Пердюмонокль 2. Война с Эсткарпом

Это оказался совсем другой пилигрим. Он меня впервые видел. Фух, прям гора с плеч! Со стыда бы сгорел, если б он при Олухе поинтересовался, как я так удачно завязал с проституцией и подался в маги. Прояснив, что мы не знакомы, пилигрим первым делом попросил нас не благодарить его за разгон разбойничьей шайки. У меня и мысли такой не было, если честно, сами бы справились, но после таких слов, естественно, пришлось благодарить. Дежурно смутившись, пилигрим посетовал на неадекватную реакцию народа, ведь он горел желанием пообщаться с орками и указать им путь. Кстати, нам он тоже с удовольствием укажет направление. Вот теперь мы принялись благодарить его совершенно искренне. А затем пилигрим отмочил такое, что мы его крепко зауважали, и благодарность наша подскочила до небес. Он подплыл к коляске, склонился над Джоном и что-то забормотал над ним. И минуты не прошло, как наш паренек открыл глаза. Лицо его порозовело, а когда мы с Олухом кинулись щупать ему лоб, оказалось, что жара и в помине нет. Радости нашей не было предела! Сумбурно высказавшись о том, ЧТО для нас его помощь, и как мы ему благодарны, я предложил ему любое вознаграждение, вот прям всё-всё, что будет угодно его благородной душе. У Олуха слов не нашлось, и он принялся на коленях ловить ускользающую руку странника, заочно целуя воздух вокруг неё. Бедняга, наверное, покаялся, что связался с нами. Тут Джонни подал голос, поинтересовавшись с надеждой, не сошёл ли к нему ангел, чтобы забрать с собой на небо? Решительно впечатав ладонь в лоб разгорячённого Олуха, пилигрим сказал: - Я не ангел, а смиренный странник. Что вы тут устроили? Можно ли думать о награде, юный маг, исполняя свой долг? Встань с колен, полуогр, а ты, мальчик, не рано ли на небо засобирался? Небо, знаешь ли, заслужить надо… И мы выслушали проповедь на тему недопустимости уныния, а равно и отрицания воли высших сил. «Ты ногу потерял, а не голову, и, тем более, не бессмертную душу, которую губишь теперь желанием смерти. Путь свой надобно пройти до конца, где откроется тебе истина, зачем пришёл ты в этот мир, чего небо ждало от тебя, и что ты смог предложить в ответ», - строго сказал пилигрим Джону, и дурачок заплакал, кивая головой, как будто понял эту философскую муть. - А ты..! – обратился странник к Олуху. - О-о?! – в экстазе откликнулся тот. - … Разве мне ты должен руки целовать? Мне ты ничем не обязан, а вот близким своим, которых ты бессердечно оставил, которых не вспоминал почти… Тут и Олух разрыдался и замотал башкой, вцепившись в свои вихры. - Что нам делать? Пропали наши душеньки! Впечатлившись таким искренним раскаянием, пилигрим сжалился. - Нет, это не так. И пусть многое потеряно безвозвратно, но небо всегда даст второй шанс. У себя на родине я посещал церковь строго дважды в год: на Рождество и на Пасху, и всё, что говорил денщикам пилигрим, слышал многократно. И о том, что плоть тленна и сильно грешна. И о том, что она, зараза, не даёт нам думать о вечном. И зачем мы живём такими эгоистами и думаем лишь о сиюминутном удовольствии? И зачем сношаемся, как кролики, а ведь мы не кролики, и секс у нас должен быть осмысленным, при посредничестве магов и только после общественного одобрения и признания любовных чувств… Благодарные слушатели плакали и со всем соглашались. Я уважительно помалкивал. Главное, что Джон ожил, да и дорогу нам покажут до Дундика. Нет, так-то пилигрим прав во всем, но мне уж точно ничего не поможет, никакое раскаяние. Да и смогу ли я жить по-другому? - К благородному магу, правда, мои слова не относятся, - неожиданно внёс ремарку пилигрим, - небо уже определило его путь, и свернуть с него не получится. Ибо не