Снисхождение Метиды

Нервы — Ты бы о****а

В Ист-Поинте происходит множество странных вещей. Взять хотя бы тот самый лавандовый лимонад, которым город славится на всю округу. Попробовал — и гадость ведь приторная, чуть ли не сахар на зубах крошится. Морщишься, но допиваешь до конца, похрустывая льдом со дна стакана. А потом опять покупаешь, хотя вроде и не планировал. Или вот еще. Банданы всегда были исключительно тэхеновой монополией, он не больше пары человек в этом городе видел с похожим аксессуаром. А после злополучной Хэллоуинской вечеринки люди с цветными повязками наводнили колледж, и ведь улыбаются ему, приветствуют. Тэхен не законодатель моды, он в принципе понятия не имел, что после той тусовки к нему народ потянется. Он был пьян и вышел из своей зоны комфорта, но это единоразовая акция. С ним теперь правда здороваются многие, хотя он едва ли помнит, с кем общался на вечеринке. Его, может, по дефолту начали с Юнги ассоциировать? Вот уж кто действительно задал жару. Так или иначе, Тэхен нервно замечает и банданы, и повышенный интерес к своей персоне. Поначалу пугается — в обычной жизни он не носит хэллоуинского костюма, а значит, чувствует себя беззащитным под прицелом чужого внимания. Но среди десятка приветливых взглядов напарывается всего на пару-тройку неприязненных. Он с трудом вспоминает, как участвовал в каких-то пьяных командных играх, когда девчонки — возжелавшие игр брачных — начинают активно зазывать его то в исторический клуб, то в театральный кружок и прочие занимательные вещи, иметь с которыми дело Тэхен напрочь отказывается. Они даже Юнги подбивают его уговаривать — вот уж где чувствуется вкус предательства. Но в целом… как будто даже лучше все стало после Хэллоуина. Ну, если не считать того факта, что теперь Тэхен от Чонгука самую малость ныкается. Тугодум он, вот что. Времени на осмысление происходящего ему требуется чуточку больше, так что берет тайм-аут. Чонгук по-прежнему подвозит Тэхена в колледж, но тот сбегает при любой представившейся возможности — этим их общение и ограничивается. Он искренне не хочет Чонгука динамить, особенно с учетом того, что ничего плохого тот не сделал — только хорошее. Слишком, слишком много хорошего. В том и кроется корень зла. Не считает Тэхен себя достойным такого отношения. Он в очередной раз оказывается в «Меньшем зле», потому что даже несмотря на постоянные подначки, Юнги — единственный во всем чертовом городе, кому он почему-то доверяет и может гипотетически всплакнуть в жилетку. Чимин тоже частенько заглядывает, — динамика их с Юнги отношений поразит воображение даже самого заядлого любителя ломанных линий, — но именно сегодня не появляется — работа. На его плечах лежит ответственность за приемлемый внешний вид всех собак города. Примостившись за стойкой рядом с кассой, Тэхен доверяет Юнги намешать себе в чашке пахучий отвар, аромат которого целенаправленно вытесняет из помещения промозглость поздней осени. Пасмурно сегодня — морось накрапывает, облетающие листья сбиваются в подгнивающие кучи у бордюров, в воздухе ощущается приближение первых заморозков. Тэхен заранее знает, что будет скучать по октябрю, который разлил по Ист-Поинту рыжую краску, умудрялся держать в тисках солнце и запах тепла. Улицы еще красовались остатками украшений после праздника, так что, пока есть возможность, он любуется тыковками на заборах и в почти неадекватных количествах потребляет тематические кофейные напитки. Отпускать осень даже как-то грустно. Ходишь вроде, на деревья пялишься, все вокруг насыщенное, будто контрастность вывернули, вдохновляешься, а потом не успеваешь оглянуться — деревья корежит совсем голые и черные, а в носу щиплет от