Пердюмонокль 2. Война с Эсткарпом

По дороге в столовую до меня наконец-то дошло, чего это Фидель всё мнется и поминутно извиняется. Юная баронесса маялась дурью, то есть излишним демократизмом и либеральностью взглядов. - Так ведь мы в глуши живем, с соседями редко общаемся, - оправдывал хозяйку кобольд. - Их милость покойный барон много болел и воспитанием дочери не занимался, а нянек и горничных из орков нанимали. Барышня к ним и привязалась, и относилась, как к ровне. Благородный господин, прошу, не сердитесь на барыню! Она намерена и солдат посадить за свой стол. Говорит: «Они все за нас кровь проливали, а мальчик так вовсе калекой остался»… и плачет. Уж простите её причуды, потерпите денёк. Мне по большому счёту пофиг было, где отужинают мои денщики, лишь бы голодными не остались. Но на всякий случай я поморщил лоб, задумчиво поиграл бровями и сказал, что чёрт с ними, согласен потерпеть женские причуды, тем более чувствую себя обязанным за такое гостеприимство. Фидель аж расцвёл от счастья. Перед столовой Джон неожиданно задрыгался у Олуха на руках и категорично заявил, что не хочет показаться хозяйке в таком беспомощном состоянии. Пусть ему дадут какую-нибудь палку, и он сам доковыляет. - Ну, и чем это лучше? – поинтересовался я. – Джон, кончай дурить, я проголодался до колик. - Тогда совсем не пойду, – насупился он, - Олух, неси меня обратно. Я с лёгкой душой велел Олуху так и сделать: ишь, капризничает, как принцесса. Но добрый Олух повёлся на шантаж, стал уговаривать. Я злился уже на обоих. - Невежливо, дама ждёт, - ласково просил полуогр. В конце концов, они договорились: Джона поставили на ногу, он оперся на руку Олуха и так и допрыгал до столовой. Навстречу нам поднялась хозяйка и вытянулась во весь свой гренадерский рост. Она по-прежнему была в трауре, но на этот раз без вуали… что оказалось не лучшим вариантом. Двухметровая бесформенная дылда и лицом подкачала. От первородных ей достался не просто серый, а землистый оттенок кожи. Нос был крупный и с широкой переносицей, губы тонкие, мощный подбородок выдавался вперёд. Лошадиная морда, а не лицо. Хотя сразу Зена вспомнилась… нет, баронесса не лошадь, не дотягивает… Глаза, правда, небесной лазури и мерцают, как у всех эльфов, но маленькие. Уши торчком. Ах да, забыл упомянуть о двух мощных бородавках, на подбородке и щеке. Очень характерные бородавочки. Вот вам и весь облик загадочной эльфийки. - Прошу за стол, господа, - сказала баронесса. А голос всё же был приятный, грудной, мне подумалось, что петь она должна неплохо. Стол был богато сервирован и весь светился от серебра и хрусталя. А при виде угощения, у меня рот переполнился слюной, и в животе тоскливо заурчало. С трудом выдержав церемонию приветствий, расшаркиваний и рассаживаний, я набросился на еду. Великие небеса, радости я получил даже больше, чем от ванной! Живот мой с благодарностью принимал и первое, и второе, и третье, симпатичная горничная-орчанка только успевала менять передо мной тарелки и подливать вина в мой бокал. Я лопал так самозабвенно, что совсем не замечал, как ерзает на стуле Олух, пытаясь устроить поудобней пострадавшую половину задницы. И то, что Джон почти не ест, меня совсем не волновало. А не ел он потому, что пялился на Ангедонию, чем смутил её, так что и она весьма вяло тыкала ножом и вилкой в телячью отбивную. Наевшись от пуза, я наконец-то стал примечать скованность сотрапезников. Девушка явно была не избалована вниманием, и ей, наверное, кусок в горло не лез. Джона можно было понять – впечатлился этакой несуразной внешностью, а скрыть любопытство ума не хватает. Нужно было спасать положение. - Джон, чего не ешь? Не вкусно? Ты обидишь хозяйку. - В самом деле, вам не нравится? – обратилась к нему баронесса. Джон захлопал глазами, как будто