Another love

— Вертихвостка. Панталоне сдерживается от того, чтобы зажмуриться и вдохнуть поглубже. Он сохраняет ласковую улыбку, чуть более натянутую. Капитано дёргается вперёд невольно — по старой памяти, привыкший к тому, что за такое оскорбление от младшего по рангу принято по стенке размазывать в клубничное варенье с косточками. Капитана останавливает поднятая рука и дрогнувшие губы Дотторе. Его вмешательство явно не понадобится. В голове что-то щелкает, выражение лица под маской меняется. Они все думали об отношениях между этими двумя заядлыми сплетниками. Но вслух никто не говорил. Они могли скрываться и внешне не выдавать и капли связи, опаздывать в разное время и кутаться в слои одежды. Не поможет. Главным доказательством была звонкая «Л» — начало ласкового прозвища — сорванная с губ доктора на одном из совещаний и он, разумеется, быстро продолжил речь в его игривой манере, обращаясь к Панталоне, лицо которого помрачнело на несколько тонов. Их невольные жесты, перебрасывание взглядов, что меча, и один посмотрит, второй ответит едва уловимым шевелением губ — сужение глаз в знак понимания. Все всё давно поняли. И Пульчинелла только головой качал, замечая чужие кольца на рабочем столе, которые мгновенно накрывались старым хламом вроде частей молотильщиков или другой дряни. Педролино принимал отчёты о делах доктора из рук Панталоне, написанные рукой Панталоне, с подписью Панталоне. Кажется, один Тарталья был раздражён этой связью, точнее шлюхой-Лоне-зачем-он-здесь-вообще. Самого банкира это ни капельки не смущало, он о себе наслышался всего: от зажравшегося мальчишки с золотой ложкой в жопе до сосалки у старших предвестников. Что, отчасти являлось правдой, только число единственное. Дотторе слишком страшный собственник, чтобы по земле ходили мужчины, хоть раз коснувшиеся его прелести. Даже если бы это был кто-то вроде Капитано. Докторишка безумно упёрт в своих идеалах. Он сказал бы, что отравить, пусть нечеловеческое создание, проще простого, а он, знаете ли, хочет создать Архонта. Пульчинелла зашёл после собрания и выглядел опечаленно встревоженным, извинился за подопечного, но получил лишь качание усталой головой. Ему не перед банкиром нужно, впрочем, то всё равно бесполезно. Дотторе послушает лишь одного и Лоне уже медлительно собирается, как-то неловко поправляя растрепавшуюся причёску. Для любовника пойдёт, для остальных просто ужасно. Ведь он был воплощением изнеженного идеала. И образ необходимо поддерживать. Где-то в глубине своей лаборатории смеётся второй — ведь он то видел Панталоне на пике, кричащего и мечущегося, видел обозлённого, с негодованием взмахивающего руками, пока очки, во избежание разбитого стекла, качались на цепочке, видел его искренне счастливую улыбку, когда предвестник слушал музыку из заводной шкатулки — то подарок Дотторе, который неделями ломал голову и всё до чего смог дойти это воспроизвести любимую партнёром мелодию; видел жемчужный блеск выступающих слёз, спешно сцеловывал их, стирал о ткань медицинского халата на груди, укачивал, как дитя, баюкая выученной колыбельной — шкатулка с ней встала в нижний ящик рядом с предыдущей и что-то щёлкало в груди, когда доктор видел банкира с ней, его глаза всегда были закрыты, тело качалось в такт, а плечи медленно расслаблялись. Он был разным — неповторимым. А Дотторе любил изучать, любил то, что Лоне оголяется. Между ними прошёл пар, завяла страсть, как говорят обычно, но расходиться почему-то не хотелось. Доктор топил в разговорах о медицине, и они не раздражали, как было с остальными, наоборот ощущалось что-то спокойное в том, как складно Дотторе раскладывает существ на группы и с красочным описанием, непременно сопровождающимся метафорами, описывает их жизнь. Панталоне никогда бы не