Быстрее, чем сигареты

В воздухе с самого начала дня витало праздничное оживление и суета. На кухне Оксана и несколько других девчонок занимались приготовлением салатов, Дима и Стас, раздобыв где-то дождик, мишуру и даже небольшую, настоящую ёлочку, которую, обвесив игрушками, водрузили на низенький советский холодильник «Бирюса», были заняты украшением коридора и всех комнат блока. Даже на двери туалета был повешен импровизированный венок из пушистой зелёной гирлянды и маленьких шариков, напоминающих ягоды рябины. Антон не разделял всеобщего новогоднего безумства, отсиживаясь в комнате и покидая её только для того, чтобы посетить уборную или взобраться на табуретку на кухне и покурить в форточку. Каждый раз, возвышаясь над колдующими у стола соседками, он ощущал на себе какой-то необъяснимо напряжённый, укоряющий взгляд Сурковой, но игнорировал его и поворачивался спиной. Он обращал своё рассеянное внимание лишь на торчащий из белённого потолка металлический крюк, замаранный разводами краски и покрытый слоем мелованной пыли. С самого утра у него в голове на повторе играла одна и та же песня.

В этом году я вёл себя плохо Не слушался, так себе кушал Дедушка, ты будешь в ужасе: Как в прошлом году, даже хуже Говорил слова нехорошие, а те, что дал — все нарушил Ноль выводов из ошибок прошлого, только выводок новых грешков ещё взял на душу…

Ещё со вчерашнего вечера Шаста не отпускал озноб и тяжесть собственной головы, которая с трудом позволяла ему подыматься с кровати. Проснувшись утром, он обнаружил на своей наволочке пару тёмно-бардовых пятен, а под носом — мелкие крошки запёкшейся крови. По ночам тело всё чаще сводило мучительной судорогой, и вызываемый ею болезненный вой будил спящих на соседних койках пацанов.

…Хулиганил, дразнился, дрался, напивался, буянил — по полной жёг

Каким был, таким и остался, по-другому не смог

Пожалуйста, положи для меня меня-нового в свой мешок

А я залезу на табуретку и прочту тебе свой стишок…

Сидя на застеленном матрасе с телефоном в руках, Антон механически листал ленту новостей, совершенно не вникая в суть пролетающей перед глазами информации. Чем больше сокращалось время до отчего-то вдруг ставших очень важными двенадцати часов ночи, тем сильнее все вокруг суетились и сходили с ума. В десять, когда парни втащили и разложили здоровенный складной стол, а за ним стулья со всего блока, когда девчонки начали носиться из кухни в комнату с блюдами, тарелками и столовыми приборами, Шастун не выдержал. Он вышел в коридор, а затем на лестницу, поднялся на пятый этаж и, безошибочно найдя в чужом блоке нужную комнату, громко постучал. Дверь открыл патлатый Толя. — Здорово, Толик. Есть чё? Тот лишь безмолвно кивнул и пропустил в свою комнату. Она как всегда пустовала, и в ней стоял густой кумар, походящий на самый настоящий смог. Подойдя к рабочему столу, сосед достал из шуфлядки упрятанный под фальшивое дно зип-пакет и принялся разминать содержимое первым попавшимся под руку подходящим предметом — пустой бутылкой из-под пива. — Чё, тоже заебался от всей этой возни? — спросил Толик, высыпая некоторое количество измельчённых кристаллов на стол. — Не то слово… Ещё и ломает люто. Вроде бы неделю назад в Воронеже нюхал… А уже опять судороги и кровь носом. — Пиздец, братан. Разделив лежащее на столе на две порции с помощью общажного пропуска, он сформировал две дорожки. А затем, оторвав прямоугольник от страницы лежащей неподалёку клетчатой тетради, свернул его в трубочку и передал Шасту. Тот благодарно кивнул и первым склонился к поверхности стола, приставив бумажку к ноздре.

