О том, как споры и фетиши жизнь меняют

Спустя три часа «празднования выигрыша Лебедева», а по факту, — простого неконтролируемого спаивания всех и вся, Ваня так и не придумал своё желание проигравшему. Пешков вьётся всё время где-то рядом, диалоги заводит с каждым глотком чего-то разноцветного всё более развязные, касается всё дольше и интимнее. Ваня пьёт тоже. А как в такой ситуации не спиться вообще? Да и Хесус с Зубаревым законнектились как-то слишком хорошо, коллективно подливая из всей компании именно Бессмертных. Когда время глубоко за полночь переплывает и все по палаткам расходятся (в чём смысла никакого, ибо алкоголь забирают с собой, а значит спать не собираются всё равно), Серёжа Ваню стопает на половине пути примерно. — Какое желание? — смотрит пристально и говорит уверенно так, даже буквы не путая местами. Когда протрезветь успел? Ванечка нервничать начинает, когда плечо сжимают напористо и смотрят глаза в глаза. Двигать губами как рыбка начинает, пытается что-то сказать, но из него не выходит ни одного звука. Он глазками нервно бегает по Серёжиному лицу и лишнее движение совершить боится. — Вань, я тебе не с крыши спрыгнуть предлагаю, ты чё так побледнел, — с нотками непонимания спрашивает. — Я… я хочу, чтобы ты смотрел на меня, пока я дрочу, — быстро тараторит Ваня и зажмуривается. — Что?.. — Серёжа глаза широко раскрывает и ушам своим поверить не может. Бессмертных поворачивается, мысленно прикидывая, какие у него вообще есть шансы убежать отсюда. Да желательно так, чтобы не нашёл никто. Хотя бы до утра, божечки. — Стоять, — отрезает Пешков, за локоть чужой хватаясь и притягивает парня ближе к себе. — Повтори. — Ты слышал. — Да. Но я хочу, чтобы ты повторил, — настаивает, предательски не отрывая взгляда от глаз Ваниных. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, пока я дрочу, — ну… надо учиться достойно признавать свои проёбы. — Ахуеть… Никогда бы не подумал, что у тебя на такое стоит… И что, когда выполнять? — М-можешь хоть сейчас… — Самый красивый и прекрасный мальчик будет мастурбировать у меня на глазах. Я точно не сплю? — в глаза заглядывает и по скуле указательным пальцем проходится. Бессмертных голову вниз опускает и землю носком кроссовка насилует, лишь бы в глаза эти не смотреть. Стыд пожирает душу. Серёжа его за руку хватает и в палатку тащит, наверняка ликуя внутри. Садится довольный, смотрит выжидающе. Атмосфера для романтики и дрочки явно не то, что не самая благоприятная, скорее в корне наоборот. Серёжа с головы до ног бесстыдно его оглядывает и губу нижнюю прикусывает. По шее взглядом скользит и вязкую слюну громко сглатывает. Так, что даже Ваня слышит. У него сердце колотится, будто марафон пробежал. И Ваня, чёрт возьми, возбуждается. Взгляд карих, любопытный и выжидающий, сердце биться чаще заставляет, а кровь из головы куда ниже приливать. И, когда Пешков чуть ниже глядеть начинает, ухмыляясь довольно бугорку на штанах чужих. Ваня ширинку расстёгивает. Весьма решительно, надо сказать, хотя и дрожащими пальцами. На Серёжу не смотрит, но взгляд, прикованный к себе чувствует всеми фибрами души и тела. Стягивая одежду ненужную куда-то до колен, наконец садится тоже, ноги длинные вытягивая вперёд. — Сними полностью, — властно. — …Что? — глаза поднимает округлившиеся. — Сними штаны полностью, — улыбается любезно, взгляд учтиво на лицо Ванино поднимая. — Я хотел бы… видеть твои ноги… Смущение смешивается с желанием. И своим, и чужим. Красные щёки горящими глазами напротив перекрываются. А крыша потихоньку уезжает. Он путается в ткани, дрожащими пальцами стягивая до конца чёртовы штаны. Серёжа ткань мешающуюся аккуратно из рук Ваниных забирает, на собственные колени кладя (зачем?). Но Бессмертных мысль о своей одежде на нём будоражит. Кажется, любое слово или действие сейчас, и все отрицательные частицы мира соединятся с положительными. Хлопок. Взрыв галактики. И сплошное ничего. Ваня сглатывает тяжело, взглядом колени чужие гипнотизируя, и начинает медленно член сквозь ткань боксеров поглаживать. Там уже влажно немного от выступающих капель предэкулята. А касания к самому себе приятны вдвойне, когда на тебя смотрят в реальной жизни, а не в твоих больных фантазиях. Забываясь постепенно, уже активно головку трёт, сквозь приоткрытые губы шумно вдыхая воздух на особо правильных движениях. Глаза прикрывает, откидывая голову, и рукой в боксеры ведёт, повинуясь жажде прикоснуться кожа к коже. — Сними, — сквозь пелену голос прекрасный. Мычит в ответ что-то, продолжая нежную кожу поглаживать. — Ванюсь, боксеры сними, — вкрадчиво шепчет куда-то в самое нутро. — Я же хочу видеть не только твоё прекрасное личико, но и весь разврат, что в твоей головушке таится. Стонет на высокой ноте, пережимая член у основания, чтобы