подумал, что с таким интересом будет слушать о цикле жизни лягушки или системе размножения осьминогов. Потому что, щупальце, которое может отделяться и оплодотворять на расстоянии — это что-то новенькое. Что ж, он может понять страсть исследователя в Дотторе. Банкир смотрит на лорда, склонив голову на бок по-кошачьи, и щурится, обдумывая один из вариантов. Перед глазами несметное количество цифр, а он вздыхает: — Пусть приходит в тренировочную завтра. — Вы дадите ему бой? — Пульчинелла беспокойно хмурится, ведь он знает, как дерётся девятый. Он почти внизу, но последний — Тарталья с тремя формами духа. Панталоне чуть улыбается своим мыслям, сонный и слишком измождённый, чтобы лучше контролировать эмоции. Перед старым эльфом они все были такие. Из-за детских чувств или чего другого — никто не разбирался, но с пятым все говорили чуть охотнее, прислушивались. — Нет, что вы. Покажу кое-что любопытное, — финансист увиливал в своей стихии и зрачки сужались по-змеиному хищно, по губам проходился кончик языка — предвкушение хорошего боя. Осталось только уладить некоторые детали с соперником. Дотторе ворковал над банкой кислоты. В этом его ужас. Если смерть от рук Капитано тяжела, но быстра, то доктор упрячет в самой тьме бездны и будет срезать по кусочку от тела, растворяя. Он будет кормить, будет поить. Потому что жертва должна жить столько, сколько ему захочется. И сердце он вынет последним, принесёт в резной шкатулке и положит рядом с руками ещё теплое, истекающее. И было до глупости кошмарным, как быстро второй заводился, стоило кому-то перейти дорогу Лоне или просто проигнорировать его. Новобранцы думали, что этот вежливый богач не будет их гонять, но встречали чужой оскал за поворотом извилистых коридоров дворца — Панталоне не любил пачкать руки. Он любил уже измазанные по локоть в остатках чьих-то внутренних органов. Дотторе вздрагивает, оборачивается, кивает приветственно и идёт сполоснуть запястья. Голос притуплённый из-за шума воды: — По делу или так? — Нужно преподать Тарталье урок, — Панталоне тянет гласные, опускаясь в мягкое кресло, растягивается на нём ленивым котом и чуть глаза прикрывает в наслаждении отдыха. — Я, как видишь, этим и промышляю, — даже не пытаясь скрыть своих намерений, машет рукой в примерное нахождение заготовок. Грязные перчатки летят в мусорку. — Это я вижу, — банкир вздыхает, он всё ещё против. Когда это касалось его подчинённых, то всё сходило с рук, но это их коллега. За одно слово мальчишка не заслужил такой смерти. — Ты знаешь, как я отношусь к неприкаянным детям, так что... — Но у него есть семья, — голос Дотторе холодеет. Ох, это будет тяжёлый разговор. Встаёт в полный рост, опирается о стол и смотрит своими невозможными глазами, ядом разъедает внутренности, чтобы взглянуть на состояние души, выкопать наружу нужные эмоции. — Бездна. Тебе ли не знать, Доте, — банкир ступает по канату и неспешно идёт с козырей, непринуждённо разминая шею, вздыхая от краткой стреляющей боли. — И? Грустная история даёт мальчишке карт-бланш? — он всегда вёлся и сегодня — не исключение. Панталоне давит в себе улыбку. — Разумеется нет, но есть способ интереснее, — манит пальцами к себе, предлагая рассказать губы в губы. Дотторе отмирает, фыркает картинно, чтобы оставить запятую в тишине вечера — знак, что он вообще-то сильно против. Но всё равно садится рядом и лениво подставляет шею. — Завтра в тренировочной, — Лоне руками чувствует, как предвестник заводится от одной фразы. Как же они любили эти поединки. И может капельку больше то, чем они заканчивались из раза в раз. — Но окончание придётся перенести сюда. Второй морщится над отобранной возможностью, оголённые руки оглаживают бока, изучают медленно и вдумчиво, каждый раз находя новые грани возлюбленного. Они