…Я всё исправлю

Починю и налажу

Если снег новогодний

На прошлогодние грабли не ляжет

Так, что я не замечу до боли знакомых

Зубцов под подошвой

Если следующий год, как всегда,

Снова, вдруг, не окажется прошлым.

***

В комнату, где уже во всю провожали старый год, Антон вошёл за полчаса до полуночи. Стоило ему появиться, как шумная и весёлая компания вдруг притихла и уставилась на него так, словно все разом увидели привидение. Он осмотрелся и понял, что ни свободного стула, ни тарелки с бокалом для него не было предусмотрено. Его здесь никто не ждал. — Ой… — подскочила одна из девушек, которую, кажется, звали Соня, — Антон, мы не думали, что ты с нами будешь праздновать. Я принесу сейчас тебе посуду… — Не надо посуды. Только бокал. Я не буду есть. — Ладно… — она пожала плечами, и, выскользнув в коридор, вернулась через полминуты с бокалом для шампанского. Взяв его в руку, Шастун присел на чужую койку. С его приходом всё оживление куда-то резко подевалось, каждый за столом замялся и не знал, что сказать, как продолжить прежние разговоры. Снова встав, он подошёл к столу и, налив себе шампанского из открытой бутылки, тяжело вздохнул. — Что ж… Хотя меня здесь, очевидно, не очень-то хотели видеть… Так или иначе, я пришёл. И, раз уж так сошлись звёзды, думаю, мне следует произнести тост. Все смотрели на него недоверчиво и с опаской. Особенно Шеминов, который, казалось, услышав любое лишнее слово, готов был вскочить с места и дать по роже. Антон, подняв бокал, приготовился говорить. — Я хочу сказать вам спасибо, мои дорогие соседи, — начал он, смотря то в одни, то в другие устремлённые на него глаза, — за то, что терпели меня последние полгода, а некоторые из вас даже какое-то время состояли со мной в дружеских отношениях. Спасибо за то, что периодически в ваших холодильниках я мог найти еду, а в ваших кошельках — деньги. И, конечно же, за то, что, пусть и недолго, но вы принимали меня таким, какой я есть. Я хочу пожелать вам, чтобы в наступающем году все ваши желания и мечты исполнились. Пожелать удачи на оставшихся зачётах, просмотрах и экзаменах зимней сессии. Пожелать каждому из вас удачно закончить этот долгий путь получения диплома по вашим специальностям. И ещё... Чтобы ваша жизнь здесь, в общежитии, стала гораздо лучше, комфортнее и безопаснее в грядущем году. Без меня, — подытожил он, тут же опрокидывая бокал игристого и залпом осушая его. — С наступающим. На пару минут воцарилось всеобщее, глухое молчание. Каждый переваривал поступившую информацию, постепенно на лицах появлялось осознание. Наконец Стас, подскочив с места и чуть не перевернув праздничный стол, разрезал тишину криком: «СУКА!» и, налетев на Шаста, схватил его за грудки. — Так это всё-таки ты, мразь, у Оксаны последние деньги пиздил?! А у Димки пятёру — тоже ты?! Сука, отвечай, торчок ебучий! В глаза смотри! — Да, я, — ответил тот, кивая и смотря в горящие яростью зрачки бывшего друга своими, расширенными и остекленевшими. Эти спокойствие и невозмутимость окончательно доконали Шеминова. Он наотмашь врезал ему, метко попадая прямо в заострившуюся переносицу. Из разбитого носа тут же потекла густая, алая жижа, скатывающаяся под верхнюю губу, в приоткрытый, искривлённый усмешкой рот. Антон, ощущая солёно-металлический привкус крови на языке, лишь утёрся длинным рукавом белой кофты и широко улыбнулся в ответ, показывая свои мелкие, обволоченные кровью, зубы. Никто не пытался предотвратить акт насилия. Все просто сидели, шокированные и застывшие, словно статуи. И только когда капли крови, скатившись с крутого подбородка, попали на грудь и расплылись по ткани кляксами, Оксана встала из-за стола и строго сказала: — Стас, отойди от него. Тот повиновался. Уселся на койку неподалёку и упёрся локтями в колени. Его злость заметно подостыла, особенно после увиденного окровавленного оскала. Стас то смотрел на свои подрагивающие руки, то опускал голову в пол. А Суркова, подойдя к Шастуну с салфетками в руках, принялась вытирать кровь с перекошенного рта и подбородка. Она не была нежна или особенно аккуратна, она делала это, как разозлившаяся на малолетнего пацанёнка мать, обрабатывающая очередные сбитые коленки, молча и с усердием. И выражение лица то же, насупившееся — поджатые губы, нахмуренные брови, чуть сморщенный нос. Антон не мог сдержать насмешливой улыбки. Когда она закончила, то скомкала испачканные салфетки и спрятала в своём хрупком кулачке, а затем, повернувшись спиной, негромко сказала: — Пожалуйста, уходи, Антон.