только что проснулся, и стал есть. Теперь полагалось развлечь светской беседой даму. А непринуждённому разговору обычно хорошо способствовала выпивка. - Предлагаю выпить за нашу победу! – поднял я бокал. Далее шёл тост за Хресторию, потом за парламент. Вино было хорошей выдержки, и вскоре щёчки баронессы побурели, а глаза засияли ярче. - Вы достойны королевского приёма, а не этого скромного ужина. Вы – спасители Хрестории! – сказала она. - Ну что вы, ужин и так королевский. А в присутствии такой очаровательной хозяйки… - Да уж, скажете тоже! Пожалуйста, не надо мне льстить. Вы, сударь, будто не замечаете моих бородавок? «Замечаю, и не только их, - подумал я. – Да тут вообще непаханое поле для пластического хирурга». Вслух же сказал: - Бородавки? Ах да, действительно. Знаете, я прям точно такие видел у…у… - У ведьм, - закончила за меня баронесса. – О, господин маг, это трагедия всей моей жизни! Наполовину я ведьма. Хе, кто бы сомневался. Не удивлюсь, если у её мамаши в предках ещё и горные тролли были. - Как?! – очень искренне вскричал Джон. - Да что Вы говорите?! Никогда бы не подумал… - Да, - горестно вздохнула Ангедония, - мать навела чары на моего несчастного батюшку. Он любил её больше жизни. А она бросила его, сбежала с фавном, мне и года ещё не исполнилось. - Как же так? Бросила родную дочку?- прослезился Джон. - Видимо, разочаровалась во мне, - снова вздохнула баронесса. – Мне совсем не передалась сила ведьм. Да и эльфийская магия во мне слаба. Думается, и внешность девочки не смягчила сердце матери. Поддавшись горьким воспоминаниям (или действию вина), Ангедония всплакнула. - Сбежать-то она сбежала, но чар с отца не сняла. Как он страдал, бедный! Искал её и в Эсткарпе, и в Хрестории, и к горным троллям запрос посылал. (Ну, говорил же, тролли!) А обо мне словно и не помнил. Десять лет назад я полностью осиротела. Джон сопел носом. Мы с Олухом сочувствовали молча. - Соседи всегда нас сторонились. Сначала осуждали отца за такой брак. Потом обо мне стали судачить, что у меня порченая кровь, и веду я себя не как аристократка. А уж когда война началась, и вовсе отвернулись. Большинство помещиков, правда, сбежали вглубь страны. И почти у всех в прошлое лето големы поля повытоптали, а нас стороной обошли. Представляете, что после этого обо мне говорили? - Но кто вам доносил эти сплетни? – спросил я. - Мои же крестьяне. Они, глупые, слушали, что соседи говорят, и напрямую спрашивали меня, действительно ли я прячу под матрасом охранительную грамоту на свои земли с печатью Верховной Ведьмы. Вот за что мне это? – тонкие губы баронессы задрожали. – Не помню облика матери своей, но несу на себе её вину… - Не плачьте, - всхлипнул Джон, - они… они поймут, как ошибались. Они попросят прощения. - Вы правда так думаете? – распахнула небесные глазки баронесса. - Да, так и будет. А все ваши беды – это путь. Его Небо нам дало, и мы должны безропотно его пройти. Вот я тоже сирота, меня бросили, как и вас… Я попробовал под столом дотянуться до Уилсона ногой, пнуть его хорошенько, чтобы заткнулся. Вот не было печали – теперь дурачок взялся душу изливать! Однако баронесса даже вперёд подалась, слушая его, и на лице её была благодарность, умиление и жалость. - О, бедный, милый Джон, неужели? Вы настрадались поболее моего, но не стенаете. - Нет, - с тихим величием ответил Джонни, - уныние недопустимо. Так и не дотянувшись, я прикрыл ладонью лицо. - Да будет вам, - шепнул Олух, - пусть поговорят, душу отведут. Меж тем Джон уже про Пушистика рассказывал, а баронесса плакала. Верный Фидель забрал у неё один промокший платок и протянул новый, сухой. - Он такой ласковый был, так любил меня, и Олуха любил, и даже господина капитана. А потом его убили и превратили в кадавра. И Пушистик отгрыз мне ногу. А у него