любили и ненавидели одни и те же вещи и потому до сих пор держались друг друга. Были любовниками сначала и друзьями потом, когда Панталоне впервые остался на ночь. За те часы было сказано и утеряно многое, но Дотторе без размышлений сделал бы всё точно так же, ведь то что он обрёл — Лоне — бесценно. Доктор вплетается в пряди, пропускает между пальцами, целует глубоко вечно поджимающиеся губы. И его — все искусанные, истерзанные, с мелкими ранками, что никогда не проходили. Панталоне любил их до беспамятства и снова улыбался сейчас, чувствуя, как методично снимают кольца, откладывают в ящик в ручке кресла. Дотторе снова отвлекает поцелуями, будто крадёт украшения, но сил сопротивляться, шевелить языком совсем нет и разморённое тело уже готово упасть в стальные объятия. Их вечер тихий. Второй лениво покусывает шею и укладывает голову на грудь — чужие руки подготовлено зарываются в голубоватые волны, массируют кожу головы. Дотторе под ним едва ли не мурчит, тычась кончиком носа в нежную кожу, чмокает интуитивно, узнавая по запаху, что свой. А Панталоне пах и правда прекрасно — яблоки с мёдом. Руки особенно, с редкими порезами от бумаги и капельками чернил, отдавали зелёным чаем с травами и малиной, что придавала рубиновый оттенок. Он говорил: «Твои глаза, Доте». И пил с особенным удовольствием, улыбаясь любовной шутке. — Пора просыпаться, пташка, — натланский кофе в постель обжигает пальцы, пара крепких рук помогает сесть поудобнее. Банкир сонно чешет новые засосы на шее. — Сколько натикало? — пар исчезает под потолком, Панталоне лакает с чайной ложки, предварительно дуя и это привычка по-домашнему забавная отдаёт теплом в грудь, потому что он доверяет её стенам лаборатории Дотторе. — Пол восьмого, — сам доктор в привычном прожжённом халате, садится на рабочий стол, сгребая хлам на другую сторону и озябше кутается в рваный плед. Банкир бесчисленное количество раз предлагал его сменить, второй упёрся всеми копытами, что ему нужен только этот. — М-м. К обеду? — К обеду, — облизывается, чувствуя как подбираются мышцы в сладком предвкушении. Заглядывает Капитано, спрашивает что-то о действиях яда, Дотторе размеренно отвечает, параллельно делая заметки карандашом в тетради, которая пережила побольше всех предвестников вместе взятых. Рядом шебуршится Панталоне, собирая полный образ по песчинкам. Никого особо его присутствие не смущает, капитан поднимает взгляд на привычно бледное лицо, только когда девятый в спешке спрашивает о чём-то на сумерском, показывая на указательный палец и доктор неопределённо машет в сторону маленькой коморки — спальни. Банкир исчезает за дверью и слышит, как непринуждённо продолжился разговор, усмехается осторожно, пока поднимает подушки и всё-таки находит недостающее кольцо — оказалось Дотторе оно приглянулось и он разглядывал строение перед сном, благо, хотя бы подумал под подушку сунуть, а не на пол, как обычно. Ох, мужчины — в мыслях, под губами шрам на переносице. Они прощаются слегка скомкано из-за образовавшихся дел, например, Капитано во втором отделении, что с глубокой задумчивостью разглядывает склянки и упорно делает вид, что здесь один. Панталоне улыбается краешками губ — все предвестники очень забавные, когда делают вид, что не замечают их отношений. Дотторе шепчет ещё что-то лёгкое, из-за горячего дыхания на раковине не разобрать, хлопает по плечу и удаляется занимать посетителя. На столе горы бумаг, перо ложится в пальцы продолжением руки, рядом служащие, пытающиеся разобраться с новым роботом, банкир усмехается украдкой — подсказывает вполголоса. Очередной непрямой подарок от доктора. Его цели высоки, но для развлечения он бывает собирает и таких простеньких. По сравнению со срезами, все роботы были слегка «простенькие». Панталоне