от голоса этого и фраз пленяющих не кончить позорно за секунду. Свободной рукой пытается стянуть ткань мешающуюся. Да и толстовка бесит тоже дико. Жарко. Но пальцы не слушаются как назло, очевидно, отказываясь функционировать вообще. Сейчас бы за спину чужую ухватиться, ногтями впиваясь, и повиноваться каждому слову и действию Пешкова. Из мыслей вырывает тот самый Пешков, что ближе придвигается и аккуратно снимает и боксеры, и толстовку с футболкой, оставляя Ваню нагим полностью. И вот тут точно должно быть стыдно, некомфортно, не возбуждающе. Но кроет наоборот лишь сильнее, заставляя рукой в забытье ритмичные движения совершать. Ваня на лицо Серёжино смотрит неотрывно, пока тот за развратом чужим наблюдает, дыша тяжело. Ваня стонет сладко почти при каждом касании, кайф дичайший получая. И, похоже, окончательно проёбывает нить адекватности. — П… поможешь мне? — приторно сладко, на срывающемся стоне. И когда Пешков взгляд поднимает, смотрит в ответ с вызовом. Тот помогает, конечно же. Аккуратно ладонь чужую на лицо своё поднимает, поглаживая влажноватыми пальцами собственные щёки. Сплевывает на руку и неспешно ласкать возбуждение Ванино начинает. Действия его вразрез с собственными резкими идут. Он ритм до бешеного не поднимает; мучительно медленно и нежно до исступления доводит. А Ваня, в предагонии словно, изучать чужое лицо продолжает, уже обе ладони положив на щёки прекрасные. Ване многого не нужно: Сергей, мать его, Пешков, поплывшим от возбуждения взглядом, смотрел, как он удовлетворял себя, а теперь и вовсе сам доводит до заветного пика. Бессмертных трясти начинает немного, когда он сквозь касания осознаёт, что происходит. — Я… сплю?.. — шёпотом. — Если только спим мы оба, — и двигать рукой по коже сверхчувствительной ещё правильнее начинает. Ваня видит лицо со всеми его эмоциями и красотой в непозволительной близости. Ваня чувствует касания непозволительно интимные. Ваня стоны сдержать не может, хотя, правда, пытается. Ох, и пиздец же ему от людей, что сейчас спать пытаются. Он сильнее щёки румяные сжимает, желая такой необходимой сейчас разрядки. Но в то же время заканчивать этот момент ментально отказывается. Ведь, как только он кончит, Серёжа вновь пропадёт. Вместе с касаниями, дыханием одним на двоих и такими восхитительными чувствами. А Пешков, словно не замечая сомнений чужих или значения им не придавая, амплитуду движений на бешеные скорости выводит и в самые губы шепчет. — Давай, Ванюсь, — а после своими Ванины искусанные накрывает, вышибая все остатки прежней жизни. Ваня в кулак ему изливается и на плечо падает, звонкий стон немного заглушая. Пока он отдышаться пытается, жидкость белёсая по руке стекает и капает на бёдра прохладные, от чего мурашки по загривку бегут пританцовывая. Он голову с чужого плеча поднимает и краем глаза чужое возбуждение замечает. Зелёную радужку практически под чистую поглощают чернильные зрачки и он поднимает затуманенный взгляд на Серёжу. Смотрят друг на друга неотрывно какое-то время, пока Бессмертных в себя прийти пытается. К слову, попытки успехом не венчаются. Пешков брюки поправляет, что мешаются в очевидном месте, и крышу срывает снова. Бессмертных пальцами непослушными к ширинке чужой лезет, расстегнуть ту пытаясь под непонимающий взгляд карих. — Что ты… делаешь? — в прострации словно спрашивает Пешков. — А… Ну… — а что говорить? — Ты же… ну… возбудился… и… я хотел… Штирлиц никогда не был так близок к провалу. — Я подрочил тебе, а ты решил отплатить услуга за услугу? — сквозь истерическую усмешку перебивает. — Не стоит, — и руку чужую от столь интимного и приятного к касаниям места убирает. — Я не для того наслаждение тебе доставить хотел, чтобы ты потом бартером это мне вернуть решил. — Но… А Пешков уже из палатки выскакивает, на свежий, морозный воздух попадая. — Да стой ты, ёб твою мать! — кое-как боксеры в спешке натягивает, достаточно громко зовя предмет обожания и, в данный момент, тихой, грустной ненависти. От неожиданно резкого для Вани голоса, Серёжа к нему подходит, руки на груди складывая, но готовность к диалогу показывая всем видом. Молчание, повисшее дальше, напрягает обоих. — Я не хотел «отплатить услугой за услугу», — начинает наконец Ваня. — Да и не подрочить я хотел вовсе… Типа, спасибо, что помог мне, всё такое. Но мой порыв пару минут назад искренним был, а не из благодарности ебейшей. А сейчас я из-за тебя, мудака, который неправильно ситуацию понял, в одних боксерах, блять, стою на холоде. И никакого отсоса не будет, гандон. И удаляется поспешно победителем обратно в палатку. Были бы двери, хлопнул бы со всей силы. За неимением их, приходится сопеть недовольно и до, и после появления Пешкова. А спят в обнимку, тихое прощение за глупости обоюдные выпрашивая.