пять щеночков осталось, тоже сиротки… Олух выхватил из моего кармана платок, но передать Джону не успел: тот уже вытер сопли кулаком и продолжал: - Теперь они, наверное, в Пустошь убежали, испугались, когда Олух заорал. - Как же, убежали, – хмыкнул дворецкий, - за воротами щемились. Я их в конюшне закрыл. - Их покормили? – прогнусавила баронесса. - Конечно, ваша милость. - Я очень люблю собачек. Мне всё равно, что за порода. - А уж я как люблю! – подхватил Джон. Таким образом слезодавительная тема была вытеснена другой, и два кинолога-любителя нашли, о чём почесать языками. А мы с Олухом оказались не у дел. Ну, я-то не страдал, а приналёг на фрукты с лёгким вином… Впрочем, вино оказалось не таким уж и лёгким. Как я оказался в постели – я не помню. И что в ней забыла горничная-орчанка… догадываюсь, но деталей опять-таки не помню. - Детка, ты была великолепна, - просипел я, - а принеси-ка мне водички. Вместо водички Дримми (она сама деликатно напомнила мне своё имя) притащила мне какой-то целебной настойки, крепкой и противной, но быстро вернувшей ясность голове. Я даже смог спуститься к завтраку. - Наконец-то! – поприветствовал меня Олух, - а гляньте, какой подарок Джон получил с утра от госпожи баронессы. Сияющий, как шар с пыльцой, паренёк сидел в кресле, и вдруг встал… на обе ноги! Пошатнулся, но Олух поддержал его. - Я сам, - сказал Джонни. У меня челюсть отвисла. Джон приподнял штанину и показал протез, покрытый белой эмалью, в точности повторяющий форму здоровой ноги. - А внутри такой мешочек из бархата, госпожа Ангедония сама его ночью сшила, - похвастался Уилсон. И посмотрел на баронессу таким благодарным и восторженным взглядом, что та опять смутилась и заговорила о своём кудеснике-краснодеревщике, которого и дОлжно благодарить, а она так, на подхвате была. Однако... С самого утра мне преподносят сразу два чуда, и прекрасный протез, пожалуй, не так впечатляет, как счастье на лице Джона. Эх, а я оценивал баронессу по внешности! Кстати, она сняла траур и в голубом платье с белой пелериной выглядела немного милее. - Как бы я хотел предложить вам прогулку, ваша милость! И непременно, чтобы вы опирались на мою руку, - горячо сказал наш мальчик. Увы, пока его желание было неосуществимым. Но небольшая прогулка всё же состоялась, хоть и Джон опирался на руку баронессы. Лужайка перед домом оказалась вся изрыта – это Фидель выпустил щенков порезвиться. - Какие шалуны, - умилилась баронесса. – И норы, мне кажется, в шахматном порядке. - Они очень умные, - сказал Джон, - у них Почесун за главного, он очень умный кобель. - Немного грубое слово. Я привыкла говорить «мальчик». - Да, мальчик, - исправился Джон. – Обжорка и Грызун тоже мальчики, вон они, с пятнами. А Крошка – сука, и Злюка – тоже сука. - И ещё какая, - мстительно сказал Олух. Уилсон с баронессой проболтали непринуждённо всю прогулку. Я решил не вмешиваться и предпочел общество Олуха и Фиделя. Старикан очень живо реагировал на скабрезные анекдоты и разные байки из армейской жизни. Мы и посмеялись вместе, и погрустили, и втихушку дернули по стакану хереса в качестве аперитива. Обед прошёл под воркование хозяйки с Джоном. Я себя только тем и развлёк, что щипал за попку Дримми, как только она оказывалась неподалёку. Горничная хихикала и бросала на меня красноречивые взгляды. - Сударыня, с вашего позволения, Джону надо отдохнуть, - сказал я. – Он отвык от физических нагрузок и может разболеться. Ангедония отвела голубиный взгляд от человечка. - Ой, - смутилась она, - я и не подумала. Конечно же, милый Джон, вам надо немного полежать после обеда. - Я не устал! – возмутился юноша. - Нет-нет, не спорьте, это приказ вашего начальника. Вам всем надо отдохнуть, а мне надо уделить часок для хозяйственных дел. Я благодарно улыбнулся ей и