мороза. Так что подкравшийся ноябрь Тэхен не жалует. — Ну и рожа у тебя, Аль Капоне, — даже Юнги замечает, — Страдальческая, я имею в виду. Хочешь, на сырниках тебе погадаю? В холодильнике остались еще. Тэхен отрывается от разглядывания напитка в своей чашке. — Что, прости? — Кофе заканчивается, чай не уважаю — хуй добьешься четкой картинки. А сырники считываются как карты таро, не прикопаешься. Закусив губу, Тэхен смотрит на него так выразительно, словно сомневается, что Юнги — ведьма, а не ебанат. — Спасибо, откажусь. У меня и без потустороннего вмешательства есть над чем думать. Юнги на мгновение отрывается от своего занятия и отвечает понимающей усмешкой. Последний час он потратил на то, чтобы рассортировать по лепесткам высушенные цветы и корешки, которые разложил прямо на стойке и нависал над ними, угрожающе вооружившись щипцами. Сколько Тэхен за ним не наблюдает, все еще не вычислил принцип, по которому колдун производит отбор пригодных к использованию составляющих. А взглядом он их препарирует так, будто разберет не на запчасти, а на атомы. — Опять братана динамишь? Тэхен морщится — формулировка ему решительно не нравится. Не динамит он. Берет тайм-аут, что непонятного? — Пытаюсь понять, чего мне хочется, а чего нет. Ну, вернее, хочется мне как раз-таки твоего братана, но вот насколько мне можно его хотеть, уже вызывает вопросы, — вздыхает он и тут же прячется за чашкой, потому что взглядом его Юнги награждает эффектным. Как будто направит сейчас из-под стойки зияющее дуло пистолета и начнет мозги вправлять. Или разберет на атомы вместо цветочков. — Понимаешь, он мне ящик абрикосов притащил, когда я просто о них заикнулся, — добавляет, когда предыдущая реплика не доносит до собеседника мысли, которая Тэхена третирует, — И это если не брать во внимание всякие мелочи, а их, поверь мне, дохуя и больше. — Окучивает, — смеется тот, покачав головой, и опускает свои устрашающие щипцы на стол, — Ну а что ты, гордый слишком, чтобы принять ухаживания? Братан просто впечатлить тебя пытается. Принято у них так. Не будет Тэхен даже спрашивать, о каких «них» идет речь. Вряд ли где-то поблизости проживает целый выводок одинаковых Чонгуков, у которых испокон веков выведен собственный кодекс завоевания потенциальной пассии. — В этом и проблема, — вздыхает он, — Не меня нужно впечатлять. Не Аль Капоне, Цириллу или Шото Тодороки. Чонгуку достаточно по сторонам посмотреть, чтобы заметить, как много классных людей на него заглядывается. И не пялься на меня так, я по глазам плохо читаю. Юнги и правда во время его тирады поворачивается с таким опешившим взглядом, будто Тэхен заявил, что употребляет младенцев на завтрак, ходит по воде и держит собственного брата в заложниках. — Ну, шрам Цириллы не гарантировал ей одинокую старость, — произносит он после паузы и пожимает плечами, — Я бы мог начать расписывать тебе, как сильно ты заблуждаешься, какой братан заботливый, пиздатый и прочее, но даже не стану пытаться. — Потому что он запретил тебе вмешиваться? Да-да, тот самый запрет, который Юнги нарушает с завидным постоянством и чудом избегает кары от своего братана. — Потому что ты и так все понимаешь. А еще боишься. — Не то чтобы именно боюсь… — Поправочка. А еще ты страшно в себе не уверен, — в ответ на это Тэхен сглатывает и отводит глаза, пойманный с поличным. Заметив, как он замешкался, Юнги смягчается, — Попробуй, знаешь, просто плыть по течению и оградиться от всей той чепухи, которой ты голову забил. Вот увидишь, Клауд Девять, жить сразу приятней становится. И ведь как привлекательно это звучит. Но люди-то что подумают? Нет ничего хуже, чем оглядываться на шепотки за спиной, мол, а не мог первый