея. Не хватало еще, чтобы эта фея недоделанная неправильно его поняла и потом еще предмету обсуждения доложила. Друзья все-таки, — Мне просто показалось, что он все еще… блять, ну как это. Дружелюбный слишком. Улыбка на лице Юнги расплывается совершенно паскудная. Такая не просто режет, такая бьет наотмашь. — Вот правильно говорят: сколько волка не корми, он все на школьного краша смотрит. Я хуй знает, что тебе посоветовать, если честно. Он тебя достает? — …Нет. — А в чем проблема? — Да я не ебу! — Тэхен несдержанно всплескивает руками, чуть не сшибив со стойки шкатулку, тут же бросается ее поправлять и обеспокоенно осматривает, прежде, чем продолжить, — Не понимаю просто, откуда внимание и к чему оно ведет. — А спросить? — Я тебя спрашиваю, — тон Тэхена делается угрожающим и в то же время отчаянным. — Охуительно, — настает очередь Юнги картинно махать руками, — А Чонгука спросить? — Я на ебанутого похож? — Тебе честно ответить? Они пару секунд сверлят друг друга контрастно-прицельными взглядами, вкладывая каждый свое. Посыл Юнги прозаичен и уже был не единожды высказан, а послание Тэхена зашифровано, потому что он сам в душе не ебет, что конкретно его так мучает. — Я не могу так в лоб спросить, — сдается, опуская плечи, — Это как предъявлять обвинение в убийстве, полагаясь на интуицию. — Чонгук же не убил никого? — свою непробиваемость Юнги оттачивал годами. — Мои нервные клетки, — сокрушается Тэхен в ответ. — А кому на них не похуй, будем реалистами. Ладно. Не могу я тебе конкретики никакой дать, — неожиданным становится то, как Юнги вдруг прячет глаза и принимается бесцельно возить пальцем по поверхности стойки, избегая смотреть на хмурого Тэхена, — Меня попросили ебало завалить по этому поводу, и я в кои-то веки готов это сделать… Ну че ты вылупился так? — все-таки поворачивается в его сторону и резонирует возмущением, — Чонгук у нас самый адекватный на селе, херни творить не станет, уж мне-то поверь. — Я в Ист-Поинте всего-ничего, но уже уяснил, что за всю херню в ответе обычно ты. — В корень зришь, королева Цинтры. — ухмылка возвращается на законное место на его нагловатом лице, — Давай-ка я тебе травок заварю, у меня отвар ого-го какой есть, как раз для дел сердечных… Он ныряет под стойку и принимается копошиться там с энтузиазмом землеройки в канаве, стуча банками и шурша пакетиками. В конце концов лохматая ядерно-розовая башка вновь выскакивает, как черт из табакерки, вынудив Тэхена отшатнуться, и травник-разгильдяй с незаконно хитрющим видом указывает на него рукой с зажатой в ней коробочкой. — Нашел! Ну что, по стаканчику? — У меня от твоего отвара третья нога не вылезет? — Тэхен взирает на него такими круглыми глазами, будто по приказу Юнги только что звезды с неба посыпались. — Поменьше скептицизма — и не вылезет, — хмыкает тот и открывает перед Тэхеном дверцу, отделяющую зал от пространства для персонала, — Я спец по этой части, недовольных не было. Ну так конечно, устало решает Тэхен. Если не пережили — то и к недовольным не причислишь. А ведь если Юнги будет учиться в половину так хорошо, как зубы заговаривает, цены ему среди профессоров не будет. Упрямая решимость внутри него растет в геометрической прогрессии, ведь даже разговор с Юнги ничего в понимании мотивов Чонгука ему не приносит, скорее, даже больше путает. Всплески заботы, школьные притязания, просьба завалить ебало для Юнги, у которого к молчанию аллергия на клеточном уровне… Потихоньку, но вполне явно Тэхен начинает сходить с ума в первый же месяц после переезда. Он все еще слегка опасается того, насколько вредоносными могут быть отвары местной пародии на волшебника, но отчаяние диктует свое. Тэхен следует за Юнги в глубь лавки — прямо за таинственную фиолетовую штору, перегородившую вход, а сам все загоняется. А что, было бы проще, относись к нему Чонгук как к дерьму на своей подошве? Тэхен понуро вздыхает — да. Ссоры, драки и дебош — дело знакомое. А вот интерес, как с ним-то быть? Он не имел ответа на этот вопрос, а оттого зверел все сильнее.