сбежал из столовой первым. В спальне быстренько разделся и нырнул под одеяло. Но вместо горничной в комнату заглянул Олух. - Чего это вы голый? – удивился он. - Тебя жду, моя радость. Олух сдвинул брови и поскрёб в затылке. - Да я, вообще-то, только поговорить шёл. - Ну так говори быстрей, да проваливай, - поторопил я его. - Джону нравится наша хозяйка, - без обиняков начал полуогр. - Так. - Нет, она ему как женщина нравится, понимаете? - Э-э… не понимаю. Эта вечная девственница? Олух коротко вздохнул и деликатно пристроился на моей постели здоровой половинкой. - Эх, вот вы, сударь, однобоко на женщин смотрите. Вам ведь кажется, что баронесса некрасива. - Это ты очень мягко сказал. А ты, значит, видишь её в четырех измерениях? - Хе, так и есть, в четырёх. Вот сами судите: добрая – раз, - он стал загибать пальцы-сардельки, - бюст имеется – два. Имение богатое – это три, хотя я бы поставил эту добродетель на первое место. Ну и четвёртое – дамочка совсем без претензий, у неё комплексов гораздо больше, чем недостатков во внешности, так что в родословной жениха копаться не станет. - Подкатить к ней хочешь? Ну ты и ушлый парень. - Да я тут при чём? Я же о Джоне пекусь. - Олух, ты парень хваткий и башковитый, но такой дурак! – воскликнул я. - Чего это? - А того! Она всё-таки баронесса… - А у Джони фамилия, как у аристократа. - Да он дурачок! - Я бы сказал – простачок. Некоторым женщинам нравится простота. А вот то, что он калека… - Пробивает её на жалость и будит в ней материнский инстинкт, - оборвал я его. – Олух, хорош дурить. Что ты там навыдумывал себе, чего от меня хотел? - Хотел, чтобы вы с Уилсоном поговорили, - полуогр обиженно засопел. – Велели бы ему не менживаться и открыться ей в чувствах. - Вот это был бы номер! Надеюсь, сейчас у дурачка таких мыслей нет? - Нет. Я, говорит, простой солдат, ещё и калека, а она красавица и богачка. - О, а Джон-то поумнее тебя будет. Слушай, иди к нему, а то я жду кое-кого. Олух тяжело вздохнул. - Дрочит сейчас, поди, в одиночку. - Вот и иди, предложи ему руку помощи. - Откажется. – Он снова тяжело вздохнул. – Когда говорят, что у магов душа бессмертна, наверное, имеют в виду, что душа у них только после смерти появляется. Я по привычке сунул руку под кровать, чтобы бросить в него ножнами или сапогом, но ни того, ни другого не нащупал. Олух не торопясь вышел, продолжая вздыхать и сокрушённо качать головой. А в спальню проскользнула Дримми. - Мой господин, у меня к вам огромная просьба. Из-за её спины выглянула совсем ещё юная орчанка с дерзкими серыми глазками и с хризантемой в завитых локонах. - Это моя сестра, Мими, и она девственница. Девушки, конечно, наглели. Если станет доподлинно известно, что первым мужчиной орчанки был маг, популярность её среди женихов резко возрастёт. Я строго пригрозил ей пальцем и откинул край одеяла. Затем велел Дримми не стоять столбом, так как свидетель нам не нужен, а в постели найдется место и для третьего. После отдыха я уже внимательней приглядывался к Джону. Он и правда выглядел увлеченным хозяйкой. И та выделяла его… но это было именно сочувствие, а также умиление красотой Джона, не более того. Ангедония, например, могла погладить его по голове. Она улыбалась всем тем глупостям, что молол его инфантильный язык. Она напоминала тётушку или старшую сестру, опекающую хорошенького мальчика. Её влияние на Джона было благотворным. Он выглядел счастливым и совсем позабыл о своем увечье. Вечером, когда мы все вместе прогуливались по саду, любуясь красками поздней осени, баронесса взяла меня под руку и отвела в сторонку. - Мессир Валентин, Джон так радуется своей новой ноге, но должна сказать, что протез сделан на скорую руку и никогда не вернёт юноше легкость походки. Однако есть гильдия Королевских кузнецов, куда входят