листает календарь, вписывая дела и встречи, как находит дату возвращения младшего из копий Дотторе и без жалости обводит её в рамочку. Это был его любимчик, после оригинала, разумеется. Развратный для игривых шуток и хулиганья. Забавный малый с отвратительными отношениями с хозяином. Он, подобно доктору, ненавидел подчиняться и все поручения воспринимал в штыки. Его создатель всерьёз думал просто сжечь. Ниточкой мира стал Панталоне, которого срез слушался беспрекословно. Капельку боготворил, потому Дотторе предпочитал отсылать его на годовые миссии и позволять возвращаться на считанные дни: восполнить внимание со стороны банкира и получить новое задание — на другом конце мира. Девятый лишь усмехался, головой качал, журя, но не особо сопротивлялся — в его руках был оригинал, что уж там жаловаться. Редко он стучал в дверь, но сегодня повод. И Дотторе элегантен в своём зимнем пальто, постукивает пальцами по запястью, напоминая о времени, но это лишнее — перед ним банкир с конским хвостом и сладострастной улыбкой на алеющих губах. Он красил их редко — по особым случаям и должен случиться таковой. — Ты прекрасен, — протянутая рука в мягкой перчатке, которую девятый сдерёт зубами в драке, в неистовом желании коснуться кожи. — Благодарю, — формальности, присущие им в моменты игры по ролям. Ведь у них такой зритель, пред ним стоит показать часть личности. Панталоне мирится с маской на чужом лице, гладит клюв и позволяет вести себя, как благородную даму, под локоть. Он и выглядит так, боги, ему шли каблуки и платья в пол, холодное серебро на груди. И мужчина это знал. Знал и надевал, приглашая в отели, где ночами умирали слуги по неосторожности. Дотторе был заботлив о конфиденциальности. Но сегодня — нет. Сейчас это большие штаны и массивные ботинки, чтобы один его прыжок и под ними труп. Утеплённый плащ, собранные волосы. Банкир мог выглядеть аристократично в чём угодно и так хорошо размазывать поцелуями помаду по его губам, в нетерпеливости, в дерзости. Ему не откажут — доктор знает, чувствуя, как тело подается вперёд. Лоне возбуждали хорошие сделки и пара крепких рук с ожогами, что сминала талию, переходила на бёдра. Если бы только не заготовленное представление, Дотторе смог бы уломать его, но предвестник позволяет лишь убрать следы и осторожное касание пальцев, чтобы на пару секунд в тёмном коридоре они могли подарить друг другу глубокий танец языков и сцепленные запястья. Искусственный свет слепит. Доктор, привыкший, быстро ориентируется, сбрасывая верхнюю одежду, оставаясь в тёмной водолазке, которая до отвратительного прекрасно подчёркивала контур мускул. Панталоне изящнее в своей обтягивающей фигуру кофте. Здесь топили хорошо, но всё ещё было прохладно, приходилось одеваться теплее. Растяжка привычная в своей боли, успокаивает шаловливые нервы. То, как он садится на шпагат и прогибается в мостике, делая переворот — достойно всех лавр мира. Дотторе лишь разрабатывает мышцы, он ничтожен в гибкости по сравнению с божественным созданием в десятке метров — Лоне делает сальто, отталкиваясь от стены. Один из его коронных, увернуться было проще простого, если знать. Проблема всех погибших — недостаток информации. Отдалённо слышатся шаги, Панталоне берёт в руки меч. Второму хочется упасть ему в ноги. Он должен был быть одним из прекраснейших благородных рыцарей, плести интриги за спиной королевской семьи и быть в первых рядах переворота, но несчастный мальчишка родился в снежной буре и теперь на чужое горло направлено остриё. Банкир не дрался, нет, он танцевал и не щадно вёл, пользуясь тем, как замирало кровавое зарево глаз на чернильных прядях, мерно покачивающихся в такт шагам. Они знали, что Тарталья смотрит, чувствовали его взгляд на изгибах тел. И Панталоне улыбнулся, шепча так, что приходилось разбирать по губам: «Пора начинать». Этого было более чем достаточно, чтобы чужие удары стали сокрушительнее. Девятый не знал чувств в бою, был лишь он и его меч, а всё остальное — помеха. Которую необходимо устранить. Немедленно. Дотторе скалился, рычал звонко, обожая, когда партнёр входил в раж, когда обнажал свои тёмные стороны. Стороны предвестника фатуи. Лезвия сталкивались, вскрикивали до разлетавшихся искр, а бойцы снова сплетались телами и душами, находя разрядку в горящих жаждой глазах друг друга. Кровь стекала по щеке его дражайшего Лоне. Он вытирал её тыльной стороной, облизываясь до сужающихся зрачков. Первая кровь заводила его, заставляла бить сильнее, точила лезвие точностью ударов. Страдали руки Дотторе, что перебрасывали меж друг другом меч — выдержать выверенные движения даже для него было тяжко. На вздымающуюся грудь давит подошва с железной подбойкой: — Кажется, я- Блеск скальпеля в искусственном свете ламп — тихий ужас перед смертью. Несколько сантиметров от сонной артерии, Дотторе скалится совершенно соблазнительно, сбрасывая с себя чужой вес, пока, отскочив, Панталоне перевязывает ранение носовым платком из карамана брюк. Это его неотъемлемая часть — заботиться о своём внешнем виде даже в бою. И себе. Если бы это не был его Лоне, в тренировочной лежал бы труп. — Всё-таки я, — в голосе сладость превосходства. Она мимолётная. Банкир сотрёт её с губ парой ударов железом. Раны его только раззадоривают, Дотторе начинает мазать, погрязнув в своём безумстве от адреналина. Панталоне выигрывал холодом мыслей, бесконечным анализом ситуации. Если доктор действовал, как чувствовал, как велел азарт мыслей, то банкир выверял движения, помнил о слабостях и купался в любимых числах, высчитывая верную ротацию на ходу. Чёткость линий и безобразные штрихи, ласковый изгиб губ и звериный оскал — они сходились воедино без шанса на победу для каждого. Панталоне был слишком гибок и прыгуч, чтобы позволить схватить себя, обречь на верный проигрыш. А Дотторе развлекался газами и ядами — старые приёмы, выученные партнёром наизусть. Очередной кувырок в уклонении, очередное отступление с контратакой. Скальпели входили в каменные стены, второй играл в дартс с живой мишенью. А она была столь быстра и изящна, что и убивать совсем не хотелось — то глупая дань традициям, детским играм в вышибалы. Был бы Панталоне целью, он лежал бы мясом под ногами руинника. Был бы Дотторе целью, его голова была бы отсечена при первом ударе со спины. Но они лишь играли в охотников и жертв, вспоминали какого это — поединок без смертей. Они танцуют вальс на арене, не соприкасаясь руками, но стремясь к тому. Будто два заклятых врага влюблённо встречаются перед родными без возможности показать истинность сердца, но зная, что в чужой груди тёплый ответ. Дотторе дышит через раз и заставляет себя сопротивляться — сбрасывать с себя желанный вес тела. Если бы не этот дурацкий Тарталья, они бы давно дошли до главной части, но, что ж. Доктор давит тупой частью скальпеля на голую шею, облизывается на свежий порез — что-то страшно нездоровое, что умрёт в стенах культа боя. Стоит ему перешагнуть порог лаборатории, как на все заработанные раны ложатся заживляющие мази и руки касаются особенно нежно, изгиб бровей — извинение. — Всё-таки девятый. — Всё-таки девятый, — тот, кто улыбнётся изнеженно даже палачу и благосклонно подставит горло для ножа. Шаги отдаляются, мышцы расслабляются, усталость накатывает волнами, пока Панталоне сцеловывает страсть с чужих губ и затягивает потуже разрезы водолазки. — Будем надеяться он понял? — Или я объясню по-другому, — Дотторе скалится, обнажая белёсые клыки, впивается по-звериному, вызывая негромкий вскрик, отражающийся эхом в тренировочной, стыдя, