Пердюмонокль 2. Война с Эсткарпом

Всё, терпение моё на исходе! Четвёртый день в пути, а мы даже из пустоши не выбрались! Олух дерзит, Уилсон погружен в меланхолию, а колесо повозки соскакивает с оси второй раз за день. - Да закрепи ты это чёртово колесо как следует! – ору я на Олуха. – Руки-крюки, никакого толку от тебя! - Так ступица разболталась! – орёт в ответ денщик, - а из чего я вам заглушку сделаю? - А это твои проблемы – хоть хер себе отрежь да засунь туда!! Полуогр корячит колесо на место и бурчит себе под нос: «Как же, не его проблемы! Порядочный маг уже давно бы колесо заколдовал, вот те и все проблемы». И тут я в запале решаю приварить проклятое колесо к оси намертво, отталкиваю Олуха и бью по конструкции лазерным лучом, в результате чего ось плавится и провисает резиновым шлангом до земли. - Да ваш…ше ж благородие! – стонет Олух, картинно заламывая руки. Джон лежит бревном в перекошенной телеге и стеклянным взором зеркалит купол неба… А ведь с таким настроением выезжали! Вуд лично проводить пришёл и напомнить: «Чтоб к параду в Арноле были без опоздания, ясно, Хукс? Смотрите мне…» Гримус подогнал больничную колымагу для Джона и стоял с фальшивой улыбкой на лице и взглядом побитой собаки. Так приятно было видеть его таким, прям бальзам на душу. Конечно, не смог себе отказать в маленьком удовольствии обнять его и шепнуть на ухо: «Надеюсь никогда тебя больше не увидеть, милый друг». И Смит пришёл, признал себя свиньёй и клялся в вечной дружбе. Вот с ним я обнимался уже искренне, что ни говори, а он лучше многих и маг действительно великий. Если я в этой войне плыл по течению, то Сейла грёб против него и развернул-таки поток в нужном направлении. Сердце моё пело от радости – домой, домой! Только огров было жаль. Они смотрели на меня с грустью, тёрли кулаками глаза и жаловались друг другу на ветер, несший из пустоши пыль. Я не пожалел времени, подошёл к каждому: и по плечу похлопал, и ласковые слова нашёл. «Ничего, ребята, в Арноле увидимся» - бодро сказал я. «А верно, увидимся», - оживились гренадеры. Временным командиром к ним назначили Алессанта, что было умным решением, так как огры его хорошо знали и считали, что я с ним в дружбе. Эх, так и подмывало шепнуть им, что новый командир всем даёт и любит, когда с ним пожёстче. Да не стал, явил благородство к негодяю. Он носом хлюпал, просил подумать хорошенько над их с Гримусом предложением. Я в ответ лишь посмеивался. Вот и досмеялся, блин. Добравшись до госпиталя, получил сразу две проблемы. - Не поеду, - уперся рогом Джон. – Тут останусь, буду бинты стирать. - Что за капризы, Уилсон? – рассердился я, - тебя списали, слышишь, ты армии больше не нужен. - А вы попросите за меня, вам не откажут. Терпение моё быстро иссякло. - Так, Олух, сгребай его и укладывай на подводу, - велел я. Джон зарыдал, полковой фельдшер радостно засуетился, уложил в сумку пузырьки с лекарствами и инструкцию накатал, на предмет возможных осложнений в пути и методов их устранения. Джон своей депрессией сильно добавлял им хлопот. Вокруг собралась толпа раненых и наперебой утешала Уилсона: - Ты чего ревёшь? Вон какой красивенький офицер тебя забирает, радуйся, дурак. Дурак радоваться не хотел, завернул голову одеялом и улегся воронкой кверху. Демонстрировал таким образом, что ему на общее мнение насрать. - Господин капитан, вы уж пёсиков с собой заберите, а то они раненых покусывать стали, - кланяясь, попросил фельдшер. - Само собой, не оставлю, - ответил я. К щенкам я привязался, да и надеялся, что их охотничьи инстинкты приглянутся Ультмейту. Будет ему какой-никакой, а все же подарок от меня. – А ну, кутята, давайте грузиться. Но едва я протянул руку к подгрызавшему мой сапог Злюке, как тот тявкнул недовольно и дал стрекоча. - Ату, держи, держи их! – загомонили раненые и принялись носиться за щенками. Естественно, только суеты прибавили, а проку не было. Собачки уже переросли щенячью неуклюжесть, и теперь шныряли между ног и костылей, щедро раздавая волонтёрам укусы. - Ко мне, Почесун, ко мне, Крошка! – надрывался Олух, - Джонни, да позови ты их, тебя послушают! Но Уилсон уже выказал всем свою позицию и менять её не собирался. Щенки загоняли нас до седьмого пота. Кое-кто из них время от времени попадался, но начинал так яростно кусаться, что державшие его руки разжимались. - Сеть надо, или петлю крепкую, - советовали раненые. Пока искали верёвки, собаки сбились в стаю, выстроились клином за Почесуном и с воем подались в сторону пустоши. Значит, правду мне говорили, что пустошевых собак не приручить. Погоревав немного, мы все же двинулись в дальний путь. Моя Зена легко перебирала ножками, пыхтел и топотил Конёк, а тягловая лошадь нам досталась молодая и крепкая, только телега с самого начала скрипела ужасно и тряслась на каждой кочке. Отъехав с милю, мы услышали сзади собачий вой. Вся наша псарня неслась нам вдогонку, свесив языки до земли. Подождали их, отругали хорошенько. Дальше, вроде бы, всё спокойно пошло, только медленно. Через каждые три часа привал: поили Джона лекарствами, кормили его, то уговаривая, то угрожая, иначе он одну водичку бы пил. Собаки валялись в тени подводы, отдыхали. Потом новый переход… За три дня миновали два сторожевых поста. Там можно было отмыться от пыли и провести под крышей ночь. Наутро нам пополняли запасы воды и провизии, гномы-кузнецы подтягивали крепления на подводе, стучали по колесу и трясли головами: «Не, такое колесо до Ступ не доедет. До границы, пожалуй, доедет, а до Ступ нет». Но мы и до границы не дотянули. Два часа угробили на то, чтобы раскалить ось и придать ей прежнюю форму. Щенки за это время успели удачно поохотиться на рогатых ящериц и дрыхли, укрывшись от ветра за песчаным холмом. - Оставьте меня здесь, - сказал Джон, - здесь хорошо. Я промолчал и окинул взглядом серую равнину с редкими ядовитыми кактусами. Да уж, дивное место. - Что удумал! – сердито сказал Олух, - ты, дружок, кончай дурью маяться. И не стыдно тебе? Такой молодой парень, такой красавец – тебе ещё жить да жить, семьёй обзаводиться, детишками, а он в пустыне помирать собрался. - Я никому не нужен, - завёл старую пластинку Джон. – Никто не полюбит калеку, никто не захочет детей от такого. Я очень боюсь, что их благородие привезёт меня в усадьбу и заставит какую-нибудь девушку выйти за меня. А она плакать будет, страдать, что ей муж такой достался. - Вот как муж ты очень даже подходящим будешь, - авторитетно заявил полуогр, - да и разве любят за то, что у супруга обе ноги или лицо красивое? Неет, любят за ласку, за хозяйственность, да мало ли за что? А красота – дело десятое. Вот, к примеру, тот же Зефирчик: он полюбил очень хорошую девушку, пышную красавицу, и сделал ей предложение. И, представь себе, как раз в день свадьбы, когда красавица рвала себе букет невесты, её укусила оса! В веко укусила! Лицо у неё страшно раздулось и перекосилось, а глаз совсем закрылся. Когда жених с роднёй приехали, чтобы вести её к магу, он испугался, а родня с криками попряталась. И что ты думаешь, он свою девушку бросил? Да как бы ни так! Он закрыл ей лицо покрывалом и повёл-таки к магу. Об этом Зефирчик даже стих сложил - он длинный, пересказывает всю историю и называется «Свадьба огра». Но там есть такие строчки: Всё равно тебя не брошу нипочём, Ты теперь совсем другая, ну и чё? Пусть лицо пошире жопы – то фигня, И беременна ты, кстати, от меня. Как видишь, высокие чувства не зависят от внешности. Жили они долго и счастливо, и до старости любили друг друга, - закончил свою историю Олух. Уилсон задумался ненадолго, а потом поинтересовался, осталась ли жена Зефирчика косорылой на всю жизнь? Олух помялся и сказал, что нет, не осталась, через несколько дней отёк полностью спал. Но всё равно маг, что женил их, признал её самой страшной невестой года. Джон с тяжелейшим вздохом снова замотался в своё одеяло. - Да, пример не совсем удачный, - сказал я. – Но суть верная. Это ты, мой мальчик, не любил ещё никого. - А что, сударь, неужели муж у вас одноногий дурачок? – глухо пробубнили из-под одеяла. - Разговорчики! – рыкнул я. – Так, Уилсон, молчал ты, и правильно делал, всем хорошо было. Лёгкую жизнь я тебе обещал в усадьбе? Так вот, забудь! Вроде бы тебя прачечное дело заинтересовало, а у меня как раз дитё дозревает, вот и будешь пеленки ему стирать. Олух посмотрел на меня укоризненно. А я что, я только встряхнуть хотел Джона, чего жалеть его да облизывать? Так он только сильнее захандрит. К обеду случилась большая радость – мы добрались до прежней границы между Эсткарпом и Хресторией. Кончились и пустошь, и колючки, и неторная дорога. В полуразрушенном здании таможни у нас проверили паспорта и подорожную. - Мне бы взглянуть на того солдатика, которого сопровождаете, - словно извиняясь, сказал капрал, лесной эльф по виду. Я подвёл его к телеге и размотал Джонов кокон. - Бедняжка, - вздохнул капрал, - измаялся, наверное, по этим буеракам трястись. Оставайтесь, господин капитан, с ночёвкой: сообразим вам постели, а завтра должен фельдшер подъехать, он осмотрит вашего человечка, - и он ласково коснулся моей руки. Эльф был миловидный, но мне вовсе не хотелось задерживаться ещё на сутки, ведь перед нами лежала Хрестория: казалось, ещё совсем чуть-чуть, и я окажусь в своём замке. - Чего его осматривать? Он молодцом держится, да и у меня полная сумка лекарств. - Да где уж молодцом? Вон какой бледненький, глаза совсем больные – расхворается в дороге, что делать будете? И телега у вас ненадёжная… С начала разговора я приметил новенькую двуколку на крепких рессорах. Я мысленно прикинул её цену, даже с учётом послевоенной инфляции, и решил, что денег мне хватит. - Нет, что вы, это казённое имущество, - заупрямился капрал. – Впрочем, если подождёте денька два, сюда подъедет капитан Бэррок, он главный по заставам, с ним наверняка договоритесь. Вообще-то, это уже наглость была. Кто такой этот капрал? Кто такой капитан Бэррок? Наверняка даже не маг. А я, краса и гордость всей армии, должен упрашивать одного и дожидаться другого, хотя могу просто изъять двуколку для выполнения неотложного задания. - Дам два золотых, капрал, - сказал я. - Нет-нет, как можно? Подождите два дня… - Три, и это моё последнее слово. Пришлось ещё подождать, пока на старую телегу перенесли инвентарные номера с двуколки, а на самой двуколке Олух соскрёб их песком. - Эхе-хе, сударь, колясочка-то хорошая, но Джону в ней уж не полежать, - перепрягая кобылу, сказал денщик. – Да и провизии на неё много не погрузишь. - А зачем нам много? Мы же по Хрестории поедем, по обжитой территории, там и фермы и постоялые дворы. А Джону хватит валяться, и так расслабился не в меру. Олух покачал головой, но смолчал. - Ну вот, видите, и отчётность не нарушим, и вам прибыль, держите ваши золотые, - я протянул эльфу деньги. - Хватит двух, - вспомнил тот о порядочности и вернул мне один сольтин. В этот момент во двор ворвалась наша свора: она отстала от нас, гоняя сусликов, и теперь нашла по следу. Щенки окружили нас и усиленно виляли куцыми хвостами. - Батюшки, пустошевые собаки! – обрадовался чему-то эльф, - где вы обзавелись таким сокровищем, господин капитан? Мне его интерес не понравился. И тут Джон ожил не к месту и подал голос: - Это наши, мы их вырастили. - Вы хорошее дело сделали, - умилился эльф, - ведь их почти не осталось, ведьмы нарушили природное равновесие Пустоши, и теперь жди нашествия саранчи и грызунов на поля Хрестории. Ох, господин капитан, я не могу позволить собакам пересечь границу. - А это пожалуйста, - как можно равнодушнее сказал я, - нам они не нужны, пользы никакой, только объедают. Вы, господин капрал, велите им солдатской каши дать, они к ней привычные. А пока они жрать будут, мы уедем. Расчёт был банальным и безошибочным – мы на своём опыте убедились, что щенков силой не удержишь. Но тут Джонни, глупыш, распустил сопли: - Нет, пожалуйста, не забирайте собачек! Мой капитан, да разве ж они кого объедают? Отдавайте им мой паёк, только не оставляйте здесь! Мне потребовалось куча времени на уговоры и золотой сольтин, чтобы этот излишне идейный эколог не запер наших щенков в сарае. - Убедительно прошу вас, сударь, как только они плодиться начнут, лишних щенков отправлять с почтой в Эсткарп, это ваш гражданский долг. Ну вот, о долге заговорил, а денежки всё же прикарманил. Я поторопился пересечь границу, пока с нас ещё за что-нибудь не содрали. Напрасно я понадеялся на обжитые места. Понятно, что после войны зона боевых действий пустеет, но не до такой же степени! Кругом лежали заброшенные поля и фермы, дорога была размыта осенними дождями и разбита колёсами тяжёлой артиллерии. И если в Пустоши можно было издалека увидеть полёт одинокой ведьмы на метле, то здесь словно вымерло всё на многие мили. Мы нашли заброшенный крестьянский хутор и переночевали там. Олух всё перерыл в кладовках, но даже плошки муки не наскрёб. Идти охотиться на ночь глядя не хотелось, да и не верилось, что в округе осталась дичь. На ужин отделались сухим пайком. А утром я помянул недобрым словом участливого капрала – он нашего Джона сглазил, и парнишка лежал в жару и бреду. Мы бросились обтирать его мокрыми тряпицами, поить всем подряд из аптечки, но толку не было – сглаз есть сглаз. Олух от переживаний посерел, и я опять наслушался, какой я непутёвый маг и лучше бы вместо молний своих кровь научился чистить. Денщик оставил меня сидеть рядом с Уилсоном, а сам пошёл добывать одним ограм ведомые травы и корешки. Страшно было отпускать его одного, а что сделаешь? За те часы, что я ждал Олуха, добавил себе ранней седины, наверное. Но вот он вернулся, ворча на ранние заморозки, запарил в котелке всё, что выцарапал у засыпающей природы. Нам удалось сбить лихорадку, но Джон был совсем слабенький и не выходил из болезненного полусна. После длительных мозголомных раздумий, мы решили двигаться дальше и искать помощь. В десяти милях от нас располагался небольшой городок Дундик, и, по словам Гримуса, там должен был функционировать госпиталь с опытными магами-врачами. Мы проехали десять миль, или около того, но никакого Дундика на горизонте не было. - Или ветер поменял своё направление, а заодно и солнце решило в кои-то веки прогуляться налево, или мы скоро вернёмся к границе, - заметил я. Олух задумчиво почесал себе темечко и посмотрел на небо. - Ну, чего задумался? Куда ты нас завёл? – потребовал я ответа. Стало ясно, что мы сбились с дороги, свернули не туда, что и немудрено. Нигде никаких указателей – либо на дрова пущены, либо валяются в грязи. А всё же вина Олуха – он был за навигатора и ехал впереди, я же пересел в двуколку и подпирал Джона, чтобы он не свалился. - Что ж делать, сударь? Вернёмся? – виновато спросил полуогр и с надеждой посмотрел на собак. Я так перенервничал за сегодняшнее утро, что сил злиться на денщика уже не было. Он и сам прекрасно видел, как худо Уилсону, и казнил себя и без моей ругани. Я приподнялся в сидении и огляделся. Кругом невысокие холмы, поросшие кустарником и редкими тощими осинками. По холмам лентами струились сразу четыре дороги в разных направлениях. Знал бы, как трудно будет определиться с дорогами, захватил бы подаренный некогда Смитом компас. Пока я раздумывал, какой путь выбрать, из кустарников выползли с десяток мелких оборванных орков. - Заплутали, господа? - вежливо поинтересовались они. Вид у орков был самый что ни есть разбойничий. - Пошли с дороги, рвань! – рявкнул на них Олух. - Зачем так грубо, огрик… ну, или с кем там твоя матушка погуляла? – усмехнулся один, вожак по повадкам. Затем с шутовским поклоном обратился ко мне, - если прекрасный благородный маг желает, то мы укажем ему направление, и возьмём за услугу недорого – кошелёк да лошадок. - А если не желаю? – тоже с усмешкой спросил я. Наглость этих ублюдков, наверняка дезертиров, скорее насмешила меня, чем разозлила. - Соглашайтесь, выгодное дело, - стал убеждать орк, - а в коляску можно и огра запрячь, вон он у вас крепкий какой. - Что ж ты такой смелый, братец? – удивился я, - я ж от вашей шайки и мокрого места не оставлю. Хотя вас и мой денщик как котят передавит. Вожак глумливо улыбался, слушая меня. Морда у него была грязная и безобразная, но хоть с признаками интеллекта. У других же хари перекосило от тупости и похоти, они даже слюну пустили, разглядывая меня. - Чтобы вы не мучились догадками, ваше благородие, скажу прямо, что осмелели мы из-за магических артефактов, защищающих нас от магии, - сказал вожак, - что касаемо до огра вашего, то и против него у нас есть, что поставить. Эй, Махруша! Затрещали кусты, сдвинулась тёмная громадина, ошибочно принятая мной за холм, и на дорогу вышла троллиха гигантского размера, уродливая и неуклюжая, обёрнутая на груди и бёдрах двумя полотнищами из дешевого миткаля. - Э-эх! – громыхнул трубный глас её, и троллиха шлёпнула себя по ляжкам. - Ни хрена себе! – воскликнул Олух. Даже Джонни приоткрыл глаза и уставился на это чудо, наверняка принимая его за горячечный глюк. Мощность моих магических шаров достигла такого уровня, что на эту фундаментальную бабу хватило бы и одного. И уж точно никакие артефакты не защитили бы орков от миллионов киловатт моих молний. - Тьфу, отребье, и не стыдно вам за даму прятаться? – презрительно сплюнул Олух. Я тоже не хотел обижать женщину. Даже с ведьмами был рад избежать боя. Разве виновата эта бабенция, что родилась такой страшной и глупой? Щенки, как один, задрали морды в небо и взвыли так, что меня жуть взяла. Холодный ветер тоскливо вторил им, и я вдруг устыдился ситуации: я, маг, собрался уничтожить кучку голодных, несчастных оборванцев. А такие экземпляры троллей, как их Махруша, вообще редкость, их бы поберечь, чтоб не исчезли, как некогда люди. Неужели и она голодает, бедняжка? - Сударь, отпустите их с миром, а? – жалостливо шепнул мне Олух. - Ребята, вот вам серебряный сольтин… нет, два сольтина, - неожиданно для себя самого сказал я, - только не пропейте. А Махрушеньке шкуру хоть какую-нибудь раздобудьте, ведь зима скоро, а она в неглиже. Орки вжали головы в плечи и отступили. - Не, не надо, спасибо, конечно, но не надо, - смущенно пробормотал главарь, - чё ж мы, без рук, что ли, на хлеб себе не заработаем? Да и каменные тролли, они зимой не мёрзнут, мы… это… от сраму её замотали. Говоря так, он пятился, пятился задом, пока не уткнулся фасадом в кусты. - Простите великодушно, благородный господин, пора нам. - Идите с богом, - напутствовал я разбойничков. - Попадутся – повесят их, жалко, - едва не плача, сказал Олух. Я чувствовал, что ситуация абсурдная, мы все явно не в себе, и пронзительная тоска на сердце навязана нам чужой волей… - Да хранит вас небо, путники! – сказал тихий голос за нашими спинами, - далеко ли лежит ваша дорога? - Пилигрим… - вытаращив глаза, прошептал Олух одними губами. По волнам тоски, что окутывали нас сзади, я понял, что он прав. С треском ломясь сквозь кустарник, удалялась от дороги лихая ватага. Я обернулся. На обочине, едва касаясь земли подошвами сандалий, колыхалась фигура пилигрима. - Ой, здравствуйте, - изображая радушие, сказал я, - очень приятно встретить вас снова.