Малышка предала друзей.

Глава 19. Тяжесть невидимых цепей Тишина после совершённого акта — самая громкая. Она звенела в ушах, гудела в висках, билась в такт с бешеным стуком сердца. Я стояла в пустой гостиной старост, и стены, казалось, сжимались вокруг, становясь тесными стенами моей личной тюрьмы. Я сделала это. Фраза отдавалась эхом в опустошённой душе. Гермиона Грейнджер — воровка, взломщица, лгунья… и теперь насильница над разумом. Я переступила черту, о которой даже Пожиратели, вероятно, говорили шёпотом. Я вторглась в самое священное — в память, в личность, в свободную волю. От запаха старой бумаги и магии Запретного отдела подташнивало. От привкуса собственной лжи — ещё больше. Я машинально потерла пальцы, как будто могла стереть с них невидимую пыль преступления. На душе лежал холодный, неподъёмный камень. «Ради него», — прошептала я в абсолютную тишину, пытаясь разжечь в себе хоть искру оправдания. Образ Драко — не насмешливого соперника, а загнанного, испуганного до полусмерти юноши с трясущимися руками — был единственным якорем в этом море стыда. Если бы не он, я бы уже лежала на полу в истерике. Но мысль о том, что он сейчас в безопасности, что эта стена из лжи защищает его, придавала сил дышать. Пусть эти вдохи были рваными и болезненными. Мне нужно было к нему. Не завтра, не через час. Сию секунду. Он был единственным человеком во всём Хогвартсе, во всём мире, перед которым мне не нужно было притворяться. Который знал всю подноготную этого кошмара. Который был его причиной и — хотела я того или нет — соучастником. Я не надела мантию. Мне было плевать на правила, на комендантский час, на возможные последствия. Пусть Филч поймает меня. Отведёт к Макгонагалл. Может, так будет даже легче — скандал, разбирательство, громкое падение. Всё лучше, чем эта тихая, разъедающая изнутри гниль. Каменные коридоры, обычно такие знакомые и почти родные, казались чужими. Тени от факелов плясали на стенах, принимая очертания судей в мантиях, обвинителей с холодными лицами. Даже воздух был другим — густым, тяжёлым, словно в нём висела невидимая взвесь моей вины. Я спускалась в подземелья Слизерина, и каждый шаг отдавался глухим стуком в пустоте внутри. Пароль. «Чистокровное превосходство». Слова, которые раньше вызывали у меня лишь отвращение, теперь прошли через губы без единой эмоции. Они были просто ключом. Ключом к нему. Гостиная Слизерина тонула в полумраке. Зеленоватый свет из окон-иллюминаторов бросал призрачные блики на кожаные диваны и тёмное дерево. Пара семикурсников в дальнем углу что-то тихо обсуждала, бросив на меня беглый, безразличный взгляд. Я прошла мимо, не видя их, направляясь к винтовой лестнице, ведущей в спальни. Моё тело двигалось на автопилоте, разум был полностью занят одним: увидеть его. Упасть перед ним. Рассказать. Или просто замолчать навсегда. Но ноги подкосились раньше, чем я дошла. Сил не осталось ни на шаг. Волна физического истощения, смешанного с душевной опустошённостью, накрыла с головой. Я сползла по холодной, шершавой стене на каменный пол, подтянула колени к подбородку и закрыла лицо руками. Дрожь, которую я сдерживала с момента выхода из комнаты Гарри, вырвалась наружу. Не плач — у меня не было слёз. А именно дрожь — сухая, неконтролируемая, леденящая. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, hoping to disappear into the cold stone. Именно так он и нашёл меня. Его шаги были бесшумными, но я почувствовала его приближение — лёгкое движение воздуха, изменение атмосферы. Потом тень упала на меня, перекрыв зелёный отсвет от витражей. — Ты чего тут? Его голос, обычно выдержанный, с привычными нотками высокомерия, сейчас звучал приглушённо, с лёгкой хрипотцой недавнего пробуждения. И в нём — неподдельное, грубое беспокойство. Я вздрогнула, хотя ждала этого. Прижалась спиной к стене, как будто могла через неё провалиться. Смотреть на него было невыносимо. Я видела свои грязные, ворованные знания, отпечатавшиеся на его лице. — Ничего, — выдавила я. Голос сорвался, звучал чужим и разбитым. — Ничего? — Он присел на корточки передо мной. В