Пердюмонокль 2. Война с Эсткарпом

Ночь выдалась душная, долгая. Видно я место для стоянки выбрал неудачное, в ложбине. Снова отдых наш проходил под несмолкаемый комариный гул, шлепки и матерный шёпот караульных. Заснуть всё не удавалось, и я подозвал к себе Джона, практиковаться в минете. Как всегда, стоило занять себя делом, и время пошло веселее. Кончив пару раз, я подкинул сладенького и солдатику, Олух обошёлся дрочкой, и мы, наконец, заснули. Только во сне мне опять явился докучливый Паруа, снова глядел строго и наставлял не терять бдительности, так как дорога трудна и опасна, и куча всякой бяки так и поджидает меня, горемычного. Он повторил это несколько раз, и меня заставил повторить. Вот прям измотал своим гундежом, в результате я плохо выспался. Крепко заснул только под утро, но тут Олух растолкал меня, за что и получил оплеуху и традиционный пинок под зад. Вылезши из палатки сильно не в духе, я велел ограм наскоро подкрепиться остатками вчерашнего ужина и выступать. Солдаты мои тоже как будто не выспались и глядели волками. Первый час пути так и прошёл: нудно, трудно и не без того, чтобы я не вздрагивал от каждого шороха в кустах. Но потом вдруг лес раздвинулся, и мы вышли на широкую мощёную дорогу, слегка заросшую юной травкой. Я заозирался с удивлением. Только что взор застилали заросли и буреломы, даже намёка на тропу не было, и на тебе – дорога, да какая хоженая! Даже солнышко засияло ярче, приветливо озарив нам путь. Огры радостно вздохнули и приободрились. Я сверился по компасу: дорога вела в нужном нам направлении. Вот и верь после этого снам! Людоед всё трындел об оврагах и топях, о засадах и чудовищах. А сейчас вокруг солнечно и тихо, только птицы ведут переливчатые беседы, да копыта Зены отстукивают веселую дробь по гладким камешкам. Однако ночное видение не шло из головы. Голосом латифундиста сознание моё твердило: осторожно, Вэл, будь внимателен! Дорога пошла немного круче и взвилась на пригорок. Что там, внизу? Не ждут ли обещанные людоедом опасности? Я потянул поводья. - Пройдите с полмили и разведайте дорогу, - велел я трём ограм посмышлёнее. Лучше перебздеть, как говориться. Как только разведчики скрылись за пригорком, огры начали потихоньку роптать: дескать, как буреломы, так топай без передыху, а как дорожка сама под ноги катится, так без разведки ни шагу. Им то что (мне, то есть), они на лошадке едут, своих ножек не трудят. - А ну, цыц! – прикрикнул я. И стал вглядываться в горизонт. Прошло чуть менее четверти часа, и на пригорке показались наши разведчики. Солдаты приветствовали их криками. «Быстро они, однако», - подумал я. Остановившись на самой вершине, огры принялись махать руками и орать: «Идите вперёд, дорога безопасна!» - А ну сюда, живо! – крикнул я. Но разведчики будто и не слышали, продолжая призывно загребать руками и звать к себе. - Пузан, Муфтус, Рукожоп, я приказываю вам подойти! – надрывался я. - Неужели не слышат? – пожал плечами Олух. Картинка перед моими глазами неожиданно расплылась и зарябила. Но стоило мне моргнуть, как всё стало по-прежнему – мощёная дорога, скачущие на вершине холма фигуры огров. Я лихорадочно принялся вспоминать заклинание против морока. И то ли оно сработало, то ли всё благодаря амулетам, что я тискал на своей груди, но пространство вокруг меня вдруг стало сворачиваться, подобно спирали раковины, сделалось полупрозрачным, и я смог разглядеть, что стоим мы на чуть приметной в траве тропинке, вокруг всё тот же густой и мрачный лес. А прямо на нас… о, небо! надвигается зубастая пасть, размером с гаражные ворота, с частоколом острейших зубов и пышущей жаром глоткой. - А-а-а, что это, Олух, что это?!! – завопил я, протягивая вперед ладонь с растопыренными пальцами. Денщик встревоженно завертел головой: - Что вы видите, сударь, что вас так напугало? Но у меня от страха язык прилип к нёбу, и я только трясся, да тыкал пальцем в сторону чудовища. Больше не слышались мне птичьи трели и голоса разведчиков, одно лишь утробное урчание и жадное сопение зубастой твари. - Назад! – закричал Олух. Гренадеры разом отпрянули, Зена бешено заржала, и мне стало ясно, что монстр перестал таиться и предстал перед нами во всей красе. Огры орали так, будто их огнём пытают. С меня же оцепенение начало сходить. Ну, в самом деле, с чего бы большому мальчику, воспитанному на голливудских ужастиках, впадать в ступор при виде самого заурядного монстра? И пострашнее видали. Однако эффект неожиданности сыграл свою роль, да и монстр был отнюдь не экранный. Тело зверюги обросло сально блестевшей шерстью, и извивалось среди деревьев, подобно змее. В огромной лохматой башке глубоко засели сразу три пары глаз, горевших мёртвенно-жёлтым светом. Лап я не увидел, пока чудовище не подползло к нам вплотную, и не выпустило из своих косматых боков несколько червеобразных отростков. Отростки потянулись ко мне, ведь я по-прежнему стоял во главе отряда. Сотворив огненный шар, я забросил его прямо в разверстую пасть. Монстр проглотил его, как карамельку и, по-моему, даже остался доволен. Облизнувшись черным раздвоенным языком, он снова нацелился на меня. Тут ко времени опомнились мои гренадеры. Забыв свой страх, они повыхватывали тесаки и с криком набросились на тварь. Кто-то успел задеть его заросшую тушу, но тесак скользнул по плотной шерсти, словно по каменной плите, выбив искры и не причинив чудовищу вреда. То же случилось и с гренадками - они даже шерсти ему не подпалили. Тело его всё больше обрастало отростками, этакими псевдоподиями, норовивших схватить смельчаков, подошедших ближе. Глаза монстра смотрели в разные стороны, отслеживая манёвры солдат, и стоило одному из гренадеров зазеваться, как он тут же был схвачен одной из псевдоподий. Все завопили от отчаянья, я же вновь запустил в монстра магический шар, огромный и белый, способный взорвать гранитную скалу. Шар угодил прямо в зенки чудовищу и… и словно всосался в них, растворился! Монстр довольно моргнул и забросил огра в пасть. Крик несчастного оборвался за сомкнутыми клыками. Не веря в происходящее, я снова ударил по монстру разрядом. Шар вышел на удивление мелким и тусклым, и так же растворился в сальных патлах. У меня руки затряслись, то ли от ужаса, то ли от бессилия. - Холук!! – дико заорал кто-то, и я увидел, что в лапы чудовища угодила новая жертва. Отважный солдат, схваченный за ногу, не выпустил тесака из рук, и продолжал молотить что есть мочи по тащившей его псевдоподии. Сзади Холука за шиворот успел ухватить Громоворот. - Ты не получишь его, тварь! – ревел он, как буйвол, но монстру и дела не было до тесаков и криков, и он тащил в свою пасть уже обоих, облизываясь змеиным языком. «Всем конец», - мелькнула безнадежная мысль. Я выхватил саблю и прыгнул с седла прямо к голове чудовища. Едва не свалился к нему в пасть, но успел ухватиться за метровый зуб. Язык жадно потянулся ко мне, и я с размаху нанёс удар саблей. Фонтан чёрной крови ударил мне в лицо. Монстр разинул пасть во всю ширь и взревел, обдав меня вонью из глотки. И так мне приспичило его заткнуть, что я совершенно по-гаррипоттерски вогнал саблю ему в нёбо! Да, по самую рукоять. И что-то хрустнуло, и я зажмурился, ожидая, что зуб застрянет в моём плече. Но это сломалась сабля, и я, висевший на рукояти, вывалился из пасти на землю, где был тут же подхвачен Олухом. Чудовище ревело и мотало башкой. Сдыхать оно, правда, не собиралось, а запустило отростки в хлебало и пыталось вытащить из нёба клинок. Огры с перекошенными рожами наблюдали за его потугами в полном молчании. Змеевидное тело свернулось кольцами, потом резко выпрямилось, снова раздался ужасный рёв, и стало видно, что клинок так и торчит в нёбе, ровнёхонько посередине. Монстр втянул в себя все свои ложноножки и заскользил между деревьями прочь. Гренадеры подняли оружие над головой и закричали «ура». - Ура командиру! – крикнул Олух. Клич был подхвачен с энтузиазмом. Я поднялся, чтобы сказать что-нибудь пафосное, но всё закружилось у меня перед глазами, и я повалился на руки Олуха. Сознание не потерял, и вскоре головокружение прошло, но я чувствовал себя выжатым лимоном. Решив дать себе время отлежаться, я отправил огров на поиски пропавших разведчиков. Останки их были обнаружены за поросшим папоротником холмом. Тела, лишённые позвоночника, были подвешены за собственные кишки к нижним ветвям сосны. Гренадеры принесли их в лагерь, и меня едва не стошнило от такого зрелища. Наш монстр оказался местным Предэйтором и, возможно, позвоночник жертвы понадобился ему для создания иллюзии живых огров. Как бы то ни было, я сам отправил своих солдат на смерть. Ведь чувствовал же, знал… Но что толку казнить себя? Не прояви я осторожность, и сам шагнул бы в пасть чудовища. Солдаты вырыли братскую могилу и похоронили погибших. Меня всё ещё штормило при попытке встать на ноги, но я и минуты лишней не хотел оставаться на проклятом месте. Олух помог мне забраться на Зену, и мы продолжили путь. Силы мои постепенно восстанавливались, но в то же время не покидало странное ощущение, что во мне что-то изменилось. Вернее, не хватает чего-то. О том, чего мне стоила победа над монстром, я узнал на ночном привале. Мне надлежало поджечь собранный солдатами хворост, но я даже искорки из себя не выжал. Те жалкие крохи магии, которыми я владел, утекли из меня дождевой водой. Я пробовал снова и снова, исступленно шептал заклинания, долбил себя кулаком в лоб. Олух испугался за моё душевное здоровье. - Да будет вам, сударь, не надо так переживать, - жалобно попросил он. - Ты что, не видишь – магия ушла! Я стал обыкновенником! – взревел я. - Тише, тише, - зашептал он и накрыл ладонью мой рот, - всё образуется, мы что-нибудь придумаем. Не нужны мне были его утешения! Лишиться магии, стать никем в этом мире, стать вроде Джона – красивой игрушкой, что может быть хуже? Пока я страдал и изводил себя в палатке, огры страдали от голода. Джон взял ружьё и пошёл в ночной лес, но ему не повезло. Из рюкзаков были вылизаны последние крохи сухарей и запиты холодной водой. В палатку залез Джон, помялся у входа, и, не дождавшись моего внимания, нерешительно прилёг рядом. Вскоре с другого бока лёг Олух. Я лежал, проливая злые слёзы. Кто-то из денщиков положил руку на моё плечо, но я столкнул её. - Да послушайте вы! – сердито зашептал Олух, - может уже завтра ваша сила вернётся? А если нет – скоро мы придём в Пегас, там полно магов, они что-нибудь придумают. А даже и не придумают – в столице найдётся не один магистр, а уж они-то всё могут, сударь, всё! Любое проклятье снимут, любую хворь излечат! Ваш муж никаких денежек на это не пожалеет, да ведь и он чёрной магией владеет, глядишь, и сам вас исцелит. Надо думать, вас теперь уволят в запас, вот и сядете на свою лошадку и через несколько дней дома будете. Благодать! Ни войны тебе, ни големов, ни змеюк волосатых… Я по-прежнему молчал, но сам жадно вслушивался в его слова. А ведь верно говорит: кто-нибудь да поможет. Перспектива же оказаться дома вообще согрела сердце. Утешившись таким образом, я заснул. Нууу… и угадайте с трёх раз, кто мне приснился? - Опять ты, - со вздохом сказал я. - А ты молодец, не ожидал от тебя такой прыти, - сказал людоед, ухмыляясь, - а всё равно дурак, я за твою жизнь и медяка не дам. - Магия не вернётся ко мне? – заплакал я. - Почём знать? Даже не ведаю, что напало на вас. Нечто древнее, о чём и легенды молчат. Ясно только, что Оно питалось магией, забирая её у тебя. Даже твои амулеты теперь не дороже дамской бижутерии, - сказал Паруа и мечтательно добавил, - эх, попадись ты мне теперь, и я бы с удовольствием отведал твоего мяса. - Подавишься, сволочь! – разозлился я. – Убирайся, не смей лезть в мои сны, всё равно от тебя никакого толку, только недосып хронический! - Фу-ты, ну-ты, какие мы нервные… сладкие, беззащитные, - пропел людоед. - А ты не заметил, что я не являюсь тебе без причины, и только моё доброе расположение спасло ваши жизни, свинья ты неблагодарная! - Что ещё меня ждёт, Вилли? – обмирая со страху, спросил я. - "Вилли", вон как заговорил, а ведь только что послал меня, - хохотнул он. - Сердце у меня доброе, прям напасть, и только поэтому я скажу тебе кое-что напоследок – ты глупый, легкомысленный юнец, и скоро заплатишь за это если не жизнью своей, то чем-то очень для тебя ценным! Адью… - Я забыл о чём-то? Чего-то не сделал? Эй, не пропадай! – завопил я… и проснулся. - Тихо, мой лейтенант, всё хорошо, - гладил меня по плечу Олух. Я застонал. - Ни хрена не хорошо! Какого лешего ты меня разбудил? Как же я теперь узнаю? - Что узнаете, сударь? Я отмахнулся от него, сел в постели и, щелкнув пальцами, прошептал «люмус». Чуда не произошло. За пологом палатки едва брезжил рассвет, и тянуло сыростью. Заунывно кричала ночная птица. - Когда-нибудь кончится этот лес, в самом деле? – тоскливо сказал я. – И куда делся Уилсон? - По малой нужде отошёл. Но что-то он долго ходит, - забеспокоился Олух. - Ну, так выйди, поищи его. И вдруг мы оба вздрогнули от крика, взорвавшего рассветную тишину. Орал наш Джонни, и как только мы с Олухом выскочили из палатки, совсем неподалёку увидели человечка, рвущегося из лап двух огров. Штаны на Джонни отсутствовали, впрочем, на ограх тоже, что позволяло сразу увидеть их внушительный стояк. Полновесная такая утренняя эрекция, больше фута длиной, и в обхвате где-то около того. - Спасите, мой лейтенант, спасите! – верещал солдатик. - Олух, твою мать! – на выдохе сказал я, - ты перестал им сыпать «хер отсохни»?! - Кончилось давно, - горько и виновато молвил Олух, - а за всеми этими напастями я забыл вам сказать. А вот это, господа, весело! И что мне теперь делать? Для начала спасти Уилсона, разумеется. Его крики перебудили весь лагерь, только, что-то мне подсказывает, солдаты и так не спали и теперь плотной стеной подступали к нам, все, как один, грозя припрятанной в лосинах дубиной. - Отпустили Уилсона, живо! – закричал я. Огры только повернули ко мне красные от возбуждения морды, но рук не разжали. - Быстро! Отпустили! Уилсона! – зарычал я. – Испепелю! - А попробуйте, - нагло предложили мне из толпы. Теперь всё внимание переключилось на меня. Я ощущал себя словно посреди грозовой тучи, где пока лишь потрескивали разряды, но с секунды на секунду должно было взорваться с оглушительным грохотом. Передо мной выросла спина Олуха. - Да как вы смеете, ублюдки, не слушаться командира! – закричал он. – Он же не спит, не ест, всё о вас заботится! Он же жизни ваши спас вот прям только вчера! В глазах некоторых солдат промелькнуло смущение. Но нашёлся и такой, кто крикнул: - Лейтенант сам завёл нас в этот лес! Днём мы голодаем, а ночами слушаем, как палатка ваша ходуном ходит. Хватит, наслушались, наголодались! - Верно, - тут же поддержали провокатора, - они там трахаются, а мы только слюни пускаем! - У командира и полуогр, и человечек, а у нас что?! - Правая рука, да левая, - заржал какой-то шутник. Но на него тут же набросились с тычками и подзатыльниками. - Вот что, неблагодарные, Джона я вам не отдам, - приосанившись, сказал я. – Трудно вам, понимаю, но ведь вы солдаты, вы присягу давали… И вот тут громыхнуло. Да так, что я едва в штаны не наложил со страху. - ААаааа!!! – завопил один гренадер, - да провалитесь вы со своим Уилсоном! Всё равно помирать ни сегодня, так завтра, а я по лейтенанту с первого же денёчка сохну! Мочи моей нет боле смотреть на него и представлять… ох, и во снах всё время одно и тоже. Вот что хотите со мной делайте, а я его сегодня огуляю. - Чё это ты огуляешь? – возмутились сразу несколько голосов, - не одному тебе снится всякое. Вот что, ребята, давайте поделимся: кому Джон нужен, тот в одну очередь встанет, а кто по командиру страдает – в другую. Огры одобрительно загудели. Ну, вот и он – конец мой бесславный. Низкий поклон тебе, Вильгельм Паруа, накаркал! Хотя, будем объективны – кто ламеллу профукал? Привык, что Олух обо всём печётся, и сам же его за растяпу держу. А главный придурок на всю роту – я. Сильно не свезло мне, что в денщиках у меня не Господь Бог, и от всех бед не прикроет. Вот он, Олух мой, встал перед ограми, набычил шею и говорит: - Через мой труп вы, скоты, лейтенанта получите, ясно? Огры пошушукались между собой. - Да ладно, Олух, мы же поделимся. Неужели ты его не хочешь? Олух выставил перед собой тесак. - А ведь он тоже ничего, полуогрик-то, - заметил кто-то. – На разогрев очень даже пойдёт. Давайте, кто к лейтенанту в конце очереди окажется, тот с денщика начнёт, чтоб время скоротать. Идея опять прошла на ура. И как будто не понимают, дебилы, что мне и до середины очереди не дожить. И бедного Олуха затрахают до смерти, ну а дурачок и одного раза может не выдержать. - Тихо! Дайте слово сказать, - крикнул я, поднимая руку, - напоследок хоть. – Все заткнулись и смотрели на меня. - Не думал я, что смерть ко мне не от врагов придёт, а от своих же солдат. Но, раз уж вы всё решили, могу я хоть узнать: за что убить меня хотите, откуда такая ненависть в вас? Огры замялись и потупили взгляд. - Чё уж сразу убить? Не, убивать никто не хочет. И за что нам Вас ненавидеть? Мы Вас любим, лейтенант, ох как любим… - В чём, собсно, и проблема, - добавил кто-то. - Любите? – проникновенно спросил я. Огры закивали и опустили головы ниже. – И я вас люблю, парни. Вы же мне все, как родные детки. Я за вас жизни не пожалею. Да и вы мою жизнь столько раз собой прикрывали, так что простите мне мой вопрос! Знаю, что любите меня, верю. В лагере стало так тихо, что я собственное сердце слышал. - Любите, - повторил я и добавил голосу жёсткости. – Так какого же хера вы любовь с сатириазом спутали? На потрахушки потянуло, проблема у вас? А сколько вам, дуболомам, твердить, что командир на то и поставлен над вами, чтобы проблемы ваши решать?! На мордах солдат отразилось недоумение. - Так вот мы и подошли, чтоб Вы решили… - И решу, бля! – гаркнул я на весь лес. – Не меня вы, чурбаны, хотите. Ласки вы хотите, близости. А кто ж солдата лучше поймёт да посочувствует, чем другой солдат? Эй, ребята, посмотрите друг на друга! Вон вы у меня какие красавцы! Плечи широкие, морды смазливые. А зады какие крепкие, залюбуешься! Неужто, покуда вы ночами лежите рядышком, да греетесь друг о дружку, ничто в вас не всколыхнётся ни разу? Да быть такого не может! Громоворот, неужели не думал ты о Холуке не только, как о друге? Неужели не ловил на себе тёплых его взглядов? Ведь ты готов был погибнуть вместе с ним. Холук, а ну, подойди к этому засранцу. Подойди, я сказал! Руку ему на задницу положи. Клади, говорю! Чувствуешь? Чувствуешь, дрожит? Тебя хочет. А теперь поцелуй его. Да-а, вот так. Ну а вы чего глазеете впустую? Быстро разбились на пары! И меня послушались. Девяносто разгорячённых огров стояли друг напротив друга, страстно смотрели глаза в глаза и мяли друг другу ягодицы. При этом дышали, как старые паровозы, только что дым с них не валил. - Смелее, мальчики, смелее, - подбадривал я. – Что-то на вас много лишнего надето. Помогите-ка друг другу… Да пусть меня кастрируют, если этот лес за всю свою древность видел нечто подобное! И вряд ли ревнивый маркиз, отпуская меня на войну, мог предположить, что я буду участвовать в оргии такого масштаба. Ибо я, как талантливый режиссёр, ни на минуту не оставлял действо без своего внимания. Учил, направлял, помогал советом и подбадривал: - Да ты, видно, до войны молотобойцем был?! Красавец!.. Ух, какая попка, просто не оторваться… Куда ты тычешь со всей дури, нежнее надо, плавно… Сладострастные стоны и крики кончающих не смолкали. Бедолаги и правда истосковались по сексу и, дорвавшись, не сбавляли оборотов. Что они творили, мама родная! В каких только позах не дрючили друг друга! С каким жаром - то нежно, то жёстко, а главное, неутомимо. Мда, я был на волосок от смерти… Переходя от пары к паре, я сам не переставал удивляться своей находчивости. Какую битву я выиграл! Сам Сейла Смит по сравнению со мной курсант-первогодка. Вот он бы растерялся и погиб. А я выжил, сохранил своих солдат и научил их спускать пар без ущерба для гражданских лиц. Огры так увлеклись еблей, что забыли о голоде. Уилсон поставил силки, и в них попались два барсука, отощавших с зимней спячки. Олух сварил жиденькую похлёбку, и мы втроём подкрепились. Время от времени к общему котлу прибивался кто-нибудь из огров. Но едва успевал проглотить несколько ложек, как его за руку оттаскивали для любовных утех, или он сам замечал освободившуюся задницу и спешил застолбить за собой следующий тур. Вот так всё и тянулось до самой ночи. Иногда казалось, что огры выдохлись, и накал страсти вот-вот уступит место отдыху. Но стоило кому-нибудь кончить с криками и стонами, как все вновь набрасывались друг на друга с прежней страстью. Никто не жадничал и не вредничал, всё проходило по принципу: кончил сам – помоги товарищу. Честное слово, я гордился своими молодцами. Под занавес я устроил себе ещё одно небольшое шоу. Размякшие и довольные солдатики были выстроены мною в одну колонну, каждый нагнул впередистоящего и вставил ему, а затем эта гигантская змея с песней народного поэта на устах заструилась по всей поляне, двигая бёдрами и хохоча от восторга. Они так и уснули, наверное, с херами в задах. Мне же ночью снова явился Вилли, и с глубоким почтением сказал: - Снимаю шляпу перед тобой, господин Хукс. И прошу простить мне все мои глупые речи, так неосмотрительно высказанные в твой адрес. Я горд знакомством с тобой и опишу твой великий подвиг в семейной летописи… Кстати, ещё полдня перехода, и вы выйдете из леса.