Пердюмонокль 2. Война с Эсткарпом

Ход весны переломился от распутицы и сырых ветров к теплу и молодой поросли. Или нам так казалось, ведь впервые за несколько дней мы были сыты и согреты. Я забил на Пегас и все приказы, отвёл роту от людоедовых топей, и приветливая лесная поляна стала нашим пристанищем на несколько дней. Итак, только представьте себе такую идиллию: часть моих огров спит под навесом из зеленых ветвей, другая часть требушит кроликов и крупного лесного оленя. Десять котлов над десятью кострами кипят, булькают и исходят запахом мясной похлёбки. Между котлами еле ковыляет Олух в белом переднике, добавляет туда какие-то корешки и травки, от чего запах варева заставляет слюну выделяться без удержу. Но у меня на другое слюна течёт. Олух такой пусечка в этом переднике… И я время от времени зазываю его в свой командирский шалаш. И скоро Олух (Олух!!) начинает вздыхать: «Да когда ж вы уймётесь, мой лейтенант». А ещё рядом с шалашом ходит Джон Уилсон. Собирает первые крокусы, плетёт из них венки и ни черта более не делает. Только краснеет стыдливо и отворачивается, когда в шалаш заходит Олух. Ох, схватиться бы за эти пламенеющие ушки, заставить открыть рот и присунуть туда… А, чёрт! С чего вдруг я отказываю себе в таком удовольствии? Не далее, как сегодня утром, глядя на то, как Джон работает ложкой в режиме нон-стоп, Олух пробормотал себе под нос: «Что-то зря мы его кормим, от него никакого толку». Я отлично понял, о каком толке речь. Олух уже замаялся следить за человечком, давать по рукам желающим его потискать… Короче, ему надоело быть собакой на сене. Но и в обход командира он пойти не может. А я вот всё могу, и действительно не собираюсь кормить Джонни зря. Всё как-то само собой получилось. В очередной раз я отлюбил Олуха, и только тот собрался обратно к своей стряпне, как возле палатки послышались всхлипы. - Уилсон, а ну поди сюда, - приказал я. Вошёл заплаканный Джон. - Что, кто-то руки распускает? – с угрозой спросил полуогр. - Да они все, - нажаловался солдатик, - совсем стыд потеряли! - Не одному тебе плохо, Джон, - со вздохом сказал я, - и нечего на товарищей по оружию доносить. Ну, помяли тебе слегка булки, ну, трахнут, да ведь немного в их жизни других радостей, чего ж сразу сопли распускать? Глаза Джонни стали с серебряный сольтин. - Не надо, мой лейтенант, я не хочу, чтобы меня трахали! Пожалуйста, не позволяйте им! – и он разрыдался. Олух притих, только ушами двигал, как охотничий пёс, почуявший дичь. - А что мне за дело, если тебя поимеют? – продолжал я. - Как это что? Мне же больно будет! - Хм, ну да, с ограми – больно. Сочувствую. Но, пойми, и запретить я им не могу. Ты такой же солдат, ты брат им. Я тебе командир, но не дуэнья – невинность твою стеречь. Вот тебе мой совет, как командира: иди-ка, выбери себе кого-нибудь одного, да помощнее. Скажи, что запал, только о нем и думаешь - он тебя от остальных прикроет. - Ни на кого я не запал, - страдал Джон, - ну почему Вы такой? Зачем мы ушли от уланов, там никто не обижал меня, и господин Алеcсант такой хороший был, такой ласковый. Он обещал сделать из меня хорошего солдата, всему меня научить. А здесь меня никто ничему не учит, а только за попу щиплют… Ах, Алессант! Ну, мерзавец! Тёплые чувства у него ко мне, видите ли! От возмущения у меня пропала охота с дурачком заигрывать. - Так ты, Уилсон, хорошим солдатом торопишься стать? – зарычал я. - За таким делом к командиру подходят, а не к остроухим капралам! Олух плотоядно улыбнулся и подмигнул парнишке. Джон вжал голову в плечи, недоверчиво посмотрел на меня и спросил: - А… что надо делать? - Раздевайся! Солдатик обхватил себя руками и затряс головой. - Глупый, - ласково сказал Олух, - если господин лейтенант возьмёт тебя под своё крылышко, никто больше тебя не тронет. По виду Джонни было понятно, что под крылышко он хочет, а вот раздеваться – нет. Но одного сокращения мускула на моём лице было достаточно, чтобы Олух подскочил с места, сграбастал Уилсона своими ручищами и начал стаскивать с него одежду. Джон