темноте я видела лишь смутные черты его лица, бледную кожу и блеск глаз. Он не стал больше спрашивать. Не стал тянуть меня за руку. Он просто, без лишних слов, плавно и уверенно скользнул одной рукой под мои колени, другой — под спину и поднял на руки. Я не сопротивлялась. Во мне не осталось сил даже на это. Я просто обвила его шею руками и прижалась лицом к его плечу, к дорогой ткани его шёлковой пижамы. Он пахл сном, дорогим мылом и собой — тем острым, чистым запахом, который стал для меня синонимом безопасности и одновременно — падения. Он понёс меня обратно через гостиную. Я чувствовала, как на нас оборачиваются те самые семикурсники, но Драко прошёл мимо них с таким видом ледяного, безразличного превосходства, что они моментально отвели глаза. Он был в своей стихии, здесь, в этих подземных коридорах. Хозяин. Защитник. Он внёс меня в гостиную нашей башни старост — уже нашей общей, пусть и временной, цитадели. Мягкий свет волшебных ламп, зажжённых его небрежным взмахом палочки, озарил знакомую комнату. Он опустил меня на широкий диван, будто я была хрупкой фарфоровой куклой, и сел рядом, не отпуская. — Гермиона? — его голос был тихим, но твёрдым. Он взял моё подбородок и осторожно заставил посмотреть на себя. — Что случилось? Ты выглядишь так, будто повидала призраков всего кладбища. Его серые глаза всматривались в моё лицо, выискивая ответ. И я не смогла соврать. Не смогла придумать какую-то историю. Правда, чудовищная и невыносимая, рвалась наружу, требуя быть высказанной, чтобы хоть как-то разделить этот груз. Я закрыла глаза, почувствовав, как веки наливаются свинцовой усталостью. — Я стерла им память, — выдохнула я, и эти слова прозвучали как приговор мне самой. Тишина повисла густая, напряжённая. Я слышала, как замерло его дыхание. — Что? — он прошептал. В его голосе не было гнева. Был шок. И что-то ещё… ужас? — Гарри, Рону, Джинни, — перечислила я монотонно, как заученный урок. — Я вошла к ним, пока они спали. Я использовала модифицированное заклинание Забвения. Я вырезала… я вырезала их подозрения. О тебе. О связи с Пожирателями. Все ассоциации, которые могли бы привести их к тебе. Они теперь просто… не думают об этом. Не могут думать. Я открыла глаза и увидела его лицо. Оно было бледным, как полотно. Все следы сна исчезли. Глаза широко раскрыты, в них бушевала буря — непонимание, потрясение, и… да, страх. Но не за себя. В тот момент он смотрел на меня с таким ужасом, будто я была призраком, явившимся ему с той стороны, куда не ступала нога порядочного волшебника. — Дурочка, — выдохнул он наконец, и в этом слове не было ни капли привычного презрения. Оно прозвучало сокрушённо, почти с болью. — Зачем? Зачем ты это сделала? Это же… это чудовищно. Это… — Я боюсь за тебя, — перебила я его, и голос мой наконец сорвался, в нём появились надломленные, живые ноты. — Они не остановились бы, Драко! Гарри с его маниакальной идеей фикс! Рон с его ненавистью! Они начали бы копать, задавать вопросы, следить! А в этой атмосфере… одного их слова, одного намёка хватило бы, чтобы на тебя обратили внимание те, от кого уже не отвертеться! Ты же сам говорил — твоя фамилия стала приговором! Я не могла… я не могла просто сидеть и ждать, пока они наткнутся на что-нибудь! Или пока ты не сделаешь что-нибудь отчаянное! Я говорила быстро, захлёбываясь, выплёскивая наружу все те аргументы, которые часами строила в своей голове, пытаясь убедить саму себя. Но сейчас, глядя в его испуганные глаза, все они казались такими жалкими, такими ничтожными перед лицом содеянного. Он молчал, продолжая смотреть на меня. Потом медленно, очень медленно покачал головой. — Идиотка, — прошептал он снова, но теперь в его голосе звучала та самая нежность, которую я слышала лишь изредка, в самые беззащитные моменты. Он притянул меня к себе, обнял так крепко, что у меня на секунду перехватило дыхание. Его рука легла мне на затылок, прижимая к своему плечу. — Бесстрашная, умная, идиотка. В его объятиях что-то внутри дрогнуло и пошатнулось. Тот ледяной ком, что сжимал грудь, дал первую трещину. — Теперь у тебя на мне