***

Пока в комнате все, позабыв о нём, слушали президента и писали на разноцветных бумажках свои сокровенные желания, Антон стоял на своей любимой табуретке и привязывал к крюку сооружённую петлю. Он раздобыл верёвку и спрятал её за спиной у газовой плиты ещё до отъезда в Воронеж. До полуночи оставалось ещё пять минут. Время, чтобы посидеть "на дорожку", выкурить свои последние сигареты и написать что-нибудь Арсению Сергеевичу на прощание.

Я хотел бы найти себя утром под ёлкой

Сильным, хорошим и добрым

В подарочной упаковке,

С локтями, лентой прижатыми к рёбрам

С чистой совестью, разумом, сердцем и лёгкими

Простым и глубоким, без желчных речей

С подоплёкой, без глума над недалёкими

Понявшим, принявшим, простившим и отпустившим

В чулке у камина новая карма

Харе Рама, Ом, Харе Кришна!

Красношубый всевышний пролез бы в трубу

И под ёлкой меня положил

Классный был бы подарок,

Жаль, его я не заслужил

Когда забили куранты, он оставил телефон на столе и поднялся наверх. Осмотрелся вокруг, загляделся на нарядную ёлочку справа от себя, игрушки и мишура на которой красиво переливались, освещаемые мигающей разными цветами гирляндой. Нельзя сказать, что он не боялся. Страх в груди был тяжёлым и сковывающим, казалось, будто кровь в пока ещё живых венах остыла и загустела. Просунув голову в петлю и задев её края торчащими ушами, Антон закрыл глаза и шумно, но размеренно задышал, пытаясь успокоить бешено колотящееся под кофтой сердце. Руки нервно потряхивало, и он вытер о штанину сочащуюся холодным потом ладонь. Когда куранты ударили в последний раз, раздались восторженные крики и звон бокалов. Пора. Он сделал шаг с табуретки и, пнув её пяткой, повис в петле, крепко затянувшейся и сдавившей шею. Кадык судорожно засокращался, но упёрся в верёвку, перекрывшую путь. Шаст инстинктивно вцепился в неё пальцами и попытался подтянуться, болтая ногами, но через несколько секунд его руки бессильно опустились вдоль тела, а лицо, посиневшее и искажённое гримасой муки, расслабилось и разгладилось. Из носа по наскоро вытертым губам и подбородку скатилась, возобновившаяся под давлением, тоненькая струйка крови. За запотевшим окном было слышно, как разрываются первые новогодние петарды и салюты. А в комнате, отделённой от кухни всего двумя парами стен, обнимались, пили шампанское и жгли бенгальские огни.