дадут… Дорога, на которую нам указали, была широкой и наезженной. И как мы сами пропустили её? По словам пилигрима, до Дундика было рукой подать, не более пяти миль. И всё бы ладно, если бы встреча эта не заставила нас так крепко заморочиться над его словами. Олух всё вздыхал и называл себя неблагодарной скотиной. С задумчивыми мордами трусили сбоку от нас собаки. Джон был светел лицом и заявил нам, что свой путь теперь ясно видит. - Я выстругаю себе костыли и пойду странствовать по святым местам. Кормиться я буду подаянием, а спать возле дороги. И хорошо бы дождик или снег… Я буду всё время молиться и всех призывать отказаться от греха. Наверное, меня побьют, или, ещё лучше, станут травить собаками. И от всего этого я скоренько попаду на небо. Олух, услышав такие слова, встряхнулся, на время забыл о самоедстве и сердито сказал: - А вот я оттяну вожжами по чьей-то упругой жопке! Ты у меня не пойдёшь - ты побежишь по миру, и без всяких костылей, на трёх конечностях! Я же думал о том, что не в первый раз мне говорят о странной миссии моей в этом мире. Неужели я действительно создан для разврата? Ведь любить не обязательно, как сказал Алессант. Необременительная роль, стоит признать. Но угнетает то, что мне отказывают в выборе. Как же так? А вот возьму, и не буду! Попрошу Ультмейта наложить на меня чары верности. Если позволю себе адюльтер – умру, но туда мне и дорога. А с чего вдруг умру? Я справлюсь, и запросто, мужчина я или тряпка? Но что если Ультмейт любит меня именно таким? Да и каким это «таким»? Что такого ужасного я делал, с чего решил, что развратен? По-моему, в Хрестории большинство жителей ничуть не лучше: те же пилигримы, когда очень припрёт, не отказывают себе в радости секса. Вот и я не отказываю, а припирает иногда так, что мочи нет терпеть. И причём тут, скажите на милость, небо? Путь, как путь – обычный, земной… - Э-э, уж не подшутил ли над нами добрый пилигрим? – сказал вдруг Олух. - Да? Знаешь, а я ведь тоже так думаю, - приободрился я. - Плохая шутка, дорогой мой господин! И вечер близится, и в сумке одни сухари, да и Джону всё-таки в госпиталь нужно. Я недоуменно посмотрел на него, затем огляделся. Лошади взобрались на холм, а внизу, в живописной низине я увидел красивый замок в эльфийской архитектурной манере. Дорога вела прямо к замку и там же заканчивалась. - А где Дундик? – не понял я. - Так и я о том, сударь! Но хоть какое-то жильё. Давайте попросимся на ночлег да разузнаем дорогу. - Слушай, Олух, мне вот что в голову пришло! – воскликнул я. - Что если пилигримы слепые, и у них под капюшонами вообще глаз нет? Окружающее они воспринимают внутренним чутьем, а при движении используют эхолокацию: вот он послал вперед ультразвуковой сигнал, и сигнал отразился о стены крупного строения. Пилигрим и решил, что здесь город. - Эхе-хе, вечно вы со своими фантазиями, - вздохнул Олух и направил коня под горку. До ворот замка мы ехали по платановой аллее, с аккуратными стожками опавшей листвы. Справа от дороги тянулся фруктовый сад с выбеленными под зиму деревьями, слева располагались овины, загоны для скота и амбары из красного кирпича. Добротно одетые крестьяне управлялись и в саду и в хозяйственных постройках, и, увидев нас, низко кланялись и долго таращились вслед. - Богатое хозяйство, - отметил Олух. Ворота были заперты, но маленькая калитка в одной из створок оказалась открытой. Оставив лошадей и повозку снаружи, мы с Олухом зашли на широкий двор с мощёными дорожками и стриженными зелеными газонами. Высокий белокаменный донжон соединялся при помощи галереи с трехэтажным господским домом, с ажурными стрельчатыми арками и выкрашенными синей краской эркерами. У парадной лестницы стояли два