парень на деревне выбрать кого получше уродца со шрамом? Тэхен знает, какой разрушительной силой обладают слухи. Со времен школы он до сих пор помнит каждое брошенное слово и каждый тычок, и не хочет подвергать подобному кого-то еще, особенно, если этот «кто-то» уже ему дорог. Тэхен думает над словами Юнги еще целый вечер, а после и ночью, разглядывая тень покосившегося дерева под окном. Правоту друга он признает легко, но следовать совету оказывается сложнее, чем просто осознать его выгоду. Будет ли Тэхену проще, если Чонгук бросит свои попытки сблизиться и в самом деле обратит внимание на тех классных ребят, которые на него слюни пускают? Это однозначно станет справедливым исходом хотя бы потому, что ни один из этих ребят не станет морочить Чонгуку голову, идя на поводу у своих тараканов. Боже, Тэхену пора закупиться дихлофосом, развелось их немеряно. Потому что проще ему не будет. Он уже думает о Чонгуке слишком много. Он уже думает о нем по-разному. Он уже ненароком позволяет себе фантазировать о том, как круто с ним быть и отвечать взаимностью. Тэхен успел влюбиться, но пока не успел смириться с этим. Он уже влюбился в того красавчика, которым Чонгук стал. Уже влюбился в его готовность позаботиться и прийти на помощь. Уже влюбился в то, как Чонгук учил его крутить баскетбольный мяч на пальце, готовил на их кухне и вел машину. Уже влюбился в голос, которым Чонгук рассказывал ему о самых интересных местах в Ист-Поинте. Уже влюбился в совместные поездки по этим местам. Уже влюбился в шутки, намеки и открытое выражение чувств, которыми Чонгук владел мастерски. Они еще не были на настоящем свидании, а Тэхен уже влюбился. По ушам бьет набатом: влюбился-влюбился-влюбился. Втрескался по уши и сам не заметил, как. Одна часть Тэхена голосит — ты должен ему сказать. Нет ничего ужасного в пресловутом «ты очень мне нравишься», если не решаешься на большее. Даже принимая во внимание весь само-газлайтинг, которым Тэхен занимается, когда убеждает себя, что не так уж в нем и заинтересованы — он признает, что Чонгук точно не расстроится, услышав от него подобное. Скорее, наоборот. Вот и страшно Тэхену — пресловутое «наоборот» и его последствия. Этими мыслями он грузится так натужно, будто берет пример со стационарного компа в библиотеке, который пережил слишком многое, и теперь ему нужно крепко подумать, прежде чем сделать какой-либо шаг. Думает, грузится, глючит. Когда они с Сокджином смотрят «Люцифера», он так подвисает, бездумно залипнув в экран, что Джин принимает за личное оскорбление тот факт, что младший не впечатлился харизмой и юмором Тома Эллиса. Они засыпают прямо у Сокджина в комнате, когда за стеклом к мареву ночи примешивается бескровное утро. Если бы рассвет был напитком, Тэхен бы сравнил его с капучино. Черный-черный кофе сдается под натиском молока, которое вливают в кружку, и оно смело идет в наступление, лишая оппонента цвета и красок. Но именно этого рассвета, исключительного в своей непривлекательной блеклости, Тэхен не застает. Он продирает глаза и потягивается, чуть ли не спихивая брата на пол, наслаждается сладкой ломотой в теле после долгого крепкого сна и вспоминает, что оставил вчера телефон у себя. Его будильник оказался таким же бесполезным как очки для компьютера — они стараются, но никто их не носит. Вот и будильник старался — его никто не услышал. Утро Тэхена можно охарактеризовать не иначе как бешеное. Он собирается с немыслимой скоростью, натягивая на себя все, что под руку попадет, задевая воротник торчащей изо рта зубной щеткой и собирая плечами косяки в попытке быстро надеть кроссовки. Тэхен даже не уверен, что на нем его вещи — они с Джином не обладают особым