забрыкался и попробовал орать, но Олух зажал ему рот и шепнул на ушко: - Солдатам выкину, голого. – После чего мальчик сразу сник и только лил слёзы без остановки. Вдвоём с Олухом мы быстро раздели его и уложили на одеяло, накинутое поверх охапки сухой травы. Мне хотелось преподать свою науку жёстко, чтоб надолго запомнилась. Но обнажённый Уилсон выглядел таким трогательно-беззащитным, таким красивым, с напряженными мускулистыми руками, кубиками на сильном прессе, и абсолютно вялым розовым хуёчком в завитках тёмных волос. Я накрыл его пах ладонью и нежно погладил, перебирая пальцами завитки. Затем наклонился к губам и осторожно тронул их своими губами. От удивления рот Джонни приоткрылся, чем я и воспользовался, целуя уже с напором и страстью. Под моей ладонью шевельнулось, Уилсон жалобно застонал и попытался оттолкнуть меня. Олух прижал его за плечи, с мольбой заглянул мне в лицо и глазами указал на пах юноши. - Урок первый, Уилсон, - тяжело дыша, сказал я. – Минет. Научишься хорошо делать его, и командир обязательно тебя похвалит. Пока наблюдай, как это делает Олух. Смотри, запоминай хорошенько, чтобы потом мне было не хуже, чем тебе сейчас. Олух хорошо поднаторел в оральных ласках. Как только губы его сомкнулись на фаллосе Джона, тот крупно вздрогнул и вскрикнул, поспешно прикусив себе губу. Глаза его широко распахнулись, и он удивлённо прошептал: - Ох, матушка Уеблания! Как оно обычно и бывает у людей, обделёнными мозгами, либидо Джона оказалось на высоте. Все страхи и запреты, вбитые в него строгим воспитанием, рухнули от наших с полуогром ласк. Олух глубоко заглатывал его член, я изводил поцелуями губы, и скоро наш мальчик себя не помнил от желания, двигал бёдрами, стонал и отвечал на мои поцелуи. Однако уже через пять минут стал отвлекаться, заметался и задышал тяжело, а потом с короткими криками кончил Олуху в рот. Глаза его на мгновение закрылись, тело дрожало, и капелька пота скатилась с виска. Когда он вновь посмотрел на нас, то выглядел обиженным. Видно его расстроило то, как быстро всё кончилось. - Ты запомнил урок, Уилсон? - шепнул я, мягко целуя его в уголок рта, - мы можем продолжить обучение? Он молчал, только рукой вцепился в моё плечо. По моему знаку Олух легко перевернул его на живот. Глаза денщика горели огнём и буквально пожирали мячики ягодиц человечка. Попка Джона так и манила к себе, я и сам сдерживал себя с превеликим трудом. Он снова попробовал стыдливо зажиматься, но мои пальцы, смоченные в масле, знали своё дело, ласкали, растягивали и будто невзначай касались простаты, от чего малыш каждый раз вздрагивал. Я наговаривал ему на ухо, как он должен принимать меня, как правильно расслаблять свою дырочку. И уж в этой науке Джон не казался мне недотёпой. Попка его призывно оттопырилась, дырочка свободно впускала три моих пальца. Дольше держаться я не мог, быстро пристроился к его тылу, протиснул внутрь головку, и далее с плавным напором ввел своего удальца полностью. Джон взвыл и рванулся, но Олух удержал его, а затем обхватил рукой повисший было пенис паренька. Возможно, минуту ещё тугая норка сопротивлялась мне и не давала свободно двигаться. А потом всё пошло замечательно, было горячо и узко, а упругие ягодицы сами задвигались в такт моим движениям. - Ах ты ж сладенький, ах ты ж хорошенький! – восторженно бормотал Олух, трудясь обеими руками: правой по гениталиям Джона, левой по своему стояку. Вскоре парня вновь затрясло в оргазме, он издал вымученный стон и попробовал выскользнуть из-под меня. Я крепко вцепился в его тазовые косточки. - Хватит, больно же, - захныкал он. Надо было пожалеть его для первого раза. Я ускорился, Джон жалобно вскрикнул, и я кончил в его норку. Затем шлёпнул по заду, и искренне сказал: - Молодец. Отличный солдат из тебя выйдет. Джон запоздало распереживался об утраченной девственности, сложился в позу эмбриона и тихонько скулил. Я оставил Олуха утешать его, а сам выполз из шалаша в самом превосходном расположении духа. То, что огры недовольно косились на меня, не особо меня