Быстрее, чем сигареты

После всего произошедшего Антон больше не интересовался тусовками. Весь ноябрь и половину декабря он просидел в комнате общежития, покидая его лишь чтобы сходить за купленной закладкой. Употреблял в одиночестве, очень редко — с живущим на пятом этаже четверокурсником Толиком, который в то злосчастное утро помог ему найти телефон. Он написал Шасту через некоторое время и спросил, всё ли нормально и почему тот так внезапно сбежал. Они разговорились и оказалось, что живёт он буквально этажом выше, причём один — оба соседа состояли в отношениях с девушками и постоянно зависали у них дома, появляясь в общаге очень редко. Вне той отвратительной квартиры Толя оказался неплохим парнем, всегда готовым поделиться с нуждающимся мефедроном. А один раз он даже накурил Шастуна гашишем, от чего тот словил «бледного»: его несколько часов трясло, словно на тридцатиградусном морозе, с висков градом катился холодный пот и в какой-то момент Антон даже впал в неукротимую истерику, а потом проскулил в комнате у Толика всю ночь, укрытый шерстяным пледом. Отношения с бывшими друзьями совсем разладились. Во-первых, Шаст почти не спал по ночам, а если спал, то разговаривал и кричал во сне, потому ребята наверняка начали догадываться, что именно с ним происходит. Во-вторых, в один из дней Стас увидел, как он, вернувшись в общагу после недолгой прогулки, ныкает под матрасом зипку, замотанную чёрной изолентой. А в-третьих, он всем бессовестно торчал деньги. Торчал настолько, что ему уже перестали давать в долг. Из-за чего в какой-то момент Шастун начал просто воровать. Пока соседи были на учебе, он обшаривал комнаты в поисках заначек, вечерами шмонал в коридоре карманы курток, а один раз даже украл у Оксаны две пары серёжек и несколько колец из шкатулки в комоде. Их он отнёс в ломбард и, конечно же, на вырученное заказал очередную закладку. Кары за это ему пока что удавалось избежать. Хотя каждый раз, когда они пересекались со Стасом, тот смотрел на него с таким презрением и недоверием, будто в любой момент готов был сорваться с цепи и начистить ему ебало. Очень странно, что Шеминов до сих пор не настучал коменданту, иначе Антона бы давно вышвырнули из общежития к херам собачьим. Видимо, постаралась Суркова, хоть и порвавшая с ним все дружеские отношения, но всё равно жалеющая и защищающая его. Нельзя сказать, что Шаст не пытался остановиться. Один раз он продержался почти неделю, но на седьмой день его начало так сильно ломать и корчить, что он еле добрался до комнаты Толика. Голова раскалывалась, мышцы крутило и сводило судорогой, пошла кровь носом. Чтобы не травмировать слизистую ещё больше, Толян тогда впервые сделал ему инъекцию из разогретого на ложке мефа, однако позже Антон ни разу не применял этот метод самостоятельно, предпочитая привычные, хорошо знакомые дорожки. Никакой эйфории, кайфа и положительных ощущений он давно не испытывал. Разве что тень прошлых эмоций и чувств, омрачённых плохим состоянием его тела и психики. Периодически его посещали слуховые галлюцинации. В основном это были звуки, вызывающие неподдельную тревогу: настойчивый стук в дверь, полицейская сирена под окном, треск разбитого стекла. Но иногда в его голове звучал низкий голос Попова, произносящий ужасные, оскорбительные фразы и издающий удовлетворённые стоны. А ещё были кошмары… Грязные, полные боли, стыда, унижений и страданий. Арсения он заблокировал, устав сбрасывать назойливые звонки и игнорировать сообщения. «Я был зол, Антон. Я сожалею… Если ты будешь хорошо себя вести, этого больше никогда не повторится.» Или «Давай я приеду? Я больше не буду груб с тобой, я хочу позаботиться о тебе и помочь, Антон.» — Мне уже поздно помогать, Арсений Сергеевич… — произнёс он в пустоту, кидая номер в чёрный список. — Я уже не выберусь из этой ямы, даже если меня