самые искусные мастера из гномов. Из мифрила и при помощи магии они могут сотворить даже крылья, способные поднять нас в небо. Что им стоит сделать искусственную ногу, которая бы сгибалась и ступала согласно воле своего хозяина? - О, а я и не слышал о такой гильдии! Что ж, спасибо за совет, обязательно обращусь к ним, - обрадовался я. - Нет-нет, это вовсе не совет, - поспешила объяснить хозяйка, - я говорила о своих намерениях заказать такой протез для Джонни. - Что? Нет, это невозможно. Уилсон под моей опекой, кроме того протез наверняка будет стоить значительных средств. - И мне будет очень приятно потратить на такое благое дело собственные средства, - твердо сказала баронесса. - Господин Валентин, поймите меня правильно - страдания благородного мальчика ранят мне душу, и я не могу малодушно оправдывать себя, что в том нет моей вины и не моя это забота. Он пострадал и за меня, в том числе. Должна сказать, что письмо гномам уже написано мной, и я отправлю его завтра - по четвергам у нас бывает почтальон. Признаюсь, я растерялся. Мог ли я позволить ей выполнить за меня мои обязанности? Дама не кокетничала и не рисовалась, она была полностью уверена в своей правоте, и вряд ли мой отказ изменил бы её намерения. Ангедония улыбнулась. - Знаю, что вы поступили бы так же. Поэтому и предупредила вас, чтобы не вышло ситуации, при которой Джон получит сразу две мифриловые ноги. Я посмотрел в её сияющие глаза и увидел в них душу того же небесно-голубого колера. - Сударыня, вы прекрасная женщина… Она захлопала глазами и дотронулась до бородавки на щеке. - А вы слышали что-нибудь о лазерной хирургии? - спросил я. Как мне такое в голову пришло – не пойму! Почти в ту же секунду я засомневался в себе и пожалел о своей горячности. Но Ангедония ухватилась за мои слова, как утопающий за соломинку. - Давайте попробуем! Я не боюсь, клянусь небом, я не боюсь! Вы последняя моя надежда. Непонятно откуда рядом оказался Фидель и зашептал перепугано: - Ваша милость, одумайтесь! Какой ещё лазер? Ведьмины бородавки свести невозможно. Шрамы изуродуют ваше лицо, а бородавки вырастут вновь тот час же! - Он ведь маг, Фидель. Маг! Кому, как не магу, под силу чудо? – лучась оптимизмом, сказала Ангедония. Небо, как мне оправдать такое доверие? И как теперь дать задний ход? Сказать, что бородавки не так уж портят её? Что и без них красота её под большим вопросом? Но чего я так испугался? Попробую, в конце концов я долго совершенствовал свои новоприобретённые способности, мой лазер точен, а вера Ангедонии поможет нам. Баронесса настояла на немедленной операции. Кажется, бородавки так достали её, что и лишней минуты не хотелось терпеть их на своём лице. Однако ей хотелось проделать всё в тайне, за что я ей был только благодарен. Ведь если я не состоюсь, как пластический хирург, никто не станет судачить, что я ни за что ни про что изуродовал аристократку. Поэтому мы дождались ночи и спровадили гостей и слуг по спальням. Трясущийся от нервного напряжения Фидель последовал за нами в кабинет и запер двери на ключ. Ангедония уселась в кресло и ввела себя в транс, а кобольд держал её за руку, подпитывая её магический резерв. Разогрев и размяв руки, я выпустил из указательного пальца тонкий розовый лучик. Лучик скользнул в основание бородавки, не выпустив ни капли крови. Несколько секунд – и на месте уродливого образования осталась лишь вмятинка с оплавленными краями. Та же участь постигла и вторую бородавку. - Я проведу ночь в молельне, - сказал Фидель. – Только бы они не появились снова. - Шрамики останутся, - сказал я вышедшей из транса Ангедонии. - Ерунда! Да и возможно, не останутся. Я знаю потрясающие составы из трав. Она тут же прилепила себе пластырем две примочки с соком зверобоя, и мы пожелали друг другу доброй ночи.