волновало. День определённо удался. И заснул я прекрасно, ни о чём не тревожась. Однако во сне мне привиделся Вилли Паруа. Он недовольно глянул на меня из-под кустистых бровей и сказал: - А не пора ли вам убираться из моего леса? За пару дней твои огры сожрали столько живности, что я и за пару лет не извёл. - Да ладно, чего ты, не жмись, - благодушно сказал я, - пусть ребята придут в форму, а кролики быстро расплодятся снова. - На самом деле я не кроликов пожалел, а тебя. Это древний лес, Вэл, он пропитан магией. Гостеприимство его имеет границы, и как бы в скором времени он не начал выпроваживать незваных гостей. Да и приказ у тебя, вас ждут в Пегасе. А где-то тебя ждут ещё больше, верно? Проснулся я ни свет ни заря, помня свой сон, как недавнюю реальность. Мне пришло на ум, что это моё подсознание голосом людоеда подгоняет меня в дорогу. Поэтому, как только огры подкрепились завтраком, я велел им тщательно затушить кострища и выдвигаться в путь. Хоть ярко светило и грело солнышко, хоть отдохнувшие ноги огров бодро топали по траве, но рожи у них были угрюмыми. Олух тоже всё вздыхал, держа за узду Зену. Своего коня он уступил Джону, который сказал, что после вчерашнего не может ходить. Бедняга и в седле всё время ёрзал, кривя хорошенькие губки. Зато у конька вид был довольный, ему нравился новый лёгкий седок. К слову, имя конь так и не получил, и Олух так и звал его: Конёк. В первый же день он назвал его Маркизом, но я запретил произносить дорогое мне слово в отношении беспородной скотины. - Чего вздыхаешь, Олух? - спросил я денщика. - Да так, - пожал он плечом, - мадам Фуффло вспомнилась. - Нашёл, кого вспомнить! Всё прошло, и хвала небесам. - И ничего не хвала! – обиженно прогундел он. – Вам-то что, вам хорошо: вы и меня пользуете, и до Уилсона добрались. А мне так этого не хватает! А мадам такая женщина роскошная была… - С ума сошёл? В возрасте уже, да и толста… - Не толста вовсе, а в теле. Зато и грудь, и бёдра – всё при ней. Приятно подержаться за такое. - Что ж ты тогда на меня заглядываешься? – хмыкнул я. – Ни груди, ни бёдер, да и жиром я не заплыл. - Так Вы и не дама, - рассудительно заметил денщик. – Мальчик, это одно, он и должен быть… мальчиком. А вот красивая женщина должна быть, прежде всего, телом богата. Чтоб мужчине в радость было покачаться на волнах любви. Я расхохотался. - Да ты поэт, мой милый! - Не я. Это великий огрский поэт Зефирчик. -Ух ты! Не знаком с его творчеством. - Ещё бы Вам, магу, знать его, - хмыкнул Олух, - хоть Зефирчик и писал прекрасные стихи и песни, но ни одно издательство (а большинство их принадлежит магам) не хотело их печатать. Он уже умер, но как настрадался при жизни, бедняга! Всякие там писаки поливали грязью его творчество. Но настоящее искусство всегда пробьётся, факт! Огры заучивали его стихи, переписывали их и распространяли по всей Хрестории, не хуже газет. В стране нет ни одного огра, кто бы не знал эти стихи и песни, и не любил. - Так спой мне, Олух, про волны любви. Денщик не стал ломаться и запел: Качаюсь на волнах любви, От этого в отпаде. И спереди есть две волны, И две волны есть сзади. Вот шлёпну милку по задку (ох, это нас заводит!) И долго наблюдать могу, Как жир волнами ходит. Пока я старался сдержать хохот, огры мои вдруг оживились, зашагали в ногу и начали подпевать Олуху, громко повторяя последнюю строчку. Рожи их повеселели, заблестели глаза. Теперь ночами не уснуть Без дорогой подружки. Кладу ей голову на грудь – Две мягкие подушки. Своё пение гренадеры сопровождали жестами, показывая и волнообразные движения жировой прослойки, и имитируя бёдрами половой акт. Хоть трудно будет прокормить Прелестницу невесту, Зато с ней сладко будет жить, Костлявые не к месту! Последние слова были спеты с особым душевным подъёмом. Я передумал ржать и похвалил песню. Хотя мне и в самом деле понравилось, особенно то, с каким энтузиазмом огры воспринимают своего поэта. - Почитаешь мне стихи вашего Зефирчика на досуге, - сказал я и повернулся к ограм, - веселей ребята, ещё пара миль и привал!