— Какой кофе любишь?

      Лёд оказался растоплен окончательно. Теперь общение между ними становилось всё более близким. Костя забегал к Славе каждый раз, когда выдавалась свободная минутка, и мог стоять возле стойки долго после того, как получил свой заказ. Они обсуждали будничные вещи — но через эти вещи узнавали друг друга лучше. Музыканты, что играли вместе с Костей, уже начали посмеиваться над тем, с какой завидной регулярностью он ходит в эту кофейню, но даже предположить не могли, какая у этого причина. Обычно он заходил до репетиций, специально для этого выходя из дома пораньше, иногда — и после, и тогда был совсем не ограничен во времени, которое мог провести со Славой. Каждый раз после работы, если была смена Бутусова, он не ленился пройти пешком пятнадцать минут и заглянуть — взять что-нибудь и, конечно, поговорить. Если он заходил, а Слава был вместе с Димой, то последний удалялся, только заприметив Костю — будто бы что-то понял.       Они обсуждали любимую музыку, с каждой названной группой находя всё больше точек соприкосновения. Слава рассказал побольше о своей учебе, и Костя не скрывал восторг — для него архитектура была чем-то не от мира сего, и люди, способные проектировать, вызывали искреннее восхищение. Сам же он сначала даже почувствовал неловкость, когда Слава попросил его рассказать больше о себе — ему показалось, что на фоне будущего архитектора с таким набором замечательных качеств он будет выглядеть слишком простым и даже недостойным. Однако парень настаивал — и ему удалось вытянуть из Кости ответ: тот окончил девять классов, поступил в какой-то колледж гуманитарных наук, из которого его благополучно отчислили на третьем курсе за излишнее противостояние начальству и протесты, а потом он вновь попытался учиться уже в новом месте, чтобы получить хоть какую-то профессию, но на этот раз сам забрал документы. Подобная рутина была не в его вкусе: он не мог долго выдерживать монотонные дела, учиться, потакать преподавателям или хотя бы удерживаться от споров с ними. Поэтому его до детской радости удивляли рассказы Славы о том, как он уже третью неделю не спит ночами, чтобы привести в надлежащий вид все свои рисунки и чертежи к проектной работе. Сам же Костя, осознав, что стать обладателем диплома ему явно не суждено, просто стал заниматься тем, о чем давно мечтал, — музыкой. Родители одобряли гитару как хобби, но были категорически против того, чтобы сын уходил в это дело с головой, и потому ему пришлось экстренно искать работу. Первое время он работал по очереди в двух местах практически без выходных, был похож на труп, но заработал достаточно денег, чтобы спокойно съехать в квартиру-студию и обеспечивать не только обычные, ежедневные нужды, но и свои увлечения. И так, оставив одно место работы и освободив побольше свободного времени, он стал заниматься музыкой гораздо серьёзнее.       Бутусов во время одного из таких диалогов очень внимательно изучал лицо парня: из окна прямо на него ровно падали лучи солнца, освещая профиль ярким ободком и делая его подобным какому-то божеству. Пока тот говорил, Слава вдруг понял, что хочет нарисовать Костю, четкими линиями отобразить вычерченные контуры его лица, и эта мысль настолько ему понравилась, что он даже невольно улыбнулся. Однако он пока постеснялся попросить сфотографировать его и отложил свою идею до лучших времён, но посчитал, что однажды должен будет сделать это.       Стиль, в котором играл Костя, угадывать ему не пришлось: интерес был слишком велик, и потому он завёл разговор об их группе сразу, как только парень упомянул репетицию в одной из своих фраз. Увидев искреннее любопытство в глазах Славы, музыкант был только рад рассказать ему всё, что тот хотел знать.       — А расскажи побольше вообще про то, как всё это проходит, — попросил тогда Бутусов, — ну, имею в виду, репетиции. А то знаю я про эти базы немало, но сам никогда не был. Расскажешь?       — Ну, что там рассказывать, — тот усмехнулся, наблюдая, как Слава, отдав ему чек, начал готовить кофе. — На базе есть много комнат разных размеров и наполнений, мы бронируем одну, обычно большую — нас пятеро. Приходим в назначенное время, обычно со своими инструментами, но барабаны, конечно, у них там стоят, — он рассказывал, не отрывая взгляда от рук бариста, пока тот нагревал и взбивал молоко, внимательно кивая. — Ну и… играем, — Костя засмеялся, — а когда три часа подходят к концу, возвращаем на место всё, что брали в аренду, и оплачиваем. Знаешь, забавно, что на репетицию отводится три часа, но играем мы от силы два, потому что, во-первых, все опаздывают, во-вторых, мы вечно прерываемся на то, чтобы поговорить, выпить воды или сходить покурить, а в-третьих, нам ведь ещё нужно пару минут в конце, чтобы собраться и барабанщику — чтобы разобрать установку…       Его речь прервал звук открывшейся двери: вошёл новый посетитель. Он слегка подвинулся, уступая покупателю место перед стойкой. Слава с улыбкой отдал Косте его кофе, и парень ради приличия помолчал, пока бариста пробивал новый заказ, но заговорил снова, как только он отошёл к кофемашине.       — Собственно, вот, ничего особенного, — он пожал плечами. Слава прищурился, но замечание делать не стал, да и это было бы бессмысленно. Мужчина, сделавший заказ, все равно стоял в наушниках, так что ему их разговор вряд ли мог помешать. — Вообще, если интересно, могу побольше про нашу группу рассказать.       — Давай, — с лёгкостью согласился Слава, вливая молоко к двойному эспрессо, а после накрывая стакан крышкой, чтобы отдать его гостю. — Спасибо вам, заходите ещё, — он мягко улыбнулся, и Костя невольно залюбовался им, но ему вдруг стало неловко, когда Слава это заметил. От этого Бутусов засмущался лишь сильнее и отвёл взгляд, краснея, но ему даже нечего было готовить, поэтому он лишь взял в руки тетрадь с отчетностью и начал листать её, лишь бы сделать вид, что чем-то занят и что его совсем не побеспокоил этот восхищенный взгляд Кости. Тот умилительно хмыкнул и, чтобы избавить парня от смущения — пусть и чересчур милого, — снова заговорил.       — Я сказал уже, что нас пятеро. В общем-то, я вокалист, но на гитаре тоже вроде умею, ну или как минимум для вида держу её в руках. Ещё у нас есть нормальный гитарист, талантище, к слову, Игорем зовут. Басист — Петька, вообще где-то на своей волне, барабанщик — кстати, тоже Слава… Он у нас не особенно общительный, серьёзный такой, но чересчур ответственный, за это мы его любим. Всегда всё знает и помнит, — Костя улыбнулся, замечая, с каким интересом Слава его слушает. — И ещё у нас есть Денис, на клавишах играет, но он вообще мультиинструментальный паренёк, и гитариста заменит в случае чего. Как-то так.       — Послушать бы, как вы играете, — Слава с улыбкой покачал головой. — А в каком жанре хоть? Рок, видимо?       — Ну, что-то вроде, — Костя кивнул. — Хард-рок, наверное. Хотя стараемся пробовать в разных стилях. И металл проскальзывает, и пост-панк, и даже в альтернативу пытаемся. Мы ещё каверы часто играем. Но мне лично по душе всё энергичное и немного эпилептичное, — Слава хмыкнул, услышав это слово, а Костя гордо приподнял голову. — Вообще люблю играть песни в темпе более быстром, чем оригинальный. Есть в этом какой-то шарм. Как будто какой-то челлендж для себя устраиваешь, сможешь или не сможешь продержаться так, чтобы при этом лёгкие на разорвались. Хотя сложнее всего при этом приходится барабанщику, — они оба засмеялись.       — Здорово, — Слава с восхищением покачал головой. — Однозначно надо будет послушать. Если ты не против, конечно.       — Я? Только за, — Костя улыбнулся, понимая, что без проблем присвоит себе сердце Славы, стоит только тому услышать его голос во время пения. Он довольно скромно оценивал свои способности в музыке, но восхищение своим вокалом он слышал чаще, чем что-либо. Даже его коллеги по группе единогласно считали его драматический баритон способным завоевать сердца (и нижнее белье) фанаток, но это Костю интересовало мало. Сейчас он думал о том, как мог бы оценить его голос Слава. — Правда надо бы это с остальными обсудить…       — Да я не настаиваю, — бариста улыбнулся. — Как, кстати, группа-то ваша называется?       — «Алиса», — Костя пожал плечами.       — В честь… кого-то? — Слава удивлённо вскинул брови.       — В честь Алисы в стране чудес, — музыкант захохотал. — Нет, серьезно. Правда, придумал не я, так что не ручаюсь за правдивость, но легенда такая.       — Оригинально, — тот усмехнулся. — Тогда точно надо послушать, что же вы там делаете.       — Как-нибудь организуем, — Костя широко улыбнулся, а потом посмотрел на часы. — Славочка, ты просто прелесть, и я могу простоять здесь с тобой хоть весь день, но если я снова опоздаю на репу так сильно, надо мной уже не смеяться будут, а как минимум надругаются. Не скучай, солнце, хорошего дня, — он мимолетно сжал ладонь Славы, которая лежала на стойке перед ним, и поспешил на выход.       Совершенно ошарашенный Бутусов сначала кивнул, затем перевёл взгляд на свою руку, которая будто оставила на себе тёплый отпечаток этого секундного прикосновения, а потом проследил за Костей, когда тот уже вышел за дверь. А в голове эхом отдавалось это заботливое обращение — «солнце». Это было внезапно — но от этого не менее приятно. Осознав, что произошло, Слава сначала зарделся и обрадовался, как девчонка, но затем подумал, что как-то глупо в его возрасте радоваться таким мелочам, и немного охладил свой пыл. Но тепло внутри сохранилось.       Пока Костя ограничивался только такими диалогами, и иногда он заходил, даже если не хотел ничего брать, — просто мог встать у стойки, чтобы поговорить. На более активные действия не решался ни один из них: Слава боялся выходить за границы такого приветливого общения, а Костя пока просто об этом не думал. Он был доволен уже тем, что может видеть его трижды в неделю и спокойно вести разговор, но ещё не понял, как Слава может отнестись к идее сходить на свидание. Совсем необязательно было давать такое громкое название обычной прогулке, но Костя знал, что для него обычной она не будет. И потому он пока медлил. Однако сделать что-то приятное Славе хотелось — что-то, помимо комплиментов, которыми он сыпал без остановки, стараясь как можно незаметнее ввернуть очередную оригинальную фразу про красивые пальцы или вкусный парфюм. Ему нравилось, как бариста краснеет, нравилось слышать подобное в ответ, нравилось наблюдать, как Бутусов преодолевает стеснение и решается сказать вслух то, что действительно было в мыслях — как, собственно, обычно и делал Костя. Но если ими злоупотреблять, комплименты становились обыденностью, и этого он допустить не мог. Поэтому надо было искать новые способы — желательно приличные и в пределах кофейни. Первый пункт сразу исключал такой вариант как минет за барной стойкой, так что Костя лишь глупо улыбнулся, представив у себя в голове эту картину, и отогнал подобные мысли.       Когда у Славы началась сессия, в кофейне он появлялся по тому же расписанию, что и всегда, но выглядел гораздо хуже. После первого экзамена он вышел на смену в субботу, и Костя ужаснулся, увидев его синяки под глазами. Слава тихим голосом пояснил, что готовился без остановки несколько дней и потому сильно устал, но отдыхать времени пока не было — череда только началась. На улице стоял июнь, чересчур холодный для летнего месяца, но парню не помешало бы время на свежем воздухе — поэтому Костя посоветовал ему ходить учиться на улицу. Однако советы не шли ни в какое сравнение с действиями, поэтому надо было срочно что-то делать. И в следующий раз Костя пришёл уже в четверг.       — Добрый вечер, — Слава слабо улыбнулся знакомому лицу. Он был очень рад его видеть. Неделя была тяжелая, и он старался нормально спать, есть и вообще оставаться похожим на человека, но удавалось с трудом.       — Привет, — лицо Кости, улыбавшегося поначалу, вдруг приняло озабоченное выражение. — Ты как?       — Половина экзаменов уже позади, так что в порядке, — тот взглядом поблагодарил его за беспокойство. — Будешь что-нибудь? Или сегодня ты просто поговорить? — он был не против обоих вариантов, однако хотелось, чтобы тот остался подольше. Он и вправду скрашивал часы — с ним усталость не чувствовалась.       — Буду. Ну и поговорим заодно, если ты не против. И если не слишком устал, — тот улыбнулся, но в улыбке по прежнему была обеспокоенность.       — Нет, что ты, — тот удивлённо вскинул брови. — Время с тобой — наоборот отдых, — он, как и всегда после подобных фраз, смущенно улыбнулся и отвёл взгляд. Костя молча ликовал.       — Я польщен, — он засмеялся. — Знаешь что, Слав? — спросил вдруг Костя, прищурившись и глядя на доску с названиями напитков. Тот вопросительно поднял бровь. — Какой ты кофе любишь?       — Я? — он удивился. — На самом деле любой, только не чёрный. Латте, например.       — Ну, а любимый есть? — Костя с ухмылкой смотрел уже прямо на него, и в его глазах плясали огоньки.       — Латте или капучино с кокосовым сиропом, — ответил тот, подумав пару секунд. Он не понял причину этого внезапного допроса, но решил, что Костя захотел попробовать его любимый напиток, чтобы узнать его ещё ближе. — Он вкусный как горячим, так и охлаждённым. Хотя в осеннее время года обычно заменяю кокосовый сироп на кленовый.       — Звучит вкусно, — он снова о чём-то задумался, — тогда давай один большой капучино с кокосовым сиропом. И один американо, — добавил он вдруг, заставив Славу нервно нахмуриться. Время было позднее, на репетицию идти он точно не мог — значит, вряд ли брал кофе кому-то из своих друзей. Слава, готовясь к худшему, предположил, что Костя возьмёт напитки и пойдёт на какое-нибудь свидание — именно поэтому он взял два. В таком случае Бутусов не понимал, за комплимент ли считать то, что Костя посчитал, что любимый кофе Славы может понравиться девушке.       Он как-то немного поник и молча подогревал молоко, слушая оживленный рассказ Кости и только кивая в ответ. Наконец он закончил и поставил два стакана перед парнем, выдавливая улыбку.       — Пожалуйста. Хорошего вечера, — он не смотрел Косте в глаза. Тот едва заметно нахмурился.       — Спасибо. Я ведь пока не ухожу, так что вечер наверняка будет хорошим, — он не понял причину резкой смены настроения Славы, которая была заметна, как тот ни пытался её скрыть. Однако после этой фразы бариста немного повеселел. — Кстати, — произнёс вдруг Костя, — это тебе от меня, — невинная улыбка загорелась на его лице, когда он пальцами подтолкнул к Славе тот стакан, что был повыше. Парень удивлённо захлопал глазами, непонимающе глядя на Костю.       — То есть? — он не нашёл ничего лучше для вопроса.       — То есть я купил тебе кофе, — терпеливо пояснил музыкант, медленно кивая, — чтобы поднять тебе настроение после рабочего дня во время сложной недели. Бери и наслаждайся, — он усмехнулся, — и не задавай вопросов, на которые и так знаешь ответ.       — Ух ты. Спасибо, — Слава был так удивлён, словно ему никогда не оказывали знаков внимания — на самом деле, он просто очень близко к сердцу принимал даже самые незначительные вещи, а такая забота о себе со стороны Кости заставляла его сердце пропускать удар за ударом и сжиматься в сладком предвкушении. — Костя, — он поднял на него взгляд, полный если не щенячьей преданности, то как минимум — влюблённости. Музыкант не мог этого не увидеть, хотя пару секунд спустя глаза Славы уже вновь подернулись дымкой усталости и этот огонёк стал незаметен. — Это офигеть как мило. Спасибо большое. Правда.       Он осторожно взял свой стакан и сделал глоток, прикрывая глаза. От горячего кофе внутри мгновенно разлилось тепло.       — Так ты хотел поговорить? — взгляд его внимательных карих глаз вновь устремился на Костю, и в нем уже не было прежней растерянности или сомнений. Теперь настроение Бутусова однозначно поднялось, и ему казалось, что ничто не сможет его испортить.       Этот на первый взгляд незначительный поступок значил очень много для обоих. В основном, задуматься он заставил Славу — Костя для себя всё уже решил. Бутусов же только сейчас понял, что пора наконец определиться с тем, что он чувствует. Впрочем, всё было весьма прозрачно: Костя ему нравился. И скрывать это Слава не особенно хотел.       