энтузиазмом по части порядка, а потому их одежда часто обитает, где придется. Все потому что сегодня последний день сдачи теста. Ссаного теста по французскому, который Тэхен завалил предыдущие два раза и получил исключительное право попытаться снова, потому что набожный профессор не устоял перед взглядом побитой собаки и клятвенного «Бог троицу любит». Так быстро он не бегал уже давно. Чудом что нос не расшибает по дороге, хотя обходится без серьезных происшествий. В наказание за опоздание на сорок минут препод дает ему сразу два теста на одну тему, так что страдает Тэхен поистине с удвоенной силой. Зато все же сдает свою последнюю попытку и довольный покупает три капучино подряд — в награду за каждое испытание утра. Но они, испытания, не заканчиваются на тестах. Стоит Тэхену расслабиться, как его настигают девчонки из драмкружка, возглавляемые Юнги, которого подкупили побрякушками. За это паскудное предательство колдун еще ответит, но чуть позже — когда Тэхен сможет удрать от их гоп-компании, не подписавшись ни на какие инициативы. Он десять минут как угорелый носится по коридорам, петляя пролетами и путая следы, но у Юнги при себе ебучие костяные четки, — бог знает, что он с ними делает, — так что погоня не отстает. Набегавшись утром, Тэхен уже сдает позиции и почти смиряется с поражением и незавидной участью нового члена дышащей на ладан театральной труппы, как вдруг поворот из-за угла встречает его столкновением. Столкновение выходит серьезное. Вовсе не оттого, что Тэхен чуть не сворачивает нос, вписавшись рожей в стальные мышцы внезапно преградившего путь препятствия и чуть не рухнув на плитку жопой. А потому, что мышцы и рука, вовремя его подхватившая, принадлежат Чонгуку. Он пару мгновений недоуменно смотрит на красного и взмокшего Тэхена, а тот, заслышав шум погони, сдавленно хрипит: — Прячемся! Чонгуку дважды повторять не надо — за скорость реакций и ценим. Он буквально хватает Тэхена в охапку — тот едва успевает переставлять ноги, потому что его на большой скорости практически несут в неизвестность — и устремляется прочь. — От кого бежим? — деловито интересуется Чонгук, пока Тэхен в ахуе свисает у него на локте. — Драмкружок путем наглого взяточничества подбил Юнги вербовать меня в их ряды, — пыхтит он, вложив в слова всю боль мучений, которые доставляет ему это злополучное утро. — Это серьезно. Они стремительно проносятся по коридору, ныряют на лестничный пролет и меняют траекторию движения, оказавшись на шестом этаже. Даже там Чонгук умудряется сориентироваться быстро, как будто участвует в спортивном ориентировании, а не спасает жопу товарища от натуральной университетской драмы. Ворвавшись в ближайшую аудиторию, он с грохотом захлопывает дверь, воровато оглядывается как школьник, задумавший исправить плохую оценку в учительском табеле, и решительно направляется к шкафу. — Давай, — кивает Тэхену, распахнув двери и осмотрев внутренности хранилища. — Внутрь? — Снаружи мы уже были. Вперед. Против его командного тона и так тяжело устоять, а дополненный горящими глазами он и вовсе делается непреклонным. Тэхен послушно протискивается в шкаф с энтузиазмом кладоискателя, чихает в рукав от пыли и мысленно падает в обморок, когда и без того тесное пространство занимает еще и Чонгук. Период копошений и тихого сетования на выбор локации занимает последующие пару минут, а после они синхронно затихают — воздух наполняется только шумным дыханием. Сквозь створки шкафа пробивается полоска солнечного света, благодаря которой Тэхен может прекрасно разглядеть кружащуюся в воздухе пыль, поломанную раму от картины слева и пристальный взгляд Чонгука. Последнее молниеносно заставляет его залиться краской и вновь чихнуть. Пыли вокруг также много, как и внезапно разлившегося в пространстве напряжения. — Могли бы и просто в кабинете посидеть, — давит он вымученно, прижавшись спиной к стенке шкафа, чтобы между ними появилось хоть немного места. В этом проблема шкафов — они не предназначены для хранения людей. Два рослых парня — уже слишком для бедной деревяшки. Один Чонгук в опасной близости — уже слишком для шаткой нервной системы Тэхена. — На двери окошко, заметят, — резонно отвечает тот. Тэхен нервно посмеивается. — И теперь мы прячемся в шкафу от, простигосподи, Юнги. — И теперь мы прячемся в шкафу, да, — смеется в унисон Чонгук. Закрытое помещение и стрессовая ситуация, кажется, располагают к сближению. Даже если помещение идиотское, а ситуация — и подавно. Ну а что? Колледж в принципе создан для тупостей. Они, вроде как, обязательство наравне с академической успеваемостью. Повисает молчание, а воздух неминуемо электризуется, когда глаза Тэхена снова стыкуются с золотыми монетами напротив. Он лихорадочно принимается размышлять, чем заполнить паузу, но мысли скачут и разбегаются, потому что теснота и близость заставляют каждое нервное окончание вздыбиться — Тэхену кажется, что он на кострище, потому что жарко становится как в разгар лета под палящим солнцем. Чонгук совсем не помогает — он рассматривает его молча, сверкая глазищами. Хочется попросить зажмуриться, но вряд ли приличные мальчики так делают с теми, кто приходит им на подмогу в трудной жизненной ситуации. Если Тэхен немного сместит ногу, — что сделать было бы неплохо, потому что она начинает затекать в неудобном положении, — то обязательно столкнется с конечностью Чонгука. Если вдохнет слишком глубоко, грудная клетка может коснуться его. А если попытается развернуться, то неминуемо впечатается всем телом в чужое. Вау. Это привлекательно. А неловко-то как… пиздец. — На что засмотрелся? — сглатывает и пытается выстроить какой-никакой диалог Тэхен. Голос у него хриплый после продолжительного бега, а теперь еще и из-за напряжения. — Бандана, — касается пальцами виска Чонгук. Слава богам, своего виска. Прикосновение к себе Тэхен вряд ли переживет — он взорвется, рванет, его размажет по стенам и распидорасит по полу, — Тебе она все-таки больше всех идет. — А, — только и роняет тот, да так и оставляет рот приоткрытым — удивление не позволяет захлопнуть. И как только Чонгук это делает? Комплименты не должны выходить у него так изящно, это способствует активному развитию тахикардии и, мама дорогая, стояка в обозримом будущем. Вдруг Чонгук склоняется чуть ближе, и крылья его носа едва заметно подрагивают, а сразу после лицо омрачается. — Чья на тебе кофта? Это какой-то новый Чонгук. У него ниже голос, темнее взгляд, тяжелее аура. От этого Чонгука в жар бросает, особенно когда до Тэхена с запозданием доходит — тот как будто принюхался, а потом как-то прочухал про чужую одежду. Он быстро оглядывает себя, чуть не вманавшись макушкой в подбородок Чонгука, когда вскидывает голову. — Походу, Намджуна, — озаряет догадка, — Ну, в смысле, бывшего брата моего. Вот чем чревато разбрасывать повсюду вещи свои, а потом собираться впопыхах. И вообще, какого хрена Сокджин таскает старую худи Намджуна? Тэхену казалось, старший избавился от всего, что ему принадлежало и навсегда отрекся от прошлого, что бы там ни произошло. Чонгук внимательно осматривает его и сводит брови к переносице. Он злится, догадывается Тэхен. А на что злится-то, блять? Вопрос на миллион. — Лучше не носи ее, — поджимает губы, вызывая закономерный всплеск возмущения. Кто он, законодатель колледжской моды? — Это еще почему? Прикольная кофта, — Тэхен показательно оттягивает ткань на груди, демонстрируя кастомный рисунок. — Не стоит приносить запах чужого на территорию стаи. — А, — вздыхает Тэхен, возведя очи горе, — Опять эти восхитительные формулировки. Запах, значит, не приносить. Пиздец. Ладно. — Тэхен, я серьезно. — Вижу я, что ты серьезно! — фыркает он, — Вылупился как на врага народа из-за кофты с чужого плеча. Ямочка появляется на щеке, когда Чонгук растерянно приподнимает край губ. — Как вылупился? — Кровожаднее обычного. Тэхену хочется сложить руки на груди, — закрыться, в идеале — сбежать и спрятаться, — но это чревато физическим контактом, который просто-напросто снесет ему крышу. В шкафу жарко как в парилке, причем, отнюдь не из-за температуры в аудитории. Очевидно, причина возгорания возвышается над Тэхеном и зверски сверкает глазами. — Я не хочу тебя сожрать, — роняет Чонгук тем временем, — По крайней мере, не буквально. Этого «по крайней мере» уже достаточно, чтобы морской узел стянул Тэхену внутренности и заставил нервно сглотнуть. — Ну спасибо. Это еще почему? — строить дурачка у него скорее привычка, чем острая необходимость. — По той же причине, по которой я соответствую твоим вкусовым предпочтениям, ну или просто хочу тебя поцеловать. А, вот оно что. Тут уже никакого дурачка не построишь. Он нервно оглядывается по сторонам, как будто за последние пару минут что-то могло измениться в окружающей обстановке, но все, что меняется — его участившийся пульс. Боже, он ведь и сам хотел поговорить с Чонгуком о… вот этом всем. О причинах его действий, о причинах собственных реакций. Была не была в таком случае? А чего мелочиться. Тэхен резко хватает Чонгука за ворот лонгслива и дергает на себя. Губы находят губы и оставляют короткий крепкий поцелуй, после которого Тэхен тут же отшатывается и врезается спиной в стену, лихорадочно облизывается и находится сам от себя в шоке. У Тэхена одно оправдание: он делает то, что действительно хочет. Точка. — Ну вот! — чересчур взбудоражено произносит он, — Можешь поставить галочку напротив этого пункта, ты меня поцеловал. Пальцы Чонгука в мгновение ока взъерошивают волосы на затылке, притягивая обратно, и он снова прижимается ко рту Тэхена своим, вторая ладонь сквозь одежду сминает бок, а между ног откуда ни возьмись протискивается колено. Чонгук напористый, как будто ведет войну, решительный, словно от происходящего зависит судьба всего человечества. Он жарко и развязно завладевает губами Тэхена, и тот может поклясться, что заканчивается как человек, когда чувствует металлическую штангу кожей. Тэхен почти взвизгивает от происходящего, хотя на деле всего лишь издает сдавленный звук, не выражающий ничего конкретного, он оказывается в клетке из рук, пальцы Чонгука поглаживают его затылок, а вторая рука норовит поднять худи и дорваться до тела, и нет никакой определенности в том, нужно ли это останавливать. Наконец, когда он почти задыхается от эмоций, Чонгук отстраняется сам, но не опускает рук. Радужки его глаз такие яркие, что их можно развешивать вместо софитов на сцене, и этот взгляд Тэхен точно никогда не забудет, потому что ни разу прежде не чувствовал, что его могут хотеть так. Как будто еще секунда — и его могут распять, и оттрахать, и сожрать — и всего побольше, и можно без хлеба. Он ошарашенно смотрит Чонгуку в лицо и загнанно дышит. Тогда же разум поражает воспоминание: тогда, на ярмарке, Тэхен ведь увидел... что-то. Полумрак, теснота, близость. Это все выходки Юнги? Или проделки его тихо движущейся в сторону Нибиру крыши? Тэхен прирожденный фаталист, для него нет ничего авторитетней и монолитней, чем сигналы свыше в хитросплетении человеческих судеб. — Вот теперь я поставлю галочку, — роняет хрипло Чонгук, — Рассказать, какие еще пункты есть в моем списке? Он снова другой. Распаленный, лихорадочно румяный, властный — другой. Смешливый и обходительный Чонгук словно уступает своему кровожадному двойнику, единственная цель которого — как можно скорее вогнать Тэхена в краску и наслаждаться зрелищем. Тот мотает головой. — Не уверен. — Придется выслушать, — короткая ухмылка расцветает на лице, Чонгук снова наклоняется и замирает в исключительно опасной близости, — Сначала я бы стянул с тебя эту блядскую кофту и покромсал на лоскутки, а после сделал так, чтобы пахло от тебя только мной, причем за километр. В моем списке в обязательном порядке числится заставить твои колени подгибаться, а руки трястись от пережитого, потому что я бы разложил тебя прямо на одном из ближайших столов и взял так, что ты еще сто лет не сможешь на них без смущения смотреть. Иными словами, в моих планах сделать так, чтобы ты словил связь с космосом и дошел до полуобморочного состояния от оргазма, потому что в тебе побывали мои пальцы, язык и член. И это еще не все, но не вываливать же на тебя сразу каждый пункт. Что думаешь? Пару раз молча моргнув, Тэхен вдруг выворачивается из хватки и изо всех сил отпихивает Чонгука от себя. Он пулей вылетает из шкафа, долбанув ладонями по дверцам, отчего те разлетаются с грохотом, и чуть ли не падает на ослабевших ногах. Ему и жарко, и страшно, и хочется. Юнги со сложенными на груди руками встречает красноречивым взглядом и преграждает путь. — А я тебе сколько раз говорил перед гоном дома сидеть? — обращается он к Чонгуку, который появляется из шкафа следом. Тэхен как застанная перекрестным огнем дичь ошалело озирается то на одного, то на другого, пока мозаика в его голове наконец-то складывается. До взрыва три, два, один... — Да вы гоните, — выдыхает он, схватившись пятерней за волосы, — Так это… Пиздец. Оборотней же лет двадцать назад в резервации сослали! Стая, гон, золотые радужки, недюжинная сила и умение видеть в темноте… а взять еще чувствительность к запахам, слишком острый слух, зависимость от фаз луны. Зевс, очевидно, не отдавал себе отчет в том, что делает, когда проклял Ликаона. А расплачиваются теперь они. Хотя Тэхен тут вообще не при чем. Тэхен просто в ахуе. Он круглыми от шока глазами смотрит на Юнги, и колдун считывает во взгляде откровенную мольбу, так что немного расслабляется. — Как видишь, не всех. Есть города, которые все еще находятся под контролем стай, — поясняет он, пожав плечами. Вот и ведьма пригодилась. Ведьма, которая учится на филологическом и параллельно проходит ветеринарные курсы. У Тэхена вырывается нервный смешок. — Да вы гоните, — повторяет он и оборачивается к Чонгуку, — Ты реально из «Дневников вампира» сбежал? По-настоящему? — Там как раз-таки не по-настоящему, — отвечает Чонгук, сделав шаг. Заметив, как Тэхен рефлекторно сжимается, он замирает, — А я вполне себе из плоти и крови. — Да, плоть я твою на все сто прочувствовал, спасибо, блять. Но это вообще не отменяет того, что ты из этих! — Ты ведь сейчас не об ЛГБТ, да? — приподнимает Чонгук бровь, на что Юнги посмеивается и сразу нарывается на яростный взгляд. — Ха-ха-ха, — пародирует Тэхен смех, — Очень смешно. Ты нравился мне больше, когда молчал. — Ты прекрасно справлялся с тем, чтобы меня заткнуть, — парирует Чонгук, отчего румянец проступает на щеках. Тэхен тут же ощетинивается, и злость его вперемешку со страхом имеют свое основание: одно дело избегать общения, потому что варишься в адовом котле собственных предрассудков, и совсем другое — узнать, что предмет твоих воздыханий — существо, которого люди боялись веками. Оборотней в стране не видели уже несколько декад — их заставили