Я всё исправлю,

Починю и налажу

Если снег новогодний

На прошлогодние грабли не ляжет

Так, что я не замечу до боли знакомых

Зубцов под подошвой

Если следующий год, как всегда,

Снова, вдруг, не окажется прошлым

***

Празднование было в самом разгаре. Парни здорово накатили. Позов уже пытался склеить Соню и, с горящим в пьяных глазах азартом, приобнимал её за плечи. Шеминов же всё смотрел собачьим, преданным взглядом на Оксану, сидящую напротив за столом. Она вышла из комнаты с пустым салатником и направилась по коридору в сторону кухни. Увидев издалека в дверном проёме бёдра и колени Антона, возвышающиеся над столом, она не заподозрила под этим ничего дурного. «Опять курит, оболтус…» — подумала она, и даже не стала всматриваться. Лишь когда она переступила порог, её взору открылся высокий потолок, под которым, словно воздушный гимнаст под куполом цирка, висел синий и бездвижный Шастун. Салатник разлетелся на десяток крупных осколков, повстречавшись с полом, а изо рта Сурковой вырвался отчаянный, истошный вопль ужаса, который, казалось, услышало всё общежитие. Сбежавшиеся на шум девчонки, входившие в кухню, вскрикивали и отворачивались, закрыв лицо руками. Чуть медленнее подошедший Дима остолбенел и встал с застекленевшими глазами в проходе, не в силах сразу осознать произошедшее. Стас, появившийся последним, положил Оксане руку на плечо и успокаивающе спросил: «Что случилось?» Она лишь указала вверх пальцем, надрываясь в плаче. — Снимите его уже кто-нибудь, пожалуйста! — высоким срывающимся голосом кричала она. — Дима, Стас, ну что вы стоите, вдруг он ещё живой! Шеминов, ненадолго застыв в шоковом состоянии, как и его друг, всё же сделал шаг навстречу безмятежно висящему в петле телу и прикоснулся к тощей и бледной руке двумя пальцами. — Оксан… Я думаю, что… Он уже умер, понимаешь? Мы ему уже ничем не поможем. — Мне насрать, что ты думаешь, Стас, быстро сними его оттуда! — Слушай, нам лучше оставить всё, как есть, и вызвать полицию. Ты ведь не хочешь, чтобы они увидели, что у него лицо разбито и подумали, что его убили?! На меня подумают, понимаешь, на меня! Суркова закрыла покрасневшее, искаженное лицо руками и горько зарыдала, съезжая по стене на пол. Стас, взяв телефон у всё ещё недвижимого, уставившегося в потолок Димки, набрал сто два. Невыносимо долгие гудки спустя, во время которых он, нервно стуча носком обуви по линолеуму, кусал губы, из трубки раздалось: «Дежурная часть. Чем мы можем вам помочь?» — Здравствуйте, мы находимся по адресу третья линия Васильевского острова, дом два, корпус Б, — Шеминов старался говорить как можно более спокойным, недрожащим голосом. — Наш сосед по общежитию висит повешенный на кухне. Хорошо, я понял. Да, мы не трогали его, снимать не будем. Спасибо, ждём. Взяв Оксану под локти и прижав к себе, он повёл её, всё ещё сотрясающуюся от рыданий, прочь от кухни, по коридору. Девочки отправились следом. Один Позов остался и, наконец осознав всё, тяжело опустился на стул. Взяв со стола пачку Антоновых сигарет, он закурил одну и надолго затянулся, так, что дым попал в глаза и они заслезились. По крайней мере, именно этим Димка оправдывал скатившуюся по щеке слезу. — Что же ты наделал, Антоха… — тихо произнёс он себе под нос. Подняв голову и посмотрев на умиротворённое, будто спящее выражение лица бывшего приятеля, он негромко шмыгнул.

***

Когда приехала милиция вместе со скорой, Стас уже нашёл паспорт Шаста и, встретив их у лифта, провёл по коридору в кухню. Сначала Антона осмотрел врач и констатировал уже всем очевидное — смерть. Его вынули из петли и уложили на пол, вдоль бесконечных шкафчиков кухонного гарнитура. Затем тело осмотрел полицейский, и, заметив на лице побои, обратился к Шеминову: — Что-нибудь знаете об этом? Кто бил? Тот, заметно занервничав, прижался спиной к стене. — Я вам расскажу всё как было, хорошо? Это я его ударил. Примерно за полчаса до полуночи. Он пришёл, сказал тост, мы повздорили, и я его ударил. Потом он ушёл и больше мы его не видели, пока Оксана на кухню не вышла. — Всё ясно… — пространно выдал участковый, поднимаясь с корточек. — А с этой вашей Оксаной можно поговорить? — Она себя очень плохо чувствует, если можно, мне бы хотелось отгородить её от лишних вопросов… — А мы лишних вопросов не задаём. Девушку приведи. — Можно лучше я вас к ней отведу? Не нужно, чтобы она снова видела Антона мёртвым… — Ладно, допустим. Пойдём. Оксана сидела на кровати Антона, подтянув к себе ноги и обняв их руками. Она всё ещё всхлипывала и подрагивала, а сидящие рядом с ней девочки то и дело поглаживали её по плечам. Позов, сидящий на своей койке, угрюмо притопывал ногой и перебирал пальцами по колену. — Так, значит… — осмотрев всех собравшихся, протянул полицейский. — Выходим все из комнаты, буду разговаривать с девушкой. Потом заходите по одному. Ты, — он кнул пальцем на Стаса, — останься, но чтоб молчал. А то мало ли, что ты их там за дверью убедишь сказать. — Вы правда думаете, что это я сделал? — возмутился тот. — Нет. Скорее всего, не ты. Но ты всё равно подозреваемый. Так что садись и не рыпайся, чем больше будешь возмущаться — тем подозрительнее. Шеминов покорно сел на своей кровати. Участковый дождался, пока последний человек выйдет и закроет за собой дверь. — Ну давай, девочка, — неожиданно мягко обратился он к Сурковой, — рассказывай, что было.

***

Опросив всех, полиция, составив протокол и изъяв смартфон Антона, покинула общежитие вместе со скорой. Ребята остались в полупустом блоке, один на один с трупом, и, сидя в комнате парней, долго молчали. Девушки собрались вокруг Оксаны, одна из них держала её в объятьях, а остальные пытались поддержать хотя бы тем, что находятся рядом. У всех на лицах читалось непередаваемое выражение ужаса и скорби. Дима и Стас сидели отдельно, изредка обмениваясь мрачными, тяжёлыми взглядами. Второй, долго наблюдая за Сурковой, наконец встал и, подойдя к ней, погладил по русым волосам. — Окси… — тихо и мягко сказал он, присев перед ней на корточки. — Уже почти четыре утра. Мне кажется, тебе стоит поспать, ты очень устала, совсем уморилась… — Стас, ты что, издеваешься? Как я могу лечь спать, когда Антон… Там… — удушающие слёзы снова навернулись и заполнили её огромные серые глаза. — Тш, тш… — успокаивающе зашипел Шеминов, беря её маленькие руки в свои ладони. — Я понимаю… Но хотя бы вздремнуть тебе не помешает. Давай пойдём к тебе, ты ляжешь, я побуду с тобой, хорошо? Тебе нужно передохнуть, слишком много навалилось. Оксана согласилась с большой натяжкой, но всё же ушла вместе с ним. Стас, отвернувшись, дал ей переодеться, а затем, когда она легла, придвинул себе табуретку и устроился рядом с кроватью. Он просидел с ней несколько часов, смотрел, как она беспокойно дремлет, тихонько посапывая, и сжимал её ладошку, не отпуская. Покинул комнату он только тогда, когда в комнату заглянул Димка и негромко сказал, что приехал катафалк. Они вдвоём спустились и встретили санитаров. Те, пройдя на кухню, обернули бездыханное и безвольное тело Шаста в белый саван, водрузили на носилки и вынесли из блока. Все наконец вздохнули с облегчением и только теперь смогли позволить себе какой-никакой сон после этой долгой, по-настоящему страшной новогодней ночи.

***

Полиция сообщила матери Антона по телефону, что его не стало. Она, шокированная этим известием, сначала страшно вскрикнула, а затем сквозь плач стала спрашивать, что же ей теперь делать, как забрать тело и где хоронить. Шеминов, связавшись с ней, пообещал, что он устроит перевозку тела в Воронеж и оплатит её, за что женщина была ему, конечно, очень благодарна. Стасу было её невероятно жаль. Он и представить не мог, какое горе она переживает, потеряв своего единственного, любимого сына. Тело Шастуна держали в морге довольно долго, в связи с подозрением на насильственную смерть. Но, по результатам всех проведённых экспертиз, а также проверки телефона, в памяти которого было найдено прощальное сообщение к Попову, заключили, что это всё-таки был суицид. После этого Шеминов действительно занялся перевозкой, как и обещал. Обратился к ритуальщикам, собрал все документы, включая выданное в морге на его паспорт свидетельство о смерти, заплатил за цинковый гроб и за место в багажном вагоне поезда. Он сам до конца не понимал, зачем всё это делает, ведь Антона он, особенно в последнее время, мягко говоря недолюбливал. Но то ли чувство вины, то ли сопереживание горю его матери, то ли и вовсе гаденькое желание показать Оксане, какой он серьёзный и надёжный парень, способный на помощь и взятие на себя ответственности, заставляло его довести дело до конца. Они с Сурковой вместе приехали на вокзал провожать поезд. Она то и дело шмыгала носом, держа Стаса под руку, и утыкалась в его плечо, не желая видеть, как в вагон заносят «груз двести». — Мама Антона сказала, что, если захотим, можем приехать к ней погостить, — сказал тот, опустив голову. — Она была бы рада познакомиться с друзьями Антона и поблагодарить за то, что заботились о нём, пока он жил в Петербурге. Оксану, услышавшую это, снова пробил плач. Она отрицательно замотала головой, зажмурившись. — Мы не поедем… Я не смогу смотреть ей в глаза.

***

Они сидели в обнимку на кровати, держа на коленях ноутбук с включённым сериалом. Хотя прошла уже неделя с того ужасного дня, Шеминову с трудом удавалось отвлечь свою девушку от мрачных мыслей и воспоминаний. Она то и дело, увидев что-то, напоминающее ей о Шастуне, закрывала руками своё красивое лицо и начинала плакать. Как она сама объяснила, у неё было чувство, что она потеряла одного из своих младших братьев, хоть и не родного по крови. Стас обнимал её за плечи и целовал в висок, когда неподалёку раздался телефонный звонок. Она взяла трубку, и, когда звонивший совершенно беспечным и повседневным тоном спросил, куда пропал Антон, Оксана проскулила и мгновенно захныкала. Забрав у неё смартфон, Шеминов продолжил разговор вместо неё. — Извините… А, Арсений Сергеевич, вы? Кхм… Антон… Антона больше нет. По ту сторону провода воцарилось долгое молчание, а затем громкий шум. Динамик передал звук броска телефона на пол, после чего вызов завершился.

***

Арсений Сергеевич не мог поверить тому, что услышал. «Антона больше нет». Фраза отражалась в голове гулким эхом и размножалась, заполняя собой всю черепную коробку. «Нет, нет, нет…» — зашептал он, берясь за голову и смотря на безжизненно валяющийся на полу телефон. — «Так не может быть! Он просто опять куда-то убежал, у него шило в жопе... Он не мог умереть.» Арсений вспомнил ночь с тридцать первого на первое. Он торчал в гостиной в одиночестве и распивал вторую за день бутылку виски, смотря на ютубе прохождение «Ведьмака 3». Ровно в полночь на его айфон пришло сообщение. Антошка здравствуйте, Арсений Сергеевич я пишу, чтобы навсегда с вами распрощаться. вы сделали для меня невероятно много дерьма однако, первую любовь не выбирают, а потому я не могу уйти, ничего вам не сказав. должен признаться, что иногда вы были очень даже ничего. и, совсем немного, моментами, но я был с вами счастлив. надеюсь и думаю, что вы были более счастливы со мной. в новом году я хочу пожелать вам найти себе другого, хорошего мальчика. который будет слушаться вас, не будет долбить меф и трахаться с кем попало. с наступившим. Попов подумал, что тот просто напился и решил написать пресловутое «прощальное письмо для бывшего». У него и мысли не возникло, что это могла быть предсмертная записка. Он даже обрадовался, старый дурак, что если Шаст пишет ему, когда пьян, значит, всё ещё испытывает к нему чувства, а следовательно, есть шанс возобновить отношения. Но сейчас в мозгу словно сложился пазл. «Антона больше нет» — в который раз повторил внутренний голос, и Арсений горестно закрыл лицо руками. Перезвонив по номеру Сурковой, он, коротко переговорив со Стасом, уговорил того написать смской адрес матери Антона. Через неделю он уже ехал в купе поезда Санкт-Петербург — Воронеж без обратного билета. На руках был лишь билет на самолет из воронежского аэропорта в родной Омск. Лежа на верхней полке, Арсений Сергеевич прокручивал в голове предстоящий ему диалог, один из самых тяжёлых в его жизни. В голове из раза в раз звучала одна и та же фраза: «Я убил вашего сына.» Чтобы заглушить её и монотонный стук колёс, насилующий чувствительный слух, он накрыл голову подушкой. Оказавшись перед дверью квартиры, где раньше жил Антон, Попов остолбенел. Как решиться позвонить и что сказать? Что он, бездушный и жалкий человек, каким себя теперь ощущал, может сказать женщине, убитой горем от потери своего единственного ребёнка? Он всё же нажал на кнопку. Дверь долго не открывали, но наконец из-за неё показалась женщина с осунувшимся лицом и уставшими глазами. Она уставилась на пришельца взглядом, который смотрел сквозь него, сквозь стены подъезда, словно бы уже в вечность. — Здравствуйте… Майя Олеговна. Я Арсений Сергеевич Попов. Мы с вами не знакомы, но… Я преподаватель из Академии, где учился Антон, и был с ним в довольно близких отношениях последние полгода. Я приехал из Петербурга, чтобы выразить свои соболезнования по поводу его ухода, и… Он говорил на автомате, вежливо и корректно, но в голове набатом звучали одни и те же повторяющиеся слова: «Я убил вашего сына. Я убил вашего сына. Я убил вашего сына.» — Вы знали Тошу?.. — её глаза чуть оживились и перестали казаться такими опустевшими. — Хорошо, проходите, я вас чаем напою. Тут как раз у меня ещё Илюша гостит, его приятель, вы, наверное, тоже знакомы. Только переступив порог, он встретился глазами с «Илюшей», который, кажется, уже был на низком старте, чтобы наброситься на него. — Вы, сука?! — гаркнул Макаров, припечатав Арсения к стене. — Да как у вас совести, блять, хватило, после всего приехать в этот дом?! Вам мало страданий, которых вы причинили Антону? Вы хотите ещё и его матери душу потравить?! Тот молчал, пряча глаза и не прерывая поток оскорблений в свой адрес. Заслужил. Только Майя Олеговна попыталась утихомирить Илью. — Илюш, ну тише, что ты такое говоришь? Пусти мужчину, пусти, нечего на него накидываться. Он же сказал, что преподаватель… — Да знаю я, какой с него преподаватель, — плюясь, он всё же отпустил смятый воротник чёрного пальто и отступил. — И чему он Антона учил тоже знаю. Пидор грязный. Арсений Сергеевич сглотнул, отстраняясь от стенки и поправляя туго затянутый галстук. Он чувствовал на себе разочарованный и неверящий взгляд матери Шастуна. Она прошептала что-то похожее на «О, господи, боже мой…» и прикрыла рот рукой. — Да, у нас с Антоном были… — он нервно кашлянул, не смея смотреть ей в глаза. — Отношения. И я не могу отрицать, что они были непростыми. Я чувствую огромную вину в его смерти. Я должен был обращаться с ним лучше, я должен был спасти его, когда ещё не было слишком поздно… Но я не смог. И потому я сейчас здесь, каюсь перед вами, Майя Олеговна, и прошу у вас тысячи прощений за каждый мой плохой поступок по отношению к вашему сыну. А так же прошу у вас разрешения посетить его могилу и возложить на неё цветы, в знак моей неугасающей к нему любви. Майя Олеговна схватилась за дверной косяк рукой и очень долго молчала. Попов шмыгнул щиплющим носом, склонив голову перед ней и с тяжестью на сердце ожидал, что она скажет. Наконец, спустя долгие минуты, которые тянулись, словно часы, она невероятно тяжело вздохнула, положив руку на сердце, и, всхлипнув, дрожащим голосом произнесла: — Илюша покажет вам, где Тоша похоронен. Но в своём доме я вас видеть больше не желаю. Надеюсь, что вы уедете отсюда подальше и больше никогда не объявитесь. — Майя Олеговна, я так же хотел бы вам помочь… Хоть чем-нибудь. У меня есть деньги, достаточно денег, я могу вам отдать их все до последней копейки… — Замолчите. Не хочу ничего больше слышать. Вы в своём уме? Деньги? У меня погиб сын. А теперь оказывается, что какой-то старый… — она даже не смогла подобрать слово, чтобы выразить своё возмущение. — Был с ним, совратил его, да ещё и довел до гроба. И вы мне предлагаете деньги? Думаете, что сможете откупиться от своих грехов? Да вам их за всю оставшуюся жизнь не отмолить. Уйдите прочь, глаза бы мои вас не видели. Тоже мне, преподаватель из Академии, Арсений Сергеевич Попов… С виду такой приличный человек! Она скрылась в комнате, оставив его наедине с враждебно и исподлобья глядящим на него Макаром. Повисла неловкая пауза, прежде чем Арсений смог сдавленно спросить его: — Ты покажешь мне, где он?.. — Да. Но я сделаю это не ради вас. А ради Антона. Если уж он пробыл с вами всё это время, значит, у него были к вам какие-то чувства. И их я уважаю. А ваши — нет.

***

Арсений Сергеевич стоял на кладбище, обдуваемый ветрами у ещё свежей, заваленной ёлками, могилы. Неподалёку ошивался раздражённый Илья, переминающийся с ноги на ногу и раскуривающий сигарету. Еловые ветки запорошил снег, и в купе с датой смерти на деревянном кресте они казались невероятно символичными. С фотографии в рамке, перевязанной атласной чёрной ленточкой, Антон смотрел на Попова широко раскрытыми, ореховыми глазами, такими, какими тот их и запомнил, и казался совсем ещё ребёнком, невинным и чистым, словно ангел. Розовые щёки и оттопыренные уши, непослушные кудри. Всё было таким знакомым Арсению, что у него в груди защемила безудержная тоска и тупая боль. Обведя подушечками пальцев это, успевшее стать родным, лицо, он горько усмехнулся и негромко пробормотал: — Тебе настолько не нравилось быть у меня не первым, что ты решил стать последним, да, Антош? Он готов был поклясться, что где-то вдалеке раздался тёплый и звонкий смех. Смех, который он, кажется, за все эти месяцы так ни разу толком и не слышал. Возложив поверх хвои большой чётный букет тёмно-красных, как кровь, роз, он ещё раз коснулся пальцами фотографии сквозь тонкое холодное стекло. Прежде чем уйти, Арсений Сергеевич ненадолго присел на заснеженную скамеечку напротив. Он даже не подозревал, что именно на ней около месяца назад, ещё живой, но уже смертельно уставший Шастун с бутылкой водки в руках, пообещал своей бабушке скорую встречу. Пообещал... И в этот раз не солгал.