То, что он бисексуал, он понял ещё в школе — в выпускном классе после расставания с очередной пассией он внезапно нашёл утешение в своём однокласснике. До этого они были хорошими друзьями, но случайно дело дошло до поцелуев, а потом — и чего-то большего, и после этого Слава осознал, что нравиться ему могут не только девушки. Первый опыт был вполне удачным — они исследовали себя и друг друга, оказывали поддержку, а их странные отношения, которые никто отношениями и не называл, были полны романтики. Расстались они, когда поняли, что всё это между ними было скорее просто ради интереса, а серьёзности они не найдут, и потому не было ссор, драмы или чего похуже. После этого об однополых отношениях у него сложилось такое же хорошее впечатление, как и о традиционных, поэтому он не переживал, если снова влюблялся в парня — правда, больше ему не везло и взаимности он не получал. Однажды случилось даже наоборот: ему признался в чувствах один знакомый, и тут уже Слава был вынужден отказать, потому что совсем ничего не испытывал в ответ, и ему было так больно объясняться, словно это его самого бросали.       Не все друзья, знакомые и родственники Бутусова были терпимы к его ориентации, но он её не скрывал — по крайней мере, когда узнал, что даже родители отнеслись к этому нейтрально, решил, что нет смысла держать в тайне. Близкие друзья обычно по-доброму подшучивали и поддерживали, некоторые из более отдалённых — осуждали, а родственники большей частью совершенно не понимали ни Славу, ни его родителей, которые «ещё и имеют совесть называть этого гея своим сыном или — не дай бог — гордиться им». Обижало Славу даже не то, что на деле геем он не являлся, а то, что в их устах гомосексуальность была будто бы болезнью. Это пугало и вызывало искреннее непонимание — никогда ему не станет ясно, как человеческие чувства, в частности любовь — одно из самых светлых среди них, — можно называть заболеванием, психическим отклонением или вообще чем-то неправильным. Славу воспитали так, что неправильным являлось только противозаконное, противоестественное и невежливое, истинные чувства же были правильны в любом их проявлении.       Причина же, которая останавливала его от развития этих чувств сейчас, была иной. Отношения, что прекратились не так давно, закончились для него очень болезненно, и, вспоминая, что было между ним и его девушкой, Слава понимал, что это была не совсем здоровая любовь. Он обжигался не первый раз — но после каждого раза ему требовалось чуть больше времени, чтобы открыться новому человеку и начать ему доверять. Достаточно времени ещё не прошло — поэтому пока Слава попросту боялся подпускать Костю ближе к себе. Музыкант казался ему немного грубым, очень своевольным и довольно упрямым. Это говорило о том, что, если чувства не будут взаимными, Славе очень достанется после признания и вряд ли он ещё вообще когда-то увидит Костю. А если они все же окажутся взаимными, то его может ждать что-то, далекое от романтичных ожиданий, — возможно, в отношениях он такой же грубоватый, эгоистичный или просто пофигист, а этого Славе хотелось меньше всего. Однако это были только беспочвенные предположения, которые рождались из славиной тревожности: на деле Костя уже проявлял столько заботы о парне, хотя они были максимум друзьями, что это заглаживало любые его отрицательные черты, и потому Слава колебался.       То, что происходило между ними, было похоже на зарождающийся роман, и Бутусов не знал, против ли он. Пока что его всё более чем устраивало: незаметные ухаживания, приятный собеседник и много общих интересов в совокупности составляли шикарную картину. Тем более, первоначально Костя стал для него просто способом скрасить рабочие будни, и по сей день ему это удавалось.       Взвесив все доводы, Слава наконец решил, что просто не сможет подавить в себе чувства и поэтому совершенно точно хочет узнать, что из этого может получиться. На самом деле, он почти не сомневался, что симпатия взаимная — это было видно во многих вещах, которые, по мнению Кости, не имели значения, а вот бариста обращал на них внимание и уже сделал выводы.       Однако стоило как-то намекнуть и о собственных чувствах, побороть это чертово стеснение, дать толчок, но пока у него не было мыслей о том, как это провернуть. И он просто продолжил плыть по течению. На его взгляд, Костя выглядел инициативным парнем, который с лёгкостью сделает первый шаг: от Славы требовалось только показать, что оно того стоит и что это будет шагом навстречу чему-то лучшему, а не очередному горькому разочарованию. Поэтому он стал думать, как сообщить об этом Косте.