будут вытаскивать за руки и за ноги десять человек. Так проходили все его дни. В душной комнате, в постели, в бессилии и в беспросветной темноте. Последним рубежом стал звонок матери. Антон впервые в своей жизни бессовестно врал ей, прижимая телефон к уху и недрожащим голосом заливая: «Мама, мне нужны деньги на материалы, они дорогие, на еду мне хватает, недавно получил стипендию… Переведешь? Считай, подарок на новый год.» Мама поверила. И перевела. После этого разговора Шаст осознал, насколько же сильно наркотики разрушают его личность. Никогда прежде он не позволял себе такой лжи, не обманывал самого близкого и дорогого человека. И только наркота заставила его переступить эту черту. Он стал пиздаболом, человеком, которому больше нельзя доверять. Который готов выдумать любое враньё, обвести человека вокруг пальца, лишь бы получить желаемое. Надо отдать Антону должное, на мефедрон он потратил не все отправленные ею деньги. Первым делом он купил себе билеты в Воронеж, туда и обратно, на неделю. Ему предстояло уехать днём двадцатого декабря, а приехать утром двадцать первого, в день смерти бабушки. Очень хотелось встретить маму. Он должен был увидеться с ней, потому что знал, что больше случая ему не представится. Нужно было хорошо попрощаться. И закрыть гештальты, которые он оставил в родном городе распахнутыми, уехав в Петербург. Шастун в очередной раз вышел из общежития, чтобы направиться по отправленной кладменом геолокации. На улице стоял неокрепший мороз и шёл крупный, мокрый снег, заметающий двор и быстро превращающийся на дорогах в серую кашу. Ступая по нему кроссовками, Антон уже было пересёк двор и собирался выйти с огороженной территории академии, как машина, мимо которой он собирался пройти, громко загудела, заставив его подскочить на месте и схватиться за грудь. Это был знакомый автомобиль, облепленный хлопьями снега, за рулём которого сидел Арсений Сергеевич. Небритый и помятый, с уставшим лицом и мешками под глазами, он пристально смотрел на Шаста и жестом призвал внутрь. Тот помедлил, но всё же подошёл к передней двери и, открыв её, забрался на сиденье. В машине было тихо, как в гробу. Арсений молчал, уставившись на блестящую эмблему в центре руля. Его лицо было угрюмым и скорбным, глаза потухшими и покрасневшими. Антону стало не по себе. — Хреново выглядишь, — наконец выдавил Попов, тяжело вздохнув. — Да и вы не свежий лист салата. Бороду отращиваете? Он почесал многонедельную щетину ногтями и безрадостно хмыкнул. В салоне царил устойчивый запах перегара, который безуспешно пытались перебить ментоловой жевательной резинкой и одеколоном. — Антон… Я хочу начать всё сначала. Ты мне очень нужен. Ты не представляешь, что ты значишь для меня. Ты единственный, кто пробудил во мне чувства. Нежность, привязанность, желание защитить… Я хочу помочь тебе, хочу позаботиться о тебе, хочу быть с тобой. Меня убивают эти одинокие вечера, в которых нет тебя. Антош, прошу… Поехали со мной. Я обещаю… Я буду паинькой. И сделаю всё, чтобы тебя спасти. Шастун видел Арсения Сергеевича таким впервые. Он говорил так горько и с такой мольбой в низком, бархатном голосе, что на секунду у Антона внутри всколыхнулись жалость и трепет. Но в следующий момент лицо исказилось в едкой, скалистой усмешке. — Нет, — коротко и твёрдо ответил он. Арсений выглядел так, словно в его грудь вонзили толстенный осиновый кол. Он стиснул зубы и опустил голову, сжимая пальцами кожаную поверхность руля. — Зачем ты так со мной, Антон? Ты делаешь мне больно. — Как и вы мне. Шаст дернул ручку и, выскочив на заснеженную улицу, хлопнул дверью. А затем просто ушёл, сунув руки в карманы. У него были дела поважнее. Попов, что было совсем не похоже на него, продолжал бессильно сидеть в машине и смотреть вслед его удаляющейся сутулой спине разбитым и уязвлённым взглядом.

***

Хочу домой, скорей домой Там меня никто не ждёт Только бабушкин комод Паутинка на окне И рассада на столе

Колеса стучали невпопад музыке, играющей в наушниках Антона. Он лежал на верхней боковой, вперившись взглядом в уродливую металлическую полку, будто исполосованную раскалённым ножом. Только он один смог положить туда свою дорожную сумку. Внизу храпел и ворочался грузный усатый попутчик. За окном в темноте пролетали заснеженные хвойные леса и столбы электропередач, на которые смотреть было уже тошно. Голова гудела от непрекращающегося потока мыслей. Он всё представлял, как приедет домой, как поднимется по лестнице на четвёртый этаж, как зайдёт в их маленькую квартирку, и как любимая мама, увидев его, совершенно ему не обрадуется. Потому что вместо хорошего, доброго, но замкнутого мальчика с румяными щеками, которого она с тяжёлым сердцем отправила в Питер, спустя полтора года к ней вернётся дёрганный, бледный сын, с запавшими, стеклянными, погасшими глазами.

Третий день стук колес

Боковое верхнее

У проводницы заколка пластмассовая

Ненавижу заколки пластмассовые

За окном хвойный лес

Мне не нравится хвойный лес

Ненавижу заколки пластмассовые

Ненавижу заколки пластмассовые

Все бельё выдали белое

Лишь полотенце оранжевое

Не пойму полотенце оранжевое

Зачем, для чего, на кой?

Поезд покачивало из стороны в сторону, и Шаста вместе с ним. Он завернулся в колючее одеяло и натянул на голову капюшон толстовки. Его потряхивало от лютого озноба и он неустанно шмыгал заложенным носом. Мысли сами собой текли в неправильное русло, мозг подсчитывал количество денег на карте и что можно было на них взять. «Нет, Антон, ты не будешь покупать закладку в Воронеже… Только не при маме. Потерпи, потерпи всего несколько дней, всего недельку. Мама не должна видеть тебя таким.»

Третий день, пятый день

Звенят подстаканники

Подозрительный звук — металл по стеклу

Тошноту вызывает металл по стеклу

У ребёнка внизу значок на груди

Ненавижу такие значки на груди

Ненавижу я эти значки на груди

За окном и внутри

Все неправильно из-за движения

И закончится это, наступит покой

Лишь когда я вернусь домой

Уже не выдерживая необходимости получить хоть какую-то стимуляцию организма, Антон достал из бокового кармана сумки металлическую коробочку с нюхательным табаком, в надежде облегчить своё состояние хотя бы действием никотина. Спрыгнув с полки на пол, он поплёлся в туалет, хватаясь за поручни, пошатываясь и уворачиваясь от торчащих ног в дырявых носках. Запершись в шумном холодном туалете и несколько раз проверив, заперта ли дверь изнутри, Шастун открыл коробочку, стараясь делать всё как можно аккуратнее, учитывая тряску поезда. Взяв хорошую щёпоть снаффа, он высыпал её в ямку между сухожилиями под большим пальцем и резко втянул носом бурый порошок, тут же закрывая глаза. Ароматизированный нюхательный табак обдал слизистую приятным сладковатым холодом и даже смог немного пробить безнадёжную заложенность. Ментол дал по пазухам, и Антон, помассировав крылья носа, закрыл коробочку и запрокинул голову. Стало легче жить, легче дышать, легче думать. Он словно наконец-то проснулся от долгого и бредового полусна. Появилась даже мысль о том, что он всё-таки сможет выдержать неделю в Воронеже без мефа. Но он понимал, что облегчение это временное, да к тому же совершенно недостаточное.

***

Шастун подъехал на такси к знакомой до боли в глазах старенькой пятиэтажке. Погашенные при свете дня окна смотрели тускло и апатично, на козырьке, нависающем над подъездом, лежала толстая шапка влажного, подтаявшего снега. Он расплатился с угрюмым таксистом, вытащил из багажника дорожную сумку и подошёл к металлической двери. Ему не нужны были ключи, чтобы открыть её. Достаточно было посильнее дёрнуть, и ослабевшие магниты разомкнутся сами собой. Поднявшись на четвёртый этаж, он встал у квартиры, на двери которой округлыми буквами золотился номер девяноста шесть. Что мама скажет, когда увидит, в кого он превратился? Он тяжело вздохнул, прежде чем нажать на старенький звонок и услышать за дверью такую родную, знакомую уху, приятную мелодию. Дверь открылась буквально через минуту и мама, растерянная и домашняя, выглянула из-за неё, всё в том же халате, с собранными пластмассовым крабиком на макушке длинными волосами. Увидев, кто стоит на лестничной клетке, она потеряла дар речи, но уже через секунду заключила сына в крепкие объятья, утыкаясь в покрытую зимней курткой грудь. — Антошенька, мой сыночек… Дурачок, предупредил бы хоть, что приедешь! Я бы прибралась, покушать приготовила, к чаю чего-нибудь купила! Она всё причитала, обнимая и ощупывая его плечи и спину беспокойными руками. Потом схватилась за покрытые светлой мягкой порослью щёки, долго смотрела в глаза и изучала осунувшееся лицо. — Совсем исхудал… Плохо выглядишь. Устал с дороги? Проходи, разувайся, я чайник поставлю сейчас. Сумку можешь пока в коридоре оставить. Они сидели за столом в кухне и пили чай. Мама откопала в недрах кухонных шкафчиков упаковку ореховых вафель и заставляла Антона есть их одну за другой. — Мам, ну не лезет больше… — Ешь, говорю! Тощий, как скелет. Я как смотрю на тебя, так у меня сердце кровью обливается. Скоро ещё обед приготовлю, фарш у меня в морозилке был… Сделаю твои любимые макароны по-флотски. Он смиренно продолжил есть вафли, запивая чаем, а мама сидела напротив, подперев щёку рукой, и всё смотрела и смотрела на него с такой же щемящей тоской в глазах, как в его последний вечер перед отъездом. — Ну как у тебя там дела?.. Экзамены уже были зимние? Всё удачно? Он чуть помедлил с ответом. Экзамены-то были, только его самого на них не было. Ни на просмотре, ни на зачётах. Он приготовился лгать, и во рту заранее появился неприятный, горьковатый привкус. — Мгхм… Да, да, всё хорошо, мамуль. Ещё после нового года будут… С учёбой у меня всё отлично. — Работы какие-нибудь привёз с собой показать? Я бы с удовольствием… — Мх… Нет, мам, не привёз. Я как-то не подумал. Все его работы, безнадёжно испорченные канцелярским ножом или просто порванные, были заброшены под казённую кровать уже как минимум три недели. — Надолго ты ко мне приехал-то, Тош? Новый год со мной встретишь? — Нет, мам, я двадцать восьмого уезжаю. Обещал ребятам с ними встретить, да и к экзаменам надо подготовиться. Они почти в первую же неделю января начнутся… — Ой, ну и ладно… Хорошо, что у тебя там есть друзья, это меня радует. Я уж с тетей Светой тогда справлю. Горечь на языке не перебивал ни чай с сахаром, ни сладость и ореховость вафель. Шастун изо всех сил старался держать лицо, а мама то ли верила всем его словам, то ли просто делала вид, что не замечает откровенной лжи. Она как-то печально улыбнулась ему и потрепала его по голове, а затем встала и полезла в холодильник за фаршем и томатной пастой. Оставив маму на кухне, Антон вошёл в свою комнату. Всё в ней было так же, как в день его отъезда, будто не было этих полутора лет или они оказались всего лишь затянувшимся сном. Словно его не стало в тот августовский вечер, и мама долгие месяцы не смела трогать ни единой вещи, оставленной им в поспешных сборах. Домашняя одежда висела на спинке компьютерного стула. Цветные карандаши разной степени сточенности раскатились по столу. Заправленная покрывалом одноместная постель слегка смята. Нелепые плакаты и наклейки прилеплены к синим обоям и дверцам шкафа. На потолке рассыпан пятак пятиконечных фосфорных звёздочек. Всё так, как Шаст помнил, вплоть до оставленного на полке стакана. Он присел на стул и чуть повращался на нём, осматривая полки с книжками и поделками из лего. Рядом большой «бионикл» с потерянными снарядами и парой сломанных деталек. На подставке настольной лампы рыцарь из волшебных шахмат, принявший боевую стойку со щитом и указывающий мечом прямо на Антона. Тот тяжело вздохнул, запрокинув голову и уставившись в потолок. В груди заныло невыносимое и в то же время приятное, всепоглощающее чувство ностальгии. Он сидел так, недвижимый и скованный, до тех пор, пока мама наконец не позвала его есть.

***

— Мама, — твёрдо сказал Антон, доев и отодвинув пустую тарелку из-под макарон. — Нам нужно поговорить. Мама, с горечью в глазах смотревшая, как тот ест, с трудом держа ложку в потряхивающейся руке, вздрогнула от его тона. — Что, Антош?.. Ты что-то ещё хочешь? Соли маловато было? Может, тебе добавки положить? — Нет, спасибо, — угрюмо буркнул он, нервно закусывая внутреннюю часть нижней губы. — Я думаю, пришло время рассказать, кто тот мудак, который приходится мне биологическим отцом. Она примолкла, неловко пряча глаза от его серьёзного пытливого взгляда. — Тош, не нужно тебе это знать. Какая разница, кто он? Он… Его никогда не было с нами, чего про него говорить вообще? — Именно поэтому я и хочу знать, кто он, и почему бросил тебя одну. Хочу посмотреть в его бессовестные глаза. Тяжело вздохнув, мама молча встала и вышла из кухни. Шаст уже было хотел пойти за ней, думая, что она, как всегда, хочет убежать от ответов, но она довольно быстро вернулась, держа в руках какой-то белый прямоугольник из плотной бумаги. В углу на обороте было что-то написано синей ручкой, но он не успел разглядеть, что именно. Она снова опустилась за стол и положила карточку перед ним на скатерть. Это был не очень качественный снимок, сделанный на плёночную мыльницу. На нём был изображён высокий и худощавый молодой человек, до ужаса похожий на Антона: с теми же нелепо торчащими ушами, выпуклыми глазами и коротко стриженными кудрями, освещёнными ярким солнечным светом. Шастун был уверен: на кончике этого курносого носа наверняка находилась точно такая же светлая, едва заметная родинка, как у него, хотя на фотографии этого совсем не видно. Даже зубы, — парень широко и искренне улыбался во все тридцать два, — точь-в-точь как у Антона, ровные и мелкие. Только цвет глаз невозможно идентифицировать, но, скорее всего, они были карими. Футболка и джинсы на теле сидели мешковато и явно не были впору, так что пояс крепко утягивал широкий ремень с массивной пряжкой. За ухом виднелась заложенная туда сигарета. Плёнка явно была не лучшего качества, или её неправильно хранили перед печатью, потому что в паре мест на фотографии выделялись цветные «засветы». — Это… Это мой отец? — растерянно прошептал Шаст, беря фотографию в руки и рассматривая её беспокойными, бегающими зрачками. — Это мой папа?! — Да, Антош… Это твой папа. Он никак не мог поверить в то, что фотография была сделана двадцать лет назад. Человек на ней выглядел так, словно его щёлкнули на берегу реки Воронеж буквально прошлым летом. Лишь качество съёмки, потёртости и помятые уголки карточки указывали на её возраст. На обороте Антон прочитал: «Андрейка, лето 2001г.» — Эта фотография была сделана примерно за девять месяцев до твоего рождения, в июле. Скорее всего, тогда я уже была беременна, хоть ещё и не знала об этом. Узнала уже осенью, примерно в сентябре–октябре… — А он? Ты ему сказала? — Да. Сказала… Сначала он был так рад. Ходил со мной на УЗИ, на руках меня носил, цветы дарил. Когда узнал, что будет мальчик, вообще плакал от счастья. Назвал тебя Антошкой, а я и не возражала. — Но что произошло потом, мама? Почему он ушёл, почему? Почему он нас бросил?! Мама положила ладони на его сжатые до побелевших костяшек кулаки, успокаивающе обнимая их пальцами. — Успокойся, Антош… Я не знаю, что с ним случилось. Он начал всё чаще куда-то пропадать. Не появлялся неделями. Потом, когда приходил, просил занять ему денег. Если я не давала, забирал силой. Он будто стал совершенно другим человеком. Перестал быть тем Андреем, которого я так любила. Потом он украл бабушкины столовое серебро и драгоценности. Не знаю, куда он это всё дел, заложил в ломбард, скорее всего. После этого случая твоя бабушка больше не пускала его на порог. А со временем он и сам перестал появляться. Антон глубоко задумался и до него медленно доходил смысл маминых слов. Его отец торчок. А сам он, даже не подозревая об этом, ступил на ту же самую кривую дорожку. Он бессильно опустил голову и стиснул зубы, зажмурившись. — Он был наркоманом, мам, — выдавил из себя Шастун, чувствуя, как на его ресницы наворачиваются стыдливые слёзы. — И я тоже наркоман, мама. Я стал таким же, как и он, я наркоман! Мама поднялась и обняла его, плачущего, прижав к своей тёплой, мягкой груди и поглаживая кудрявую макушку. — Я уже поняла, Антош. С первого взгляда поняла, что у тебя проблемы. Мама же всё чувствует. Но я хочу сказать тебе одно… Как твой отец остался для меня таким, каким был рядом со мной в самом начале, так же и ты навсегда останешься для меня тем самым добрым и красивым мальчиком, которого я вырастила. Я всегда буду любить тебя. Потому что в моей памяти и в моём сердце ты всегда мой хороший, самый лучший сыночек. Антон, зарываясь носом в её махровый халат, зарыдал, вдыхая родной и самый знакомый в мире запах. Она, утешая, перебирала светло-русые кудри и запускала в них пальцы, а затем, оторвав его от себя, наклонилась, чтобы поцеловать разгорячённый лоб и вытереть солёные дорожки с залитой ими щеки. — Мама… — выдавил Шаст сквозь душащий плач и посмотрел в серые, полные любви глаза матери. — Пожалуйста. Дай мне его адрес. Я уверен, ты знаешь, где он. Скажи мне, пожалуйста, я хочу встретиться с этим уродом. Лицом к лицу. Мама тяжело вздохнула, поглаживая его голову и шею. — Я очень не хочу, чтобы ты с ним виделся. Но ты ведь не успокоишься… Я скажу, где его искать. Только ты должен пообещать мне кое-что. — Что? Проси чего хочешь! Что угодно, только скажи мне, где он! — Ты завяжешь с наркотиками. И останешься здесь. Никакого Петербурга. Пообещай. Он осклабился и понурил голову. Знал, что соврёт, если пообещает. Знал, что не сдержит слово. Что обязательно закажет закладку, которая будет ждать его в одном из знакомых дворов. И что заранее купленный обратный билет лежит в дорожной сумке. Но тем не менее, прошептал: — Я обещаю тебе, мама.

***

Ближе к вечеру Антон вышел из подъезда и поплёлся по знакомым дворам, увязая кроссовками в липкой снежной каше, местами превращённой в слякоть шинами машин. Закурив сигарету, он свернул в соседний двор, а затем, пересеча его, в следующий. Шаст и не подозревал, что его биологический отец может жить совсем рядом. Правильно говорят — если хочешь что-то спрятать, клади это прямо у ищущего под носом. В голове сама собой на репите играла песня группы «ЩЕНКИ».

Я учился бриться у Джонни Деппа, драться у Джеки Чана

И то и другое получалось нелепо, а мне говорила мама

Что ты космонавт, разведчик, лётчик,

человек интересный, сложной судьбы

На моём выпускном была мама. А ты где был?

Я не знаю где, но точно не рядом

Я не знаю где, но точно не рядом

Пройдя мимо родной средней школы и преодолев квартал, он перешёл дорогу и приблизился к серой панельной девятиэтажке. Адрес на углу дома совпадал, корпус тоже. Антон внимательно изучил таблицу квартир, чтобы определить, на каком этаже искать нужную дверь и помялся у входа, не решаясь позвонить в домофон. Он вдруг пиликнул, и в дверном проёме застыла женщина лет шестидесяти, смеряя его подозрительным взглядом и явно намереваясь захлопнуть дверь. — Подождите, не закрывайте… Я в двести двенадцатую. — Я тебя никогда не видела раньше. Откуда мне знать, может ты у нас в подъезде колоться будешь? Знаем мы таких. — Не буду, честное слово. Я к мужчине из двести двенадцатой квартиры. — К Шастуну что ли? А ты кто ему будешь? — Это не важно, пустите, пожалуйста. Дело у меня к нему. — Ишь… Известно, какие к нему могут быть дела… Ладно, бог с тобой, заходи, — пропуская Шастуна в подъезд, она махнула на него рукой, но вслед закричала: — Только чтоб я тебя больше здесь не видела! Взбежав по ступенькам, он нажал подпалённую кнопку вызова лифта. Подъём на последний этаж казался вечностью. Антон рассматривал исцарапанные и измалёванные стены грязно-коричневого цвета, слушая скрип медных тросов. Когда же, наконец, двери лифта разверзлись, Шастун шагнул на площадку, инстинктивно пригибая голову, и увидел дверь с отваливающимся номером, обитую дешёвым дерматином, порезанную в нескольких местах. Во всю дверь жёлтой краской из баллончика размашистыми буквами было написано «ВЕРНИ ДОЛГ ЧМО». С минуту Шаст стоял, в упор смотрел на эту надпись и всё никак не мог решиться позвонить.

Я тебя не знаю, я тебя не видел

Я тебя не знаю, я тебя не видел

Это вроде не сложно набрать номер, хотя бы раз в год, на день рождения

Знаешь, что я о тебе запомнил последнее?

Вообще ничего, никаких воспоминаний

А знаешь, папа, впрочем

Я до сих пор верю маме

Что ты космонавт, разведчик и лётчик

Наконец опустив палец на кнопку, он услышал противную трель по ту сторону двери. Звонить пришлось долго, прежде чем из квартиры послышалась возня. — Ты кто, пацан?! — раздался хриплый, грубый мужской голос. — Я тебя не знаю, иди отсюдова! — Я Антон, — откликнулся он, внимательно смотря прямо в глазок. Звуки по ту сторону притихли. С минуту или две, казалось, обитатель этой конуры пытался вспомнить, знает ли он кого-то под таким именем. И то ли мужик припомнил что-то подобное, то ли его просто одолело любопытство, но дверь со скрипом отворилась. Из проёма на Шаста смотрел высокий дядька с многонедельной щетиной, грязными вьющимися волосами и помятым лицом, голый выше пояса. По его рукам, шее и животу расползлись странные пятна и язвы, глаза сильно запали, а в них полопались капилляры. Растянутые на коленях синие треники были покрыты пятнами неизвестного происхождения. Едва ли это зрелище походило на симпатичного молодого человека с фотографии. — Ну здравствуй, папа, — выдавил из себя Шастун. Тот надолго завис, разглядывая его и пытаясь сложить в своей голове два плюс два, что-то припоминая. В какой-то момент в его стеклянном взгляде промелькнуло понимание и он сдавленно усмехнулся, тут же закашливаясь. — Антон, значит… Ну, заходи, раз пришёл. Антон сделал шаг в квартиру, и чуть не задохнулся от удушливого запаха внутри. Мужской пот, носки, перегар, табак. Здесь явно давно не проветривали, и от концентрации мерзости в воздухе резало глаза. Перспектива прилипнуть носками Шастуну не улыбалась — не стал разуваться, грязнее этот пол уже точно не станет. Он последовал за отцом, защёлкнувшим металлический засов и прошедшим по коридору в кухню. — Значит, Антон… Понятно-понятно… Как у матери дела? — Ты за двадцать лет ни разу сам у неё не додумался спросить? Тот поморщился, наливая водку в замызганный гранёный стакан. — Какой-то ты злой, Антохен. Выпить хочешь? Ну дела у меня были, знаешь, то одно, то другое… Такая жизнь. Батарея пустых бутылок под столом недвусмысленно намекала, какие у него все эти годы были дела. Как и обугленная ложка с нестирильным шприцем у загаженной газовой плиты. — Меня вообще твоя бабка из семьи выжила, — продолжил он, влив в глотку полстакана водки и вновь кашляя. — Как она, кстати, там, не икается ей? Этого Антон уже не мог стерпеть. Чтобы этот грязный, пропитый торчок что-то вякал про его любимую бабушку… Сжатый кулак сам собой направился в сальное, заплывшее ебло, крепко впечатываясь в переносицу. Отец от удара отшатнулся и рухнул на пол, проехавшись позвоночником по духовке и закрывая отёчной ладонью разбитый нос, сочащийся кровью. — Спасибо ни за что, пидор, — выплюнул Шаст, пиная того под дых. — Надеюсь, ты скоро сдохнешь. Моя дорогая бабушка встретит тебя на том свете хлебом и солью. Взяв со стола початую бутылку водки, он покинул кухню, а затем, пошарившись по жилой комнате и в карманах одежды, забрал некоторое количество денег и ушёл из квартиры, хлопнув дверью. Спускаясь на лифте, Антон обратил внимание на своё отражение в заляпанном зеркале. Круги под глазами, угри и поросль на щеках. На последнее он обратил особое внимание. «Надо побриться», — твёрдо сказал он сам себе, открывая бутылку и делая несколько крупных глотков, обжигающих горло. В обнимку с нею Антон добрался до Левобережного кладбища, и теперь сидел на заметённой деревянной скамеечке у надгробия своей покойной бабушки. Высеченная на гранитной плите, она смотрела на него со строгим, незлобливым укором неживыми, но такими родными глазами. Он принёс с собой пару гвоздик и возложил их на слой снега, не красных, а персиковых, какие она очень любила при жизни. Когда Шастун был маленьким, на все праздники мама незаметно вкладывала ему в кулачок бумажную денежку, чтобы он сбегал за цветами. Им это тогда воспринималось как сверхважная миссия и, возвращаясь из цветочного, он шагал по тротуару гордо, с высоко поднятой головой, обнимая букет руками. Он поморщился, сделав очередной глоток из бутылки. Как хорошо, что бабушка не видит его таким. Она бы и не поверила своим глазам, увидев, что её внук превратился в жалкое создание, пьющее водку без запивки и вечно ищущее, у кого занять или украсть денег на новую дозу. Он смёл ладонью налипший снег с надгробия и, встав со скамейки, ещё немного постоял рядом. Наконец, в последний раз погладив боковую сторону камня, он прошептал: — Мы с тобой увидимся, бабуль. Я рядышком с тобой лягу. Вернувшись домой, пахнущий перегаром и сигаретами, Шастун не сказал ни слова, а лишь крепко обнял маму. Она тоже ничего не спрашивала, только кротко приобняла его в ответ и погладила по напряжённой спине. — Сегодня день, когда не стало бабушки, — негромко выдавил он, шмыгая покрасневшим с мороза носом. — Я так по ней скучаю, мамочка… — Я тоже… Я тоже, Антош… — прошептала мама в ответ дрогнувшим голосом.

***

Антон продержался в чистоте лишь несколько дней. Пока наконец в один вечер, соврав, что выйдет покурить у подъезда, не сбежал и не устремился к метке на «гугл-картах». Клад был зарыт в соседнем дворе, в палисаднике, под горящими окнами первых этажей в мягком подтаявшем снегу. Шаст разгребал его голыми руками, которые тут же покраснели и взмокли. Найдя заветный свёрток чёрной изоленты, он тут же спрятал его себе в трусы, под все слои одежды, потому как с ужасом заметил, что во двор въезжает ментовской патруль. Упав в снег, Антон приник всем телом к сугробу, и, —храни Господь сажаемые в палисадниках кусты! — машина медленно, словно крадущийся хищник, проехала мимо буквально в паре метров. Он ещё долго лежал, ощущая, как промокают трикотажные штаны и как сердце колотится под курткой в хаотичном неровном ритме. Придя домой, он максимально буднично поздоровался с мамой и сразу же скрылся в комнате, позволив себе бесшумно запереть дверь на защёлку. Повесив штаны на батарею, он, тут же достав из трусов закладку, развернул её и уселся за столом, чтобы сделать все необходимые приготовления. — Антош, — позвала его мама, отчего он подпрыгнул на месте и резко обернулся на звук. — Ты ужинать будешь?! Всё уже готово почти! — Д-да, мам! — как можно более уверенно откликнулся он. — Я буду минут через двадцать!

***

Двадцать восьмого числа Шастун, проснувшись, незаметно собрал все вещи в сумку, а затем, выйдя в кухню к завтраку, объявил маме, что уезжает. — Антон… Ты ведь обещал мне. — Я знаю, мам. Но я не могу… Пожалуйста, отпусти меня. Я ещё приеду к тебе. Летом, хочешь? — Обещаешь? — Обещаю. Это была последняя его ложь, самая горькая и самая сложная. Сказав это, он вышел из кухни, чтобы снова закрыться в комнате и, сидя на кровати, стыдливо лицо в ладонях. Уже сидя в поезде и смотря в окно на машущую рукой, прослезившуюся маму, которая вызвалась его проводить, он с трудом сдерживался, чтобы не зареветь. На душе лежал тяжкий, неподъемный груз, который придавливал его к сиденью, обшитому бордовой искусственной кожей. Антон знал, что видит мать в последний раз, и эти слёзы разлуки, скатывающиеся по красивому, но тронутому годами лицу, были словно ножом по сердцу. Не выдержав этой муки, он в последний раз махнул ей рукой, а затем отвернулся. Поезд тронулся после лёгкого толчка, чтобы увезти его из родного, любимого города детства туда, где он потерял всё, что когда-либо имел, и собирался потерять ещё больше.