Снисхождение Метиды

Kim Taehuyng — Inner Child

План Намджуна надежный, как швейцарские часы. Купленные на барахолке, самую малость покоцанные и склонные развалиться при попытке застегнуть. Но, раз подписался, Тэхен решает идти до конца, даже если это будет стоить ему жизни. А оно может: злить Сокджина по-настоящему не решался даже отец, потому что старший из отпрысков Ким обладал разрушительной силой атомной бомбы и секундным разгоном. Домой Тэхен приносит несколько пакетов с едой — оплаченных, безусловно, депутатской картой — в надежде притупить обостренную интуицию брата запахом булочек и сочного мяса. На всякий случай в качестве подкупа он берет еще шоколадный фондан, кексы и пирог с вишней, а если брат к ним не притронется, Тэхен с превеликим удовольствием разделается с подношением сам. Все хорошо, что куплено не на свои деньги. Джин возвращается со смены в благодушном настроении, долго поет в душе и натирает лицо скрабами, что всегда сулило его окружению вечер без ворчания, колкостей и, возможно, сытный ужин. Последняя опция сегодня отпадала, ведь об ужине Тэхен позаботился заранее, а вот первые две оставляют надежду на то, что он переживет сегодняшний вечер. Когда Сокджин вываливается из ванной в клубах пара, как рожденная из пены Афродита, Тэхен предусмотрительно выставляет еду на стол и заваривает чай. — В честь чего у нас праздник живота? — выгибает бровь старший, прошествовав в кухню и влюбленно оглядев развалившиеся на тарелках бургеры и сладости. — Я подумал, что твоим драгоценным вилкам слишком скучно лежать в ящике в ожидании расправы над оборотнем, так что нашел им более удобоваримое применение. Есть будешь? — Будешь, — кивает Джин, куда же он денется, — Можешь передать своему Чонгуку, что мое серебро всегда наготове, если он решит к нам наведаться. Тэхен чуть картошкой не давится, тут же бросаясь к чаю и шумно запивая вставшую комом еду. Прокашлявшись и утерев слезы, он изображает смех, в то время как брат как ни в чем не бывало уничтожает мясную котлету, педантично отделив от нее и булку, и листья салата. На самом деле, он заранее озаботился тем, чтобы припрятать серебро в чулан и прикрыть барахлом, а для ужина достал старые приборы. И все же шпион из Тэхена никакой, если честно. А стратег — тем более. Он нервно хмыкает, спрятавшись за чашкой, но предпринимает попытку выяснить необходимые сведения. — Раз стая в Ист-Поинте кучу лет сидит, вряд ли им страшны твои вилки. Но я не стану его звать, если ты боишься. — Ничего я не боюсь, — слишком поспешно заявляет Сокджин, размахивая картошкой. Но Тэхена не проймешь: истерику накануне он отлично запомнил, — Не боюсь, пока он на расстоянии. Выдержав небольшую паузу для проформы и сделав максимально нейтральное, насколько это возможно, лицо, Тэхен спрашивает будто даже невзначай: — По шкале от одного до десяти, насколько ты ненавидишь Намджуна? Плохой, очень плохой шпион. У Сокджина лицо вытягивается так, словно Тэхен признался, что прикопал на их заднем дворе труп в качестве удобрения для кленов. Что оправдать проще: умышленное убийство или помощь оборотню в повторном завоевании старшего брата? У Тэхена нет ответа на этот вопрос. Сдвинув брови и посмотрев на младшего как на умалишенного, Джин нехотя отвечает: — Минус два с половиной, потому что немножко еще люблю. Но это пока я его не увидел. А если увижу, за себя не ручаюсь, тут не то что вилки, тут в ход и молоток пойдет, и… Его прерывает внезапный шум, раздавшийся с улицы. Тэхен, который успел себя обнадежить, что в дебильном плане Намджуна еще не все потеряно, настороженно замирает. Они вслушиваются в установившуюся тишину, но ее не хватает надолго — звуки повторяются. Такие, будто по каменной лестнице, ведущей к дому, только что кубарем кого-то спустили. — Может, белки? — с надеждой спрашивает Сокджин, потеряв интерес к еде. Намджун, конечно, должен был заявиться с триумфом, но без белок. И вообще, что он там творит у них во дворе, что в кухне слышно? Нервно сглотнув, Тэхен подскакивает. Щас все ка-а-ак пойдет по пизде, предвкушает он. И даже не ошибается, хотя прорицательница в городе одна. — Я проверю, будь здесь, — стараясь не вызывать подозрений, он торопится к выходу, мысленно проклиная Намджуна на чем свет стоит. Если эта каланча заебланила такой примитивный план и не смогла просто приехать со всем своим «прости-люблю-тебя» цирком и успешно донести посыл — Тэхен за себя не ручается. Подходя к двери, он вообще решает от Намджуна отречься, если тот лоханулся и просрал момент. Когда еще Сокджин будет распаренный, сытый и довольный? Да никогда, блять, Тэхен специально постарается, чтобы депутату неповадно было. Он рывком распахивает дверь, ожидая увидеть все, что угодно, но не клубок из двух сцепившихся человек на траве под лестницей. Те с упоением мутузят друг друга, не обращая внимания на окружение, даже появление Тэхена остается без внимания. Вглядевшись с охуевшим лицом в месиво на газоне, он различает депутатский костюм и всклоченные серебристые волосы, а во втором участнике представления неожиданно узнает… — Чонгук, какого хуя? — шипит он, бросаясь к скандалистам. Голос Сокджина останавливает его на полпути: — Ну что там? Тэхен резко тормозит и разворачивается к дому. — Свора собак на участок забрела, щас я их отпизжу! Не выходи, — орет он, захлопывая с грохотом дверь. А когда оборачивается к оборотням, те уже успевают оторваться друг от друга и смотрят удивленно то на друг друга, то на Тэхена. Так они пару секунд молча пялятся, пока представитель рода человеческого не подлетает к Намджуну и, что удивительно с его-то тщедушной комплекцией, поднимает того за шиворот вверх одним рывком. — Депутат, ты охуел? Ты что тут устроил, план какой был? — угрожающе спокойно произносит он и хорошенько мужчину встряхивает, отчего тот телепается как тряпичная кукла. Он как будто не успевает осознать, что случилось вообще. Обведя двор дезориентированным взглядом, хлопает заплывающим глазом и бормочет через разбитую губу: — План… мама дорогая, мой транспарант! Словно очнувшись, Намджун выворачивается из хватки и кидается в сторону. Проследив за ним, Тэхен замечает втоптанный в листву плакат, который помимо ярко-красной надписи красуется еще и пятнами грязи и заломами. Мужчина хватает транспарант, поспешно расправляя, а после подбирает с земли отлетевший в сторону букет цветов. Тому тоже досталось. Тэхен переводит недоумевающий взгляд на Чонгука, который самостоятельно встает и отряхивается, косясь на Намджуна как на врага народа. — Я чето не понял, — подходит Тэхен к нему, и взгляд у Чонгука за мгновение делается из злобного виноватым, — Какого хера произошло? В этот момент оборотень похож на щенка, который нассал в углу и осознает степень ответственности и приближение наказания. — Им от тебя пахло, — бурчит он, рассеянно почесав разбитый нос, — Приперся тут, еще и с цветами. От шока у Тэхена натурально челюсть отваливается. Боги войны почему плохо заканчивали? Потому что, блять, нарывались. Тряхнув головой и сбросив оцепенение, он проворно выхватывает из кармана пачку бумажных платочков и прикладывает салфетку к алой струйке над губой Чонгука. — Ты совсем, что ли? Он к Сокджину приперся, — поясняет, промакивая кровь. — К Сокджину?.. В этот момент подает голос Намджун, наконец пришедший в себя после драки и отряхнувший плакат от грязи. — Этот щенок не дал мне даже оправдаться! Это костюм от Армани, у тебя совесть есть вообще? — всплескивает он руками, отчего со злосчастного букета падает несколько лепестков, и он жалостливо шуршит, — При всем уважении, я буду вынужден обратиться в соответствующие органы вл… — В больничку для начала обратись, — раздается с крыльца, и взгляды всех троих молниеносно обращаются к двери, распахнув которую, показывается Сокджин, — Тут налицо беды с башкой. — Солнышко… — Намджун на мгновение выпадает в осадок, но, быстро сориентировавшись, отшвыривает букет и разворачивает транспарант над головой, высоко подняв руки, отчего дорогущий, но потрепанный пиджак смешно подскакивает аж до груди. Тэхен чуть пополам не складывается от смеха, когда читает надпись. I NEED NO PARTY UNLESS YOU’RE ON THE FLOOR — Ебантяй… — шепчет он пораженно и в то же время с долей восторга, глядя на всклоченного, побитого, но воодушевленного мужчину. Один папарацци в округе — и конец его политической карьере однозначно. Какой депутат такой позор выдержит? Из-за накатившего приступа смеха Тэхен даже не успевает испугаться появления брата. Тот же смеряет Намджуна нечитаемым взглядом, но по вздернутой брови и нервно дернувшемуся уголку губ становится ясно, что тот впечатлен. Как говорится, в политике и любви мирных договоров нет — одни перемирия. Автора цитаты Тэхен позорно забывает, но не отчаивается — ему и так есть, чем заняться. Взгляд у Сокджина стальной, но многообещающий. Он выдерживает напряженную паузу, разглядывая транспарант, затем смотрит уничижительно на Тэхена, обещая ему все круги Ада, стоит им остаться наедине, и для претворения клятвы в жизнь ему даже Цербер не понадобится. — Ты, — кивает он Намджуну, — Подобрал веник и быстро в дом. А ты, — это уже Тэхену, — Объясни своему рыцарю доморощенному, что взрослые мальчики проблемы кулаками не решают. Иначе заканчивают в полицейском участке или с серебряным ножом в грудине. Усек? Тэхен может поклясться, что слышит, как Чонгук оторопело сглатывает. Намджун, приободрившись, успевает сграбастать букет и транспарант и бочком протиснуться в дом, старательно избегая Сокджина, который за случайное касание и прибить может, судя по лицу. — Усек, — кивает Тэхен поспешно, для закрепления — раз десять, пока не чувствует напряжение в шее. — О том, что у нас во дворе делал Намджун, мы еще поговорим. А сейчас, будь добр, погуляй где-нибудь. Свидетели убийства мне не нужны. Прежде, чем он разворачивается и исчезает в доме, младший успевает крикнуть вдогонку: — Ты будешь в порядке? Брат не оборачивается. — Я — да, за дурака своего не ручаюсь. Когда дверь за ним мягко затворяется, Тэхен позволяет себе выдохнуть. Немая сцена «Ревизора» была менее напряженной, чем эта. — Охуеть, — пораженно произносит он, не сводя глаз с двери. Выходит, не так уж Намджун и оплошал. Может, стоило сразу побитым прийти? Сыграть на чувстве сострадания, не тратиться на плакат идиотский… ай, что уж там, Сокджин бы его просто-напросто добил. Возможно, прямо сейчас добивает. Немного даже завидно обостренному слуху Чонгука — наверняка же слышит, о чем они там воркуют. Кстати, о Чонгуке. — И все же, ты здесь откуда? — поворачивается Тэхен и достает еще один платочек, на этот раз с целью спасти рассеченную бровь. Под прикосновением Чонгук замирает изваянием, ни один мускул не двигается — позволяет стереть кровь с лица и потрогать подушечками пальцев зарубцевавшуюся царапину. Вот она, знаменитая волчья регенерация. Дерись, сколько влезет, все как на собаке… ауч. — К тебе пришел, что за вопрос, — приподнимает Чонгук уголки губ, немного наклоняя голову и подставляясь под движение рук. От злости не остается и следа, выдержка вновь занимает законное место на пьедестале, — Он правда парень твоего брата? Тэхен не сдерживается и закатывает глаза со вздохом. Вот о чем говорил Юнги, судя по всему. Последствия гона? Обострившееся чувство собственничества? Чонгук выглядит как ребенок, готовый разнести детский сад в борьбе за любимую игрушку. — Сейчас он несчастная жертва, а про парня узнаем, если доживет до утра, — усмехается он беззлобно, в последний раз огладив лицо парня и с сожалением спрятав руки в карманы. — И почему мне кажется, что Сокджин кровожаднее любого оборотня? — Потому что его знак зодиака — пиранья, а тип личности — долбаеб, — Тэхен паскудно хихикает, сморщив нос, отчего улыбка Чонгука становится шире, — Ладно, в общем… похоже, дома мне появляться не стоит. — Можешь появиться у меня дома, если хочешь. Я не самый кровожадный оборотень округи, руки при себе держать умею и где лоток знаю, — склоняет тот голову к плечу, отчего волнистая смольная прядь падает на скулу. Глаза у него на мгновение переливаются золотом, — Хосока, правда, придется на цепь посадить во избежание. С шутки Тэхен весело фыркает, ощущая, как скопившееся напряжение постепенно отпускает его. По венам растекается знакомое тепло, которое сигнализирует о том, что довести до точки кипения Чонгуку его проще простого. Даже если тот распустит руки, Тэхен их отрывать не станет, скорее, покажет, в какую сторону надо. — Интересные у вас фетиши, никогда бы не подумал. — О своих я тебе попозже расскажу. Поехали? Он кивает на припаркованную неподалеку тойоту и улыбается. Да Винчи бы убил за такого натурщика, а Мона Лиза впоследствии — заиграла новыми красками. На эту улыбку не то, что двенадцать лет, всю жизнь убить не жалко. И кто такой Тэхен, чтобы ей противостоять? Конечно, он садится в машину. Его таинственное и волшебное путешествие все-таки начинается сегодня, как бы он ни откладывал. Сбежать все еще хочется, так что для достоверности Тэхен пристегивается и проверяет ремень безопасности на прочность, прежде чем они трогаются под льющуюся из динамиков Angel Eyes.

***

— Извини за эту… потасовку. Обычно я себя контролирую. Чонгук бросает на него взгляды настолько осторожно, что становится смешно, и настолько часто, что становится жарко. Нервно хмыкнув себе под нос, Тэхен намеренно пялится в лобовое стекло и лиловое небо над бесконечной дорогой. Он бы закурил, да электронка осталась в доме — терпи, голубчик. Вообще, забавно это. Как Чонгук его приревновал. Немного тешит самолюбие, хотя и странно, конечно. Между ними недосказанность больше, чем масштабы Бурдж-Халифа, а этот ревнует и в драку бросается. Отважившись прояснить все раз и навсегда, Тэхен дает себе отсрочку ровно на время поездки, чтобы сесть и обговорить все в более спокойной обстановке, но заранее очкует. — Ну, если бы не Юнги, я бы испугался, честно, — отвечает он, — Но я тебя, эм, знаю. Наверное. Более-менее. Если это разовая акция, выпишу индульгенцию. Пальцы Чонгука на руле на мгновение напряженно сжимаются, а под конец его слов расслабляются — Тэхен следит за руками за неимением достаточного количества храбрости, чтобы смотреть в глаза. По нему видно, что переживает, боится Тэхен или нет. Но он перестал бояться еще в Вермонте, когда понял, что скучает. — Изначально я пришел, чтобы поговорить… обо всем, что ты узнал, — продолжает Чонгук, старательно контролируя голос, — Объяснить, что это все еще я, просто с дополнительными функциями. Как смартфон навороченный. Я вообще думал, что если не вываливать на тебя правду вот так сразу, это все упростит. Что ж, Тэхен ощущал себя мотороллой рядом с айфоном, даже не подозревая о скромных волчьих особенностях Чонгука. Поборов приступ неудовольствия, он выдавливает улыбку. — Пожалуй, простота переоценена. Да и я успел уже свыкнуться с мыслью, что ты немного не от мира сего. Он подбирает слова тщательно и понимает, что угадал, когда скованность в позе Чонгука исчезает, а лицо проясняется. — Довольно безобидная формулировка, — и взглядом стреляет искоса. Наповал. — Скажем, пытаюсь сгладить углы. — Что на тебя совсем не похоже. Ну да! Не говорить же ему, что Тэхен волнуется, возможно, даже больше самого оборотня, чей блядский секрет мог враз уничтожить всю симпатию его человека? — Мандраж с людьми и не такие вещи делает, — нехотя признается он. — Я приготовлю тебе горячее какао, когда приедем. Очень сладкое и очень успокаивающее. И это, ну… вау. Сложно сказать, что привлекает больше: перспектива испробовать очень сладкое и очень горячее какао, или тот факт, что Чонгук заботится о нем даже сейчас. Тэхен вспыхивает, но как-то мягко — как будто сел под солнцем в предзакатный час, и сердце бьется размеренно, и пальцы стискивают ткань джинсов на автомате — предвкушение делает свое дело. — А серебряный нож правда может тебя убить? — ему искренне интересно. — Да, — Чонгук выдерживает драматичную паузу, прежде чем продолжить, — Тебя, вообще-то, тоже. Кто угодно умрет, если его заколоть ножом. Тэхен еле сдерживается от того, чтобы крепко его стукнуть. Или коснуться иным другим способом. — Хватит насмехаться! — делано оскорбленно восклицает он, — Я просто хочу знать больше. Смех Чонгука стихает, но в глазах пляшут черти. — Ладно, ладно. Сказки это все. Успокаивает, заземляет. Напоминает, что человеческая составляющая в оборотнях присутствует в значительной степени. К тому времени они успевают припарковаться у дома Чонгука, и Тэхен запоздало думает, что там, похоже, его семья. В окнах горит свет, что намекает на присутствие обитателей. Чонгук упоминал Хосока, но с ним столкнуться не так неловко как, к примеру, с родителями. В качестве кого Чонгук может его представить? Сейчас или потенциально? А с учетом того, что Тэхен, похоже, останется у них на ночь? Страшно, очень страшно. — Твои дома? — уточняет он словно невзначай на подходе к крыльцу. Чонгук недоуменно оборачивается и пожимает плечами: — Брат если только. Родители сегодня… — небольшая заминка заставляет насторожиться, но вскоре Тэхен облегченно выдыхает, — Охотятся они, короче. Традиции, все такое. — Охуеть, — поджимает тот губы. Только тогда по-настоящему доходит, что это — реально волки. Ну, те самые ребята, которые воют на луну и охотятся на четырех лапах. И он собирается находиться в их доме. Неужели взаправду ловят дичь на ужин? — Не волнуйся, никто не станет пугать тебя звериным обликом, они почуют человека заранее. Нихуя не успокаивает. Тэхен заторможенно кивает, положившись на какао. Оно, кстати, не подводит. Прежде чем восхитительно приторный и кремовый напиток оказывается разлит по чашкам, Чонгук выдает Тэхену сменную одежду и предлагает воспользоваться душем. Тот не отказывается и воспринимает это как отличную возможность промыть голову от бредовых мыслей. Горячая вода помогает не только с этим — он расслабляется. Смущается немного, утонув в футболке и шортах Чонгука, но чувствует себя так, будто несколько часов сидел напротив жаркого камина, убаюканный треском огня. Или как победитель викторины, к которой ни минуты не готовился. Хорошо себя чувствует, несказанно хорошо. Когда он проходит в кухню, где Чонгук колдует над какао, он ощущает восторг человека, на грудь которому лег огромный урчащий кот. Дыхание спирает и слегка кружится голова, Тэхен списывает это на психосоматику, но закономерно задается вопросом: это от контраста комнатной прохлады после душа или из-за затопившей кости и полости влюбленности? Чонгук включает музыку на фон, и помещение наполняется уютным голосом Cavetown, которому тот тихо подпевает. Тэхен подвисает, остановившись в дверном проеме, облокачивается плечом о косяк и понимает, что может опасно быстро к этому привыкнуть. Наблюдать Чонгука домашним, готовящим какао в сотейнике с цветочной вязью на боку, тихонько напевающим слова о темноте за окном и приглашениях к беседам. Смотреть за тем, как он притворяется, что не слышал шагов и не подозревает, что находится под пристальным надзором. Тэхен зачарованно вдыхает запах шоколада, растопленного на огне сливочного масла и ночного воздуха, влетевшего через приоткрытое окно и всколыхнувшего шторы. Желтый свет лампочек над плитой заставляет тени играть на скулах Чонгука и невольно приковывает взгляд намертво. Чтобы отвлечься, Тэхен принимается неспешно расхаживать по кухне, изучая интерьер. Заглядывает за шторы, поправляет в вазе высохшие стебли пшеницы и лаванды — они еще источают аромат. Наконец урвав возможность рассмотреть обитель оборотней вблизи, он подмечает новую для себя деталь. — Что это значит? Чонгук оборачивается на голос, помешивая напиток большой деревянной ложкой. Проследив, куда указывает Тэхен, он тоже обращает внимание на дощечку, прибитую над дверным проемом. На ней выжжено всего три слова: «верно и преданно». — Словарь наверху, сбегать? — лукаво усмехается, вынудив Тэхена чертыхнуться. — Объяснить и не выебываться, — фыркает тот, — Почему «верно и преданно»? Выбор надписи и правда необычный. Чаще всего он видел в чужих домах слова из религиозных книг или приветствия для гостей, а такую — видит впервые. Чонгук пожимает плечами, попутно снимая сотейник с огня и разливая дымящийся какао в кружки. Запах густеет, наполняет кухню, от удовольствия хочется прикрыть глаза и дышать этим вечность. — Это, типа, девиз. Как мы живем, как любим и как заботимся. Легкость, с которой он произносит это, обезоруживает. — В интернете правду пишут, что оборотни — однолюбы? — любопытствует Тэхен, смущенно спрятав взгляд. Он не хочет робеть перед Чонгуком, который считывает его как открытую книгу, но это попросту выше его сил. Узнавая подобные детали о его семье… стае, Тэхен как будто медленно приближается к их миру, который доселе был надежно укутан тенями. — В интернете еще пишут, что мы человечинкой на досуге лакомимся, — приподнимает Чонгук насмешливо бровь, пододвигая кружку к закатившему глаза Тэхену. Тот покорно садится на стул, забравшись с ногами, и с восторгом обхватывает теплые бока ладонями, — Ладно, не вешай нос, мы и правда любим крепко. Зачастую пары формируются раз и навсегда. — Как это происходит? Оборотням реально просто везет встретить тех, с кем не захочется разойтись даже через долгое время? Типа, люди более непостоянные и все такое… с трудом верится, в общем, — он поспешно отпивает, обжигая губы, но это ничто по сравнению с тем, как Чонгук на него смотрит. Будто впитывает, запечатлеет на радужке картинку, чтобы смежить веки и воспроизвести позже. Тэхен сам так делал, так смотрел. — Выходит, в присутствие оборотней было поверить проще, чем в то, что я буду любить тебя до гроба? — судя по голосу, Чонгук смеется. Судя по взгляду, препарирует. У Тэхена сердце костерится, разгоняя по венам не только кровь, но и львиную долю исступления. — Кто сказал, что ты будешь любить меня, еще и до гроба? Мысленно он дает себе по роже. Прекрасно же помнит рассказ Юнги. А вслух признать боится. Придется же брать ответственность за то, что услышит. Но услышать тоже хочется. — Я уже тебя люблю. Прямо как здесь написано, — кивает Чонгук на табличку, сразу восстанавливая зрительный контакт, — Не сказать, что это везение, но иногда достаточно услышать запах человека, чтобы сделать определенные выводы. Вот тогда до Тэхена наконец доходит, что разговор, которого он так ждал и в то же время бесконечно откладывал, происходит сейчас. Давление подскакивает так, словно он королева Елизавета, резко вскочившая на лошадь после чашки кофе, и сердце заходится пуще прежнего. Тэхен вцепляется в чашку так, будто она спасет от того, как сильно его штормит. — Значит, ты услышал мой запах и вбил себе идею о любви? — Нет, — невозмутимость, с которой Чонгук отвечает, а после спокойно отпивает какао, обескураживает. Он говорит о чувствах так запросто, будто только этому в колледже и учился. Тэхен бы сходил на подобные курсы — ему, очевидно, надобно, — Я услышал твой запах. Почувствовал, что знаю тебя заранее. Потом смог узнать по-настоящему — и больше меня уже ничего не волновало. Ветер за окном поднимается, отмечает Тэхен про себя, лишь бы не думать о том, какое мощное влияние оказывают на него простые слова. Он бы отгородился от их значения, если бы мог, потому что кислый привкус страха появляется на корне языка, потому что быть откровенным — страшно. Он ведь хочет правды? Хочет разобраться во всем, хочет конкретики и Чонгука? Всего и сразу. И побольше. Глубокий вдох, глоток сладкого какао в качестве паузы для размышлений. — Ты с самого начала серьезен был, да? — голос звучит на порядок выше запланированного, хотя Тэхен старается это контролировать. Чонгук медленно кивает, глядя прямо в глаза. Золотые монеты, две яркие лампочки, блик луны, отразившей солнце. Секунда — и зрачки поглощают радужку, образуя чернильные воронки. Хочешь, не хочешь, а притягивает. — С самого начала. Я не стесняюсь того, как сильно и как долго тебя люблю, — голос у него не менее завораживающий. Животный магнетизм, магические приблуды или Меркурий в ретрограде — плевать, что это, но работает безотказно, приковывает как движение маятника гипнотизера, — Пока не дашь мне четкий ответ, я продолжу делать то, что и раньше. А если решишь отказать — отпущу. «Верно и преданно» значит, что я уважаю твой выбор, даже если он таков. — Ты бы смог, ну, чисто в теории… влюбиться еще? — Так это твой ответ? Мне стоит полюбить другого? Тэхен вскидывается раньше, чем осознает это — чуть кружку в воздух не подбрасывает. — Нет, конечно! — и тут же тушуется, заалев щеками, — То есть… ай, блять, ты меня поймал. Смех Чонгука рассыпается в воздухе как искры фейерверка в черном небе, а взорвется, кажется, сейчас Тэхен. Он машинально прикрывает глаза рукой, прижавшись ладонью к алой шершавости шрама, и некоторое время молчит, борясь со смущением. — На самом деле я боюсь, — бормочет он, не отнимая руки от лица. — Меня? — Того, как сильно ты мне нравишься, — произносит Тэхен, раздвинув пальцы и взглянув на Чонгука сквозь просвет. Из-за ладоней его голос звучит приглушенно и сдавленно, — Так сильно, что при виде тебя табун мурашек по спине херачит с целью затоптать. Я в тебя рухнул как подросток в «Порнхаб», как Аид в Персефону или Зевс в… ну, много там было. Но мне так ссыково, что я бы стер тебе память об этом моменте. Если бы Юнги знал, как именно Тэхен с Чонгуком говорит «о том самом», ему бы срочно понадобились все заготовленные порчи. Тэхен может быть умным парнем, но, когда дело доходит до дел сердечных, его айкью устремляется к нулю с космической скоростью. Он несет чепуху, но она правдивая. Она искренняя и близка к тому, что он думает. И Чонгук, кажется, это улавливает. — Я притворюсь, что ничего не слышал, хотя, вообще-то, давно знал, — улыбается он, подперев щеку кулаком, — Твой участившийся пульс, расширенные зрачки, то, как ты сглатываешь, трепещешь, пахнешь — все это кричит о том, что ты уже мой. Но я подожду, пока ты будешь готов это принять. Тот резко опускает руки на стол и тараторит на выдохе: — Мне страшно доверять тому, что я чувствую, потому что на задворках все равно на постоянке крутится мысль — никто не захочет быть с уродом. — Ты не урод, Тэхен. — Ты не понимаешь. Он до побеления костяшек стискивает кружку, сфокусировав на ней внимание как на далеком маяке в страшную бурю. Сердце подскакивает к горлу, и его сдавливает, как будто слова не должны выходить наружу, чего бы это ни стоило. Хочется сорвать с головы бандану, завесить лицо волосами, как делал раньше. Хочется сгореть дотла, развеяться пеплом по ветру и никогда не возродиться. Исчезнуть из-под прицела взглядов и забыть, что такое безобразие существует. Тэхену стыдно, что он такой. Он тяжело дышит, и голос Чонгука доносится до него как из-за толстого стекла. — Я действительно никогда не пойму, каково жить с таким несовершенством, но оно ровным счетом ничего не значит для меня, — тепло его ладони накрывает руку Тэхена, отчего тот дергается, мотает головой, но в итоге остается на месте, — Ты можешь быть супермоделью на обложке «Плейбоя», а можешь быть простым студентом со шрамом и квадратным зрачком. Я человека, а не обертку люблю. Тэхен больно прикусывает губу, усилием воли заставив себя поднять голову и столкнуться с ним глазами. Что-то в его взгляде заставляет Чонгука встревоженно перемениться в лице. Думает Тэхен о старшей школе — она была Адом. Потому что однажды он попытался по-другому. И не вышло. Стоило подумать, что он может жить, как все остальные, получать не только негатив, но и положительную отдачу, легко вливаться в компании и сближаться с людьми — и все заканчивалось подслушанными разговорами о своем уродстве, исписанной оскорблениями партой и буллингом в соцсетях. Отношение окружения не менялось, даже если он старался слиться с толпой и доказать, что может все то же самое, что и они. Тэхен всегда оставался посмешищем, несмотря ни на что. — Внешность правит бал, понимаешь? — сдавленно произносит он, вжав голову в плечи, — В жестоком мире живем. Знаешь, как сильно хочется разреветься у всех на виду, каждый день получая то открытую пачку сока в рюкзак, то «уебище» красным маркером в тетради? Я до сих пор зависим от чужого мнения слишком сильно, чтобы самостоятельно прийти к мысли, что со мной все в порядке, — Тэхен запинается и краснеет, коротко выдыхает, взяв паузу перед тем, как закончить, — Меня в ужас приводит то, что нас будут обсуждать, шептаться и распускать слухи. И так корежит от мысли, что люди видят мое изуродованное лицо. Это и тормозит. Одна мысль о том, что Чонгук, весь из себя такой невероятный и классный, у всех на виду возьмет его за руку, всколыхнув волну общественного негодования — и ему хочется самоустраниться с лица Земли, расщепиться на атомы и не позориться. От прикосновения к щеке он вздрагивает, вскинув глаза, и встревоженно следит за тем, как пальцы Чонгука ласково обводят овал лица и убирают от него пряди волос. — Мне жаль, Тэхен. Я не знал, насколько тяжело тебе пришлось, — скатывается почти до шепота его голос, — Но, поверь, если я тысячу раз услышу, что стейк с кровью — хуйня ебаная, я не перестану его заказывать. Ты тоже не становишься хуже для своих близких, если кто-то левый назвал тебя уродом. Тэхен недоуменно моргает, и с запозданием его осеняет. Верно и преданно. Так Чонгук любит. — Большую часть времени я шугаюсь людей, чтобы потом не было больно, потому что всегда подсознательно жду подлянки. Я хочу тебе поверить, правда. И уж точно не хочу, чтобы в ответ на свою заботу ты получал мои… мое все. Чонгук не улыбается, но под его взглядом тепло. Как сидеть в страшную грозу дома и наблюдать за буйством в окно. Знать, что оно тебя не достанет, как ни старайся. — Я знаю, в чем нуждаюсь и что получу, — снова касается он лица, мягко обведя подбородок, — Ну, после первого похода в зал мышцы тоже болят. Так что, если ты делаешь шаг и решаешь меняться, а потом немного болишь, это нормально. Главное ведь начать. Губы вздрагивают в попытке изобразить улыбку. — И почему я не удивлен, что ты сравнил личностный кризис с походом в зал? — У меня все просто и понятно. — У меня все сложно и заебисто, — закусив губу, Тэхен накрывает руку Чонгука ладонью, прижав к своей щеке, и устало прикрывает глаза, — Но я правда хочу изменить это. Как с игрой на гитаре — первые мозоли на пальцах и все такое. — У меня всегда найдется заживляющая мазь. — Да уж, — фыркает Тэхен, — Все волки такие заботливые или мне винить именно твой склад ума? — Зачем же винить? — настоящая улыбка наконец освещает доселе хмурое лицо Чонгука, — Тебе очень нравится. Все-то он знает. Нравится, конечно. Правда снисходит на него, как если бы сама Метида сжалилась над глупым человеком и наконец даровала крупицы своей отваги и мудрости. Грудную клетку на мгновение жестко стискивает и почти сразу попускает: он делает глубокий вдох, испытывая облегчение большее, чем змея, сбросившая старую кожу. Какао оседает сладостью на языке, смывая подкатившую горечь, и начинает казаться, что, в самом-то деле — он справится. Они справятся. В конце концов, Чонгук — большой и страшный серый волк. Для всех, кроме Тэхена. Обзовут уродом? Набьет обидчику морду. А если девчонка, подвесит за колготки на дерево. А если… Абсурдность мысли заставляет прыснуть, окончательно прогоняя накатившую тоску. — Если ты был ниспослан на Землю, чтобы я почувствовал себя героем античного мифа со счастливым концом, то нужно сразу кое с чем определиться, — сжав ладонь Чонгука в своей и отведя ее в сторону, Тэхен делает серьезное лицо, — Мы как Зевс и Метида или Амур с Психеей? Этот вопрос — второй по степени насущности после сравнения Чонгука с Аидом или Посейдоном. Чонгук смеется и от удовольствия даже губу закусывает — Тэхен невольно скользит взглядом по пирсингу в нижней. — Фу, только не Зевс, он же совсем отбитый был, — цокает тот, а после поднимается, так и не отпуская руки, — Пойдем наверх, Психея моя, тебе срочно нужно отвлечься от пагубных мыслей. Следуя за ним, Тэхен запинается трижды и чуть не сносит за собой стул, сам поражаясь тому, как смехотворно координация движений его подводит. А как отвлечься, хочется спросить? Наверх — это куда? Щеки и шея в который раз идут пятнами, но в целом происходящее забавляет: Тэхен может сморозить полнейшую тупость, но Чонгук все равно подыграет. Поднимаясь по лестнице, он свободной рукой щипает себя за бок, чтобы удостовериться, что все взаправду. По привычке оглядывается по сторонам с целью заранее определить отходные пути и тут же мысленно дает себе оплеуху — больше не нужно сбегать. Пугаться, удирать и прятаться — нет смысла. Не потому, что его натурально из-под земли достанут. Потому что причины делать ноги, объективно, аннулированы. Они в комнате Чонгука, посреди дома, где живет настоящая стая оборотней, и вот так сюрприз — Тэхен никогда раньше не ощущал себя настолько на своем месте. Прямо там, где должен быть. В том месте, где он находиться хочет. Комната такая, какой он запомнил ее в прошлый раз, только вечер разливает по стенам свет цвета апельсина, которым сочится ночник у кровати. Не зная, куда себя деть, он высвобождает руку и остается у двери, что мягко затворяется за спиной. В противовес ему, Чонгук ведет себя как ни в чем не бывало: оглаживает лукавым взглядом, садится на кровать, опершись на руки позади себя. Замерший изваянием Тэхен дергается, когда его окликают: — Мы будем спать здесь, это подразумевает вместе, прямо на моей кровати, — невозмутимо произносит Чонгук, но хитрая улыбка выдает его с головой, — Если тебе сложно расслабиться и уснуть, давай я включу фильм. Или мы просто будем долго разговаривать, что хочешь? — Мне совершенно не сложно расслабиться, — складывает Тэхен руки на груди, бегло осматриваясь, хотя давно успел изучить обстановку. В следующую секунду руки снова расцепляются, залезают в карманы, но и там не находят покоя — пальцы то и дело хватаются за ткань и принимаются выдергивать нитки из швов. — Правда? — вскидывает Чонгук бровь, наблюдая за ним. Тэхен мысленно проклинает свою внезапную робость на чем свет стоит, усиленно избегая встречаться глазами. — Я привыкаю, — бурчит он и вдруг спохватывается, — Твой гон закончился? — Можно считать, что да. Он тебя беспокоит? Еще чего! Да. В большей степени. Пиздец как. Они будут спать вместе, а какие дополнительные функции? Тэхена попытаются склонить к непристойностям? Что делать, если нет? Если Тэхен — Психея, то с ролью Амура Чонгук справляется на ура. Как перед ним устоять? — Это правда, что, если бы я не уехал, то ты бы меня, ну… блять. — Трахнул? — угадывает Чонгук, тщательно сдерживая порыв засмеяться. — Пиздец, не выражайся, — всплескивает Тэхен руками, наконец отлепляясь от двери, но попыток приблизиться не предпринимает. — Ты краснеешь. — Конечно, блять, краснею, ты тут такие вещи говоришь без стыда и совести, — бормочет он, смущаясь пуще прежнего под изучающим взглядом. Рассматривая его, Чонгук по привычке задумчиво касается языком пирсинга в губе, это очень, очень отвлекает. Как и все, что он делает. Помолчав, тот поясняет слишком спокойно, понизив голос: — Да, Тэхен, я бы тебя трахнул, как и обещал тогда в колледже. Если бы ты позволил. Насиловать никого не собирался, — уголки губ медленно ползут вверх, выдавая улыбку. Опять насмехается, да что ж это такое! — А сейчас? — сиплым от волнения голосом спрашивает тот. — Я в принципе насиловать склонности не имею. — Нет, я о том, что, если бы я захотел, то… — Иди сюда, — прерывает Чонгук его полубессвязное бормотание, хлопнув себя по колену, — Садись. Жаром от его тона окатывает так резко, что хочется проверить, не воспламенились ли волосы на макушке. Тэхен пялится на него круглыми глазами, борясь с желанием не то что сесть — упасть. — Блять, вот так сразу? Чонгук смеется, наблюдая за тем, как Тэхен делает в его сторону неуверенный шаг, и кивает. — Да. Ты дрожишь и волнуешься, — вкрадчиво произносит он, и мягкость интонации действует чарующе, сподвигнув на еще несколько шагов, — Попробуй привыкнуть. Я просто тебя обниму. Застигнутый врасплох уже совсем близко, Тэхен возмущается неожиданно даже для себя самого: — И все? — и звучит до того разочарованно, что снова вызывает улыбку. Быстро сориентировавшись, Чонгук подается вперед, чтобы сграбастать его своими загребущими руками и усадить на колени, опустив ладони на спину. — Не торопись. Ахнув от неожиданности, Тэхен машинально врезается в него и хватается за твердые плечи, отчего аж волосы на затылке дыбом встают. Он уже знает, насколько это приятно, когда Чонгук посягает на его личное пространство, но теперь все как будто ощущается острее. Наверное, оттого, что теперь ему не нужно противиться или строить из себя недотрогу. И убегать не нужно, и сопротивляться. Его обдает запахом парфюма, и шампуня, и чего-то еще, что просто похоже на Чонгука, и, вдыхая эту гремучую смесь, хочется заявить, что запаха приятней Тэхен никогда в жизни не слышал. Он зарывается пальцами Чонгуку в волосы, что хотел сделать уже очень давно, и прижимается щекой. Тепло ладоней, поглаживающих спину, одновременно успокаивает и разгоняет кровь. Пульс учащается, но Тэхену впервые за долгое время спокойно. Он чувствует, как на коже выступает испарина, а в том месте, где они соприкасаются, немного покалывает. Приходится буквально заставлять себя выровнять дыхание, на это уходит несколько продолжительных мгновений и не дюжие усилия, но все они идут насмарку ровно в тот момент, когда Чонгук наклоняет голову и проводит носом по треугольнику между плечом и шеей. Вздрогнув и напряженно замерев, Тэхен ощущает себя вулканом, в жерле которого кипит лава, готовая извергнуться в любой неожиданный момент. — Тише, не бойся, — шепот опаляет кожу, оказывая совершенно противоположный эффект. Чонгук глубоко вдыхает, притершись к нему лицом, — Мне это тоже нужно. Поверить не могу, что ты… Сердце аж в пятки проваливается, Тэхен тяжело сглатывает, машинально сжав пальцы у него в волосах. — Что я твой? — неуверенно произносит он, хотя, если честно, в этом давно уверился. — Мой, — еще одно движение вдоль шеи, Тэхен запоздало понимает, что ощутил мягкое касание губ, когда в солнечном сплетении нарастает щекотка, — Что я могу дотронуться и поцеловать, что однажды на твоей коже появится моя метка, что ты такой робкий, податливый и трепещущий в моих руках. Каждое слово ускоряет сердцебиение и словно повышает градус температуры в комнате. — Блять, Чонгук, прекрати разговаривать, у меня же встанет, — сквозь зубы цедит Тэхен, на что тот бархатно смеется ему в шею, еще больше нагоняя мурашек, и перехватывает поудобней, проведя ладонями по спине вниз и огладив поверх шорт. От прикосновения хочется выгнуть спину, и уйти из-под него, и подставиться, и дыхание перехватывает в сотый раз, затрудняя ход мыслей. — Если у тебя встанет, я обязательно найду, что с этим сделать. Он немного отстраняется, оставляя после себя ощущение пустоты и прохладу там, где недавно касался. Глаза из-под ресниц золотятся, рассеянно светятся, Чонгук и сам сейчас — мягкий, расслабленный, довольный. Еще секунда, и замурчит как кот, противореча зову природы. Вот так позволил к себе привыкнуть. Тэхену много времени не надо — он уже не хочет слезать с этих коленей ближайшую вечность. Слегка наклонив голову, он непроизвольно задерживается взглядом на губах Чонгука, на блядской металлической штанге, на языке, который имеет абсолютно паскудную и сводящую с ума привычку толкать украшение. — Но если ты не уверен или не готов, мы сегодня не будем… — Мы будем. Тэхен дергает Чонгука на себя за шею, целуя с примесью облегчения и шока, пьянея от собственной смелости и нежности, с которой ему подставляются. Если Чонгук и успевает удивиться — он справляется с этим довольно быстро, почти сразу перенимая верховенство. Раздвигает губы языком, а от контраста холодного металла пирсинга с горячей кожей температура тела подскакивает так резко, что может повалить пар из ушей. В каждом движении Чонгука, будь то губы, сжавшие ягодицы ладони или толкнувшиеся мягко вверх бедра, угадываются собственнические замашки — Тэхен чувствует, как его буквально сплавляет с чужим телом, как он тает и теряется, податливо раскрывая рот и с томным полувздохом прижимаясь теснее. Какао вышло достойным, но нет ничего слаще, чем целоваться с Чонгуком, впервые по-настоящему признав, что вы теперь — друг друга, и Тэхен не собирается это оспаривать. Он в исступлении ерошит смоляные волосы на затылке Чонгука, находит их исключительно мягкими и привлекательными, и тяжело дышит, когда они на секунду разъединяются, чтобы после короткой паузы не выдержать и податься навстречу снова. И… вау, все горит и покалывает в тех местах, где они соприкасаются. Когда наглые ладони приподнимают футболку и свободно приникают к спине, а после скользят за пояс шорт, Тэхен ненароком вспоминает ощущение, с которым посреди ледяной зимы возвращается в теплое помещение и начинает едва ли не с болью оттаивать после мороза. Неловкость никуда не девается, и он зардеется каждый раз, когда позволяет себе распахнуть глаза и встретиться со взглядом напротив, полным безграничного обожания. Так на него в жизни не смотрели. И не касались, и не целовали. Настолько по-особенному. До звезд под веками, звона в голове и морского узла под ребрами. Он, притиснутый так, что могут срастись на клеточном уровне, усилием воли заставляет себя отстраниться и, собрав всю имеющуюся в организме решимость, потянуть вверх черную футболку, которая Чонгуку совершенно не нужна. И не к лицу, и быть ее здесь совершенно не должно. Тэхена и так потряхивает от волнения и осознания, что он впервые подпускает кого-то так близко, а вскоре он и вовсе заканчивается как человек, когда помимо бархатной кожи и искусно вырезанных линий пресса его встречает кое-что еще. — Блять, ебаный в рот, — чуть ли не воет он охрипшим голосом, а пальцы непроизвольно тянутся к черному колечку, которым красуется левый сосок Чонгука, — Каких еще сюрпризов от тебя ждать? Он может поклясться, что тело двигается само по себе, больше не контролируемое мозгом, когда рука оглаживает грудь и надавливает на сосок, отчего Чонгук жмурится и прикусывает губу, а голос у него опускается на пару октав: — Сделай так еще раз, и метка у тебя появится значительно раньше, потому что держусь я еле-еле. Тэхен бы усмехнулся, может, огрызнулся даже из вредности, но не успевает — Чонгук снова влажно целует, захватывая инициативу, чуть ли не урчит, заявляя свои законные права на дрожь Тэхена, его возбужденные вздохи и податливые покрасневшие губы. Секундой позже мир вдруг переворачивается вверх тормашками — его в мгновение ока опрокидывают на спину, почти не разрывая поцелуя. Резким, торопливым движением руки собственная футболка задирается до шеи, и Чонгук приподнимается, чтобы рассмотреть Тэхена во всей красе — раскрасневшегося, покрывшегося испариной, с помутившимся взглядом. Его грудь судорожно вздымается, и ладонь Чонгука плавно ведет вниз, властно огладив подрагивающий живот. За тот короткий тайм-аут, что он получает, позволяя делать это с собой, Тэхен успевает тысячу раз провалиться сквозь землю от смущения и вознестись, глядя на то, как потемневшими глазами Чонгук рассматривает его, препарирует, впитывает. Его волосы уже находятся в полнейшем беспорядке и несколько прядей липнет к лицу, а блядское колечко в соске привлекает слишком много внимания и требует потрогать еще раз. Тэхен трогает и не останавливается, дурея от ощущений и жара, ведет выше, снова притягивает к себе за шею, чтобы поцеловать. Положив другую ладонь Чонгуку на грудь, он чувствует, как бешено у того колотится сердце, что в очередной раз подтверждает — сходит с ума от происходящего не только он. Футболка начинает мешаться, поэтому он отстраняется и, путаясь в ткани, принимается выбираться из одежды. Как и любой нормальный человек, Тэхен раздевался раньше сотни раз и прекрасно справлялся с этим. Но пока Чонгук внимательно и жадно следит за каждым его движением своими невозможными колдовскими глазами, он снимает футболку со смехотворной неловкостью, еще больше багровея. А Чонгук все смотрит, как будто не до конца сознает происходящее. Словно Тэхен так и не целовал его, не подставлялся, не выворачивал наизнанку нутро, признавая, что больше не убежит. Медленно подняв руку, Чонгук снимает бандану с его головы и, когда непослушные волосы падают на лоб, с трепетом убирает их от лица. — В жизни никого красивее не видел, — хрипло произносит он, наклоняясь. Хмурится Тэхен рефлекторно, все еще подверженный сомнениям. — Не надо, — пытается отвернуться. — Надо, — губы Чонгука касаются щеки, целуют край рубца, в то время как пальцы ведут от боков к груди, проходятся по соскам, отчего хочется откинуть голову и застонать, — Красивый, очаровательный, мой. Каждое слово сопровождается легким поцелуем то в скулу, то в уголок губ, и сердце пропускает удары, а после и вовсе заходится бешено, стоит чуть повернуться и столкнуться губами вновь. Под смеженными веками танцуют цветные круги и всполохи, Тэхен случайно мычит в поцелуй, не сдержавшись. Чонгук не останавливается, спускается ниже, припадает к шее, разгоняя по коже тепло. Когда язык проходится по соску, удивленный возглас, протяжный и полный исступления, вырывается сам. Если в голове Тэхена водятся демоны, то прямо сейчас они истошно орут и бьются в конвульсиях. Хорошо до одури — он не замечает даже, как впивается зубами в ребро ладони, когда ощущения становятся заоблачно невыносимыми. Ладонь Чонгука с нажимом проходится по члену, сжимая поверх шорт и цепляется за ткань, норовя стянуть. Оставив щекотный поцелуй на животе, Чонгук берется за край одежды, опуская вниз вместе с бельем. Тэхен не успевает испугаться — или успевает, потому что вздрагивает и сбивчиво бормочет: — Что ты делаешь? Как будто не знает. Знает, а потому каменеет под чужим взглядом и прикосновениями. Чонгук сохраняет невозмутимость и лукаво щурится, зависнув над его пахом. — Собираюсь тебе отсосать? Его откровенность сведет Тэхена в могилу. И будет это происходить бесконечное число раз, потому что в нем слишком много всего, что Тэхена натурально убивает: начиная с татуировок и пирсинга, заканчивая этим самым взглядом, под которым хочется сдаться и послушно обмякнуть, позволив сделать с собой все, что угодно. — Я девственник, — напоминает Тэхен скорее себе, чтобы у него появился настоящий повод дать заднюю. Не убеждает, не останавливает. — Я над этим работаю, — усмешка у Чонгука поистине дьявольская и бесстыдная, — Испугался? Тэхен растерянно оглядывается на ком футболки, но она вне досягаемости, и ему даже нечем прикрыться — он как на ладони, причем во всех возможных смыслах. На мгновение делается неуютно, он коротко морщится. — Просто немного ссыкую. Не разрывая зрительного контакта, Чонгук наклоняется и оставляет на животе поцелуй, отчего Тэхен мелко вздрагивает. — Спокойствие приходит с опытом, а оным мы сейчас и займемся. Приняв сидячее положение, Тэхен снова вплетается пальцами в его волосы, вынуждая приподнять голову. Несмотря на отсутствие одежды, ему все еще лихорадочно жарко и дышится с трудом. То, как Чонгук властным движением ведет ладонью по внутренней стороне его бедра, совершенно не помогает. — Я боюсь что-то сделать не так. Вскинувшись, Чонгук быстро приближается и целует его, а после игриво кусает за подбородок, тут же отстраняясь. В глазах у него бесы пляшут, но голос звучит пленительно низко. — Нет того, что ты можешь сделать не так. Кричи или молчи, замри, двигайся… похуй. Все будет правильно. И, коснувшись губами еще раз, мягко надавливает на плечи, чтобы Тэхен снова лег на спину. Вид Чонгука, нависшего над ним, вызывает прилив эстетического удовольствия, которое скоропостижно переходит в физическое, когда тот, окончательно избавив Тэхена от одежды, приникает ртом к члену. Тэхен в который раз за вечер решает, что не переживет происходящее, но уже следующие движения языка убеждают его в том, что если и не переживет, то возродится. И обязательно повторит. Чонгук помогает себе рукой, периодически бросая на алеющее лицо Тэхена короткие удовлетворенные взгляды, и, если существуют люди, которые выглядят отпадно даже с членом во рту, он определенно к ним относится. От каждого его движения Тэхена едва ли не подбрасывает, и прошивает, и выворачивает. Он впервые осознает, что с Чонгуком будет именно так: горячо, и трепетно, и умопомрачительно. Во всех аспектах отношений. По его заветам Тэхен сначала молчит, но не сдерживается и издает звуки достаточно постыдные, чтобы удовольствие Чонгука считывалось прямо по глазам. Он не отдает себе отчет, когда начинает хаотично подаваться навстречу тесноте рта, и Чонгуку вскоре приходится придерживать его за бедра и, отстраняясь, шептать что-то до ужаса пошлое и успокаивающее. Его нехило потряхивает и создается ощущение, что с того момента, как Чонгук сдернул с него шорты, Тэхен сделался непоправимо зависимым от его прикосновений и — господибожеблять — рта. Когда он подходит к краю, звуки застревают в горле, хотя он не пытается сдержаться. Тэхен выгибается, оглушенный биением собственного сердца, пальцы машинально цепляются за влажные кудри Чонгука, и электричество буквально трещит под кожей, ни в какое сравнение не идя с тем, что Тэхен испытал в детстве, когда по дурости сунул пальцы в розетку. Стоит ему кончить, сдавленно вскрикнув и укусив себя за ладонь от наплыва эмоций, он на короткое время проваливается в бесконечное ничто, в котором, как ни смотри, охуительно. В голове пусто, а перед глазами калейдоскоп, и немного придя в себя, Тэхен слегка разочарованно наблюдает, как Чонгук, приспустив штаны, помогает себе рукой. Тэхен выжат как лимон, но он определенно хотел принять в этом участие, иначе выходит как-то нечестно. Но Чонгук, словно считав по лицу его мысли, ловит его рот губами и целует, что не вызывает ни капли отторжения. Тэхен догадывается обхватить его член ладонью и довести до конца, бесконечно целуясь и беспорядочно хватаясь друг за друга руками. Он даже не сопротивляется, когда сперма Чонгука оказывается на его животе и немного — на бедрах, потому что гораздо больше внимания занимает необходимость целоваться до головокружения. Его первый раз, даже не полноценный, все равно охуительный. Страшно подумать, что с ним сделается, когда Чонгук реально его трахнет. Эти мысли заставляют жар скоропостижно прилить к щекам, хотя красный как рак Тэхен перманентно. — Дай угадаю, — рассеянно бормочет он, поглаживая Чонгука по затылку. Горячие влажные руки обхватывают со спины, притиснув к груди, и этот собственнический жест доставляет ему ни с чем не сравнимое удовольствие, — Теперь каждый второй оборотень будет в курсе, что мы вместе? Сдув со лба упавшую вьющуюся прядь, Чонгук сверкает глазами и усмехается. — О, да, определенно будет. Как ты? — Липко, хорошо, влажно, — поразмыслив, отвечает Тэхен совершенно искренне. — Отнести в душ? О, боги, он снова уподобляется рыцарю, и это, блять, заманчиво. Чонгук невозможный. Тэхену нужно привыкнуть, чтобы каждый раз не удивляться. Он тоже расслабленно улыбается, выжатый как лимон, а конечности вместо костей наполняются желе и свинцом, становясь еще более непослушными, чем обычно. И все же, парочка мыслей в сознании Тэхена кристально чисты и отчетливы. Первая: он до умопомрачения сильно влюблен. Вторая: — Знаешь, чего мне внезапно захотелось? Пиздец как сильно. — М? — Полежать с тобой в ванне. Чонгук расцветает со скоростью, с которой капля крови пропитывает салфетку. Он тоже румяный, мокрый, довольный. До дрожи свой. Коротко чмокнув Тэхена в нос, он поднимается. Стоит ему отойти, и прохладный воздух, коснувшись разгоряченной кожи, заставляет тотчас захотеть немедленного возвращения. — Дай мне десять минут, — произносит Чонгук, подтянув спортивки, и скрывается за дверью. Пара мгновений проходит в тишине, Тэхен успевает немного осмыслить произошедшее, возвести в голове дилемму, считается ли он все еще девственником или уже не совсем, а еще устыдиться присутствия в доме Хосока. Он же был дома, да? Оборотни с их обостренным слухом, чтоб их… Дверь вновь приоткрывается. Приподнявшись на локтях, Тэхен встречается с Чонгуком взглядом, удивленно приподняв брови. Тот замирает в дверном проеме и смотрит нерешительно и молча, пока Тэхен — лохматый, взвинченный, распаленный — не расплывается в улыбке. Кажется, до него доходит. — Поверить не можешь? — уточняет хрипловатым голосом. Медленный кивок и крохотная улыбка, притаившаяся в уголке губ. Их достаточно, чтобы капитулировать окончательно и бесповоротно. — Я больше не убегу от тебя, — заверяет Тэхен, — Правда хочу ванну вместе. В следующую секунду он буквально задыхается в объятиях, ощущая себя неприлично, беспробудно, решительно окрыленным.

***

Когда следующим утром Чонгук паркуется у дома четы Ким, солнце успевает войти в зенит, и погожий ноябрьский день лучится теплом и пестрит красками. Высоченные ели контрастно зеленеют на фоне красных кленов и рыжих лиственных деревьев, а каменная дорожка, спускающаяся к крыльцу, тонет в цветном месиве из листьев и последних диких цветов. Теперь Чонгук много держит Тэхена за руку. И в целом много касается. По-разному: так, будто проверяет, взаправду ли все это, иногда с особым трепетом, иногда собственнически, но неизменно так, что Тэхену положительно нравится. Даже когда они идут к дому, и мысли заняты тем, вставит ли Сокджин пизды за вчерашнюю подлянку, ладонь на автомате, как деталька в конструкторе, занимает знакомое положение в чужой. На первый взгляд в доме все спокойно. Не обнаруживается ни следов погрома, ни страсти, поэтому об исходе ночного рандеву можно только гадать. Гвоздем программы выступает злосчастный транспарант, примотанный скотчем к перилам лестницы. С некоторым недоумением они находят в гостиной на диване Намджуна, который возлежит там как король на ложе, разве что слишком длинные ноги торчат из-за подлокотника. Тэхен проверял — спать на этой развалюхе то еще удовольствие. — Депутат, ты чего мою футболку напялил? — усмехается Тэхен после приветственных расшаркиваний, и они с Чонгуком принимаются любопытно высматривать на мужчине признаки насилия или вещей ему противоположных. Тот отрывается от экрана телевизора, на котором включил «Сумерки» — что несомненно является попыткой сыграть на чувстве единства с Сокджином — и с виноватым взглядом разводит руками. — Прошу прощения, Джин строго запретил мне касаться его вещей, я был вынужден позаимствовать твои, чтобы не помять рубашку. Чонгук присвистывает и, считав неодобрение в его взгляде, Тэхен посмеивается, пихнув его локтем в бок. — Купишь мне таких десять штук, — заявляет он после, что не вызывает у мужчины ни капли протеста. Тот кивает и открывает рот для ответа, когда, заслышав шум гостей, по лестнице спускается Сокджин, укутанный в банный халат и с газетой в руках. Тэхен, сколько себя помнит, ни разу не видел брата с газетой, отчего нервный смех усиливается. А если Намджуна не выперли из дома посреди ночи, еще не все потеряно. Джин обводит гостиную взглядом, кивает Чонгуку, поджимает губы при виде Тэхена и обращается к оккупанту на диване, вздернув бровь: — Завтрак? Тот поспешно поднимается, роняя плед и являя миру голые ноги. Вовремя заметив, как Чонгук хочет закрыть ему рукой глаза, Тэхен отбивается и паскудно ржет. — Каша на овсяном молоке с персиками и клубникой, — отчитывается Намджун, кивнув в сторону кухни и замерев под испытующим взглядом Сокджина. — Сам или заказывал? — продолжает допрос тот и считывает ответ по лицу мужчины, — Понятно. — Пойду поставлю чайник с вашего позволения. Намджун самоустраняется, бесшумно исчезая в кухне под прицелом двух черных дул пистолета, коими являются глаза Джина. Стоит ему скрыться, старший перестает делано хмуриться и вздыхает. — А я руки помою, — Чонгук тоже вовремя смекает, когда ему стоит оставить братьев наедине. Едва он скрывается в ванной, Тэхен, даже не пытаясь сдержать торжествующей усмешки, сажает Сокджина на диван и чуть ли не ладони потирает от предвкушения. Любопытство сжирает его с неистовой силой. — Гоняешь депутата в хвост и гриву? Брат вздыхает, но не раздраженно или устало, скорее, удовлетворенно. Он бросает короткий взгляд в сторону кухни и выглядит так, словно в одного сожрал целый шоколадный торт. — А когда он еще такой послушный будет? — маленькая улыбка трогает полные губы, — Ладно, просто выебываюсь немного. Тэхена разбирает смех, он понимающе хлопает старшего по плечу. Похоже, не так уж все плохо. Немного терпения, возможно, капелька унижений, и индульгенция будет Намджуну официально дарована. — Семейное это у нас. — Да уж, — Сокджин хочет что-то добавить, но вдруг его внимание вновь приковывает кухня, и он орет, — Блохастый, я знаю, что ты подслушиваешь, прекращай! Короткий звон посуды, и из-за стены доносится лаконичное: — Понял. Переведя мечтательный взгляд на окно, Сокджин откидывается на спинку и вдруг доверительно шепчет: — Я пиздец как счастлив, если честно. С кухни вновь раздается грохот, в этот раз — звук бьющихся тарелок и маты, что в обычном режиме уже бы вызвало праведный гнев педантичного Джина, но он только отмахивается с улыбкой. Тэхен, не сдержавшись, смеется. Выходит, все налаживается? — Если честно, — помедлив, произносит он, — Я тоже. И не нужно даже придумывать, с каким античным мифом сравнить происходящее. У них своя собственная, отдельная история, и, судя по ощущениям, она начинается прямо сейчас.