мраморных белых пегаса. Всё вокруг казалось милым, чистым и уютным, но пока ни одной живой души во дворе мы не приметили. Я хотел было прямиком идти к дому, как вдруг двери донжона распахнулись, и оттуда выскочила свора спаниелей, тащивших за собой на поводках престарелого кобольда в черном сюртуке. Увидев нас, собаки залаяли, кобольд изо всех сил натянул поводки и заорал: - Тихо, бестии! Не беспокойтесь, господа, я их крепко держу. - Мы сбились с пути, - обратился к нему Олух, - скажите, почтенный, кому принадлежит этот прекрасный замок? - Это замок моей госпожи, баронессы Ангедонии Плайентской, - ответил кобольд. – Она с радостью предоставит приют господам военным, я доложу ей о вас, как только она выйдет из святилища. О, намечалось кое-что интересное! Прекрасная эльфийская принцесса, незамужняя, по всей видимости… или вдова. На донжоне висели черные флаги – знак траура. - Любезный, далеко ли до Дундика? – спросил я, но больше из пустого любопытства, так как точно не собирался уезжать, будь даже город за ближайшим холмом. - Миль тридцать отсюда, ваша милость, - с поклоном ответил кобольд. Ого, услал нас пилигрим! Однако возможно к добру. Ох, и соскучился я по обществу прекрасного пола. Совсем огрубел с солдатами, речь моя утратила с таким трудом привитый Ультмейтом благородный архаизм. - С нами раненый солдат, - сказал я, - и лошадок, если можно, покормить бы и пристроить. - Не извольте беспокоиться, - поклонился мне кобольд и потащил свору к воротам, чтобы открыть их. Я понимаю, он спешил услужить нам. Но как только ворота открылись, во двор ворвались наши метисы. Несмотря на то, что отроду им было несколько месяцев, они были гораздо крупнее хозяйских спаниелей. А уж боевого задора в щенках было хоть отбавляй. Пока томились за воротами, наверное, воображали себе, как наведут здесь свой порядок, и вид благородных собак только придал им решимости. Однако и спаниели не струсили и не уступили позиций. Вырвав поводки из рук бедного слуги, они бросились отстаивать свою территорию. Началась знатная и шумная заварушка. Кобольд закричал на своих собак, мы с Олухом – на своих, и бросились их растаскивать за поводки и куцые хвосты. Собаки рычали, визжали и оглушительно лаяли. Но общий гам легко перекрыл дикий рёв Олуха, когда Злюка по ошибке, вместо спаниелевого длинного уха, цапнула Олуха за зад. Укус пришёлся как раз на место раны, оставленной кадавром, что до сих пор беспокоила денщика время от времени, особенно в сырую погоду. Глас дикого вепря заставил спаниелей насторожиться и принять охотничью стойку. Злюка осознала свой поступок, испугалась и кинулась наутёк, за ней побежал Почесун, а за ним и остальные щенки. - Проклятая бестия, я доберусь до тебя! – вопил Олух. В глубине замкового двора стояло святилище из белого камня со знаками стихий на фронтоне. Дверь его открылась, и фигура, с головы до ног задрапированная в чёрное, вышла оттуда и направилась к нам. Логика подсказывала мне, что мы вспугнули хозяйку. Однако хотелось предположить, что баронесса молилась не одна, а со служанкой, например, или даже слугой мужского пола. Ибо то, что приближалось к нам, было слишком высокого роста и имело форму веретена. Походка у веретена была, как у гренадера на марше. - Ай-яй, баронессе всё это не понравится, - горестно сказал кобольд, разом убив мои надежды. Я сдернул шляпу и склонился в поклоне. - Прошу простить нас, сударыня, - сказал я, - но вообще-то, это всё собаки. - Кто вы? – спросил низкий, но всё же приятный женский голос. - Капитан Валентин Хукс, едем с передовой, сопровождаем раненого в приют. Это мой денщик – Олух, - представил я нашу компанию. - Есть ли у вас сопроводительные бумаги, господин капитан? – спросило «веретено». Дамочка осторожничала, и её можно было понять. Даже не устрой мы эти собачьи разборки, мало ли кто после войны по дорогам шляется? Я протянул ей бумаги, надеясь, что она приподнимет чёрную вуаль. Однако плотное кружево позволяло ей увидеть написанное. - А где же солдат Уилсон? – спросила баронесса. - Да вон он, в коляске. «Веретено» вплотную подошло к притихшему Джонни. Парень смотрел на неё с наивным любопытством и с уже подзабытой мной застенчивой улыбкой на губах. Баронесса поднесла руку к краю вуали и приподняла её. - Здравствуй, отважный солдат, - сказала она, - добро пожаловать в мой дом. Улыбка Джона стала шире, он слегка покраснел и сказал: «Спасибо». Черная вуаль опустилась на место, баронесса повернулась к нам. Голос её дрогнул, когда она сказала: - О, благородные воины, большая честь для меня принимать вас в моём замке. Фидель проводит вас в дом и устроит. Вы сможете помыться и отдохнуть, а вечером я прошу вас отужинать вместе со мной. Вот это дело! Горячая вода, чистая постель и домашний ужин – как же мне всего этого не хватало! Может быть, дамочка и не красавица, да не всё ли равно при такой широте души? Баронесса поклонилась нам и вернулась в святилище, на ходу вызволяя белый платок из-под складок одежды. Рука с платком скользнула под вуаль и мне послышались всхлипы. - У вас траур? – спросил я. – Кто-то из родственников баронессы умер? - Нет, не родственник, - неожиданно смутился кобольд Фидель, - не обращайте внимания, благородный маг, баронесса Ангедония просто очень чувствительна и мягкосердечна. Её растрогал вид бедного солдата. Я всё-таки настойчиво пожелал узнать, кто тут умер. Неловко, всё же, получилось - припёрлись в неподходящий момент. Кобольд помялся, помялся, и выложил – не родственник почил и даже не сосед по поместью. Три дня назад крестьяне обнаружили в лесу мёртвого пикси, который раньше был у баронессы на посылках, но попал под воинский призыв. Что с ним случилось, как он погиб – никто не знал. Связные пикси обычно перемещались на метлах или через малые порталы (в особо важных случаях). Метлы рядом с трупом не обнаружили, предположили, что пикси заснул на лету, свалился на землю и сломал себе шею. - Он много лет нам служил, понимаете? – словно оправдываясь, сказал Фидель. - Понимаю. Но странно всё же – траур по пикси, флаги на башне… Твоя хозяйка – эльф? - Мммм, э-э, да, эльф. Очень древнего рода. Первородные, можно сказать. Только она молода ещё, и половины века не исполнилось. У меня на языке вертелись с десяток вопросов. Но видно было, что кобольд себе на уме и вот так просто болтать о хозяйке не будет. Разумнее попридержать любопытство, чтобы ненароком не спросить, чего не следует. А красивая она или нет можно и у Джона узнать. - Попрошу вас идти за мной, - пригласил кобольд. Олух подхватил Уилсона на руки, и мы вошли в дом. Убранство его производило самое приятное впечатление. Всё тот же воздушный стиль светлых эльфов, роскошь и изящество рука об руку. Широкая мраморная лестница на второй этаж, с пегасиками и грифонами на балюстраде. Портреты благородных предков в богато инкрустированных рамах. Мы прошли мимо парадной залы с белыми стенами и ярко-алыми портьерами на высоких, от пола до потолка, окнах. Напольные вазы из хрусталя восхищали своей формой и палитрой, от нежно-розового до тёмно-рубинового цвета. Промелькнула огромная столовая с чудесной лепниной по всему потолку и старинной мебелью темного дерева. На втором этаже Фидель распахнул двери гостевой комнаты с широкой кроватью под белым балдахином, синими оттоманками и шторами, и резным шкафом с ручками из бирюзы. - Какая прелесть! - не сдержал я восторга. Прежде всего порадовала кровать, я уже представил себе, как славно отосплюсь на её перине. - А здесь ванная комната, сударь. - О! – только и смог выговорить я. Там была настоящая медная ванная, не хуже, чем у моего маркиза, и горячая вода эльфийской магией подавалась по трубам, стоило того пожелать. - Хорошо, очень хорошо… А где вы устроите моих денщиков? С ответом у Фиделя опять вышла заминка. - Если господин маг не будет против… их комнаты будут по соседству с вашей. А ванная, прошу прощения… общая. - Хорошо, но лучше поместить Олуха и Джона вместе, человек пока не может без постоянного ухода, - сказал я. - О! Конечно же, я не подумал, - дворецкий стукнул себя ладошкой по лбу, - слуги сейчас перенесут кровати. Оказаться в ванной – каким же это было блаженством! Рядом на мраморной тумбе стояли стеклянные флаконы с морской солью и ароматическими маслами. Щетки и вихотки были любой жесткости и формы. Олух только заглянул разок и предложил потереть спину, но я велел ему проваливать. Сначала, правда, мы искупали Джона. Он был какой-то сам не свой и всё время улыбался. - А что, Джонни, хозяйка хороша собой? – спросил Олух. - Я не разглядел толком, - признался дурачок, - но глаза у неё очень красивые. - Эх, простофиля! Ну да за ужином, поди, увидим её лицо. Фигурой ничего так, справная. - Если честно, в строю своих гренадеров я бы её не сразу приметил, - сказал я. - Зря вы так, сударь, ведь сразу видно, что благородная дама. - И добрая, - влез Уилсон и заалел лицом. - Ага, добрая, - согласился полуогр. – И Фидель парень что надо, принёс мне мазь для задницы и бинты. Согласитесь, господин Валентин, тут всяко лучше, чем было бы в госпитале Дундика. Ещё и ужином накормят, да не чечевичной кашей с кружкой воды. Кобольд шепнул мне, что нас с Джоном тоже в столовой ждут, если только вы нас на кухню не отправите. - Да отчего же, если хозяйка так захотела. Ты разве не заметил, что ей наш Джон приглянулся? – со смешком сказал я. Олух захихикал, а Джон покраснел ещё больше. - Олушек, а побрей меня, - робко попросил он. Я задумчиво потер свой колючий подбородок. - И меня. Хм, мы-то к своим рожам привыкли, а благородной даме, наверное, неприятно. Олуху очень понравилось, что Джон проявил интерес к своему внешнему виду. Ведь в своей депрессии тот совсем опустился, и Олуху только силой и руганью удавалось заставить его мыться и менять бельё. Когда я спустя час вышел из ванной, Уилсона было не узнать. Олух вырядил его в мою белую рубашку, побрил и подстриг так, как не каждый парикмахер сможет. И сам Джон теперь выглядел свежее и здоровее, хорошеньким и юным. - Ну и каналья же ты, Олух! – упрекнул я, - вон как лихо Джона стрижёшь, а я никак тебя не допрошусь. За два года ножницы ни разу не коснулись моих волос: Олух расчёсывал их, вязал ленты и плёл эльфийские косы словно жрец, исполняющий священный ритуал. - Да как можно? – воскликнул он, - Джон что - Джон простой солдат. А вы аристократ, вас стричь не положено. Когда к ужину я вырядился в свой новый мундир, а Олух заплёл мне на висках тонкие косички, пропустив их сзади в тугой узел, я подошёл к зеркалу и долго разглядывал себя, осознав, как сильно изменился за время войны. Да, война сказалась на моём облике. В приграничный Заслон я приехал мальчишкой, наивным, чувствительным, с нежными ручками и вечно растрёпанными вихрами. Сейчас же я выглядел повзрослевшим лет на десять, а скорее, постаревшим. Я стал шире в плечах, но в целом похудел. Черты лица загрубели, и глаза смотрели по-другому, совсем по-другому. В них словно отпечаталось всё пережитое мной. Вряд ли всё это красило меня, и вряд ли мой новый облик понравится Ультмейту. В дверь постучался дворецкий и спросил, готовы ли мы к ужину - хозяйка нас уже ждала.