обосноваться отдельно, потому что люди были не готовы отпустить суеверия и полноценно принять их в свое общество, но что же это получается? Волки все равно ходят среди них и живут припеваючи. Их сосед мог быть оборотнем. И кассир в магазине. И даже профессора, и уборщицы, и прохожие на улице… и Намджун. У Тэхена голова идет кругом. «Не стоит приносить запах чужого на территорию стаи.» Сокджин уехал так быстро, будто страшно кого-то испугался. Натачивает вечерами свои вилки серебряные, мучается от кошмаров, наотрез отказывается говорить о причинах скорого расставания и переезда. Тэхену будто молотком по башке дают — такой звон в ушах стоит от открывшейся правды, что он буквально им дезориентирован. — Ты мне ничего не сказал, — хмурится, собирая все свое самообладание, чтобы не скатиться в истерику. — Верно подмечено, — Чонгук остается невозмутим даже под градом нападок и укоризненным взглядом. — И все равно флиртовал со мной. — Безусловно. — И не чувствуешь ни капли раскаяния. — Братан, ну как бы он тебе сказал? — встревает Юнги, положив руку на плечо и заглядывая в глаза, — «Привет, я Чонгук, влюбленный в тебя со школы оборотень»? — Сам понимаешь, мы не афишируем, — продолжает тот мысль. — Ты-то не афишируешь? — обращается Тэхен к Юнги со свирепым выражением лица, — Мистер «у меня умерла бабка-ведьма, и теперь я приглядываю за стаей»? — Ну, мне-то действительно похуй, — смеется тот, — Я тебе и не врал ни разу. Ты просто вкурил все с запозданием. Тэхен откровенно не понимает: неужели от него ждали, что он после первой странноватой реплики начнет додумывать и раскрутит все до того, что пойдет выслеживать, не воет ли Чонгук на луну по ночам? Он скептик, в конце-то концов. По крайней мере, пытается. Он растерянно озирается по сторонам, собирая мысли в кучку, хотя те поддаются с большим трудом. Чего он там раньше боялся? Что о них с Чонгуком будут слухи ходить? В самом деле, теперь есть проблема посерьезней, чем рандомный чел, который обзовет его уродом. — Тэхен, я хоть сейчас могу сесть и все тебе разложить по полочкам, если тебе станет спокойней от этого, — подает Чонгук голос, и его слова поднимают внутри очередную волну первозданного гнева. — Разложить по полочкам? Напоминаю, ты только что в красках описывал, как разложишь меня на столе! — вскидывается он. Что бы это ни было — сезонное обострение, пубертат, пресловутый гон — это пугает ровно настолько же, насколько возбуждает. — Ты злишься, — вздыхает тот сокрушенно. — Нет, я охуеть как счастлив, — скептично хмыкает и вздергивает подбородок. Сердце так колотится, будто сейчас ебанет ему прямо в голову, пробьется и вылетит к херам из организма, потому что уже не выдерживает напряжения, — Ты с этим, на минуточку, всю жизнь живешь. А я только что узнал, что мой ненаглядный, блять, в полнолуние превращается в лохматого щенка! Он переводит дыхание и продолжает, когда ни один из присутствующих не решается вставить хоть слово, обдумывая сказанное. — Я в шоке, и не понимаю, и не осознаю, что это взаправду, — произносит Тэхен уже ровнее и тише, — Короче, встретимся, когда я успокоюсь. Тогда он разворачивается, чтобы уйти, но Чонгук хватает за предплечье. — Руки! — ощетинивается Тэхен тут же и делает шаг в сторону, — Я просто хочу все переварить. Один. А потом поговорим. Чонгук смотрит такими глазами, словно у него отнимают нечто исключительно ценное, но послушно отпускает. Даже Юнги выглядит впечатленным, хотя такая эмоция как удивление, казалось, не числилась в списке ему присущих. Тэхен не хлопает дверью и не бьется в истерике, хотя руки бьет мелкий тремор. Он просто идет домой и, вопреки сказанному, совершенно не хочет обо всем этом думать.