кровь, — пробормотала я в ткань его пижамы. — И на моих друзьях — моя кровь. Мы связаны этим. Навсегда. — Молчи, — строго сказал он, но пальцы его в моих волнах были нежны. — Просто молчи. Мы сидели так, может, минуту, может, десять. Он не отпускал меня, а я не пыталась вырваться. В этой тишине, в этом контакте, была единственная искупляющая правда ночи. Потом он вздохнул и осторожно отстранился. — Ладно, — сказал он, и в его голосе появились привычные командные нотки, но смягчённые заботой. — Всё. Хватит. Поединок с привидениями окончен. Пошли спать. Он встал, потянул меня за руку. Я поднялась, послушная, как ребёнок. Но когда он сделал шаг в сторону моей спальни, я замерла. — Драко. Он обернулся, вопросительно подняв бровь. Я не знала, как это сказать. Слова казались слишком прямыми, слишком обнажающими. Но одиночество в той комнате, с призраками моего преступления, казалось мне сейчас страшнее всего на свете. — Ты… ты ляжешь со мной? — выдавила я наконец, смотря куда-то мимо его плеча. — Просто… чтобы быть рядом. Я не хочу… я не могу одна. Наступила пауза. Я боялась, что он откажет. Что сочтет это слабостью. Но потом я услышала его тихий, почти неразличимый вздох. — Хорошо, — просто сказал он. Он не повёл меня. Он снова подхватил на руки — уже не потому что я не могла идти, а как будто это был какой-то немой ритуал, знак защиты, обладания, принятия. Он пронёс меня через гостиную и толкнул плечом дверь в свою спальню. Комната Драко всегда была образцом сдержанного, холодного порядка. Всё на своих местах, никаких лишних вещей, оттенки зелёного, серебра и тёмного дерева. Но сейчас, в свете одной лампы у кровати, она казалась не враждебной, а… убежищем. Он опустил меня на край огромной кровати с тёмно-зелёным балдахином и на мгновение замер передо мной, глядя сверху вниз. Потом медленно наклонился. Его поцелуй был не страстным, не требовательным. Он был долгим, медленным, почти исследующим. В нём была благодарность, острая и глубокая, как рана. Благодарность за то, что я переступила через себя. За то, что выбрала его. И в этом была вся трагедия нашего положения — он благодарил меня за мой грех. Потом его пальцы нашли застёжки моего платья. Он раздевал меня не с жаром любовника, а с той самой, невероятной бережностью, на какую я никогда не думала, что он способен. Каждое движение было осторожным, почти почтительным. Словно он боялся повредить хрупкий, уже давший трещины фарфор. Словно он снимал с меня не просто одежду, а тяжёлые, невидимые доспехи вины. Я не помогала ему, позволяя делать, что хочет. Когда он закончил, он так же бережно уложил меня под прохладный шёлк простыней, погасил свет жестом и лёг рядом. Не сверху, не требуя ничего взамен. Он просто притянул меня к себе, обвил руками, прижал мою спину к своей груди, а лицо — к своей шее. Его дыхание было ровным и тёплым в моих волосах. Его тело, длинное и худощавое, стало живым щитом между мной и целым миром, между мной и призраками в комнатах Гриффиндора. — Спи, — прошептал он прямо в моё ухо. Его губы коснулись мочки. — Я здесь. Они в порядке. Ты спасла их от самих себя. И меня — от них. Теперь спи. Это была ложь. Красивая и успокаивающая, но ложь. Я не спасла их. Я их покалечила, пусть и невидимо. А себя и его связала цепями соучастия, которые, возможно, окажутся прочнее любых других уз. Но в тот момент, в темноте, в его объятиях, я позволила себе в это поверить. Позволила усталости и его теплу одержать верх над угрызениями совести. Я закрыла глаза. И заснула. Без снов, без кошмаров. В пустоте, которую дарует полное нервное истошение. В эту ночь мы просто спали, обнявшись. И это, в своей чудовищной, извращённой простоте, было самым прекрасным и самым ужасным, что было у нас. Потому что завтра наступал день. День, в котором мне предстояло посмотреть в глаза своим друзьям. В глаза, из которых я украла правду. И жить с этим. Минута за минутой. Час за часом. День за днём. А его дыхание на моей шее было и благословением, и проклятием, напоминанием о цене, которую мы оба заплатили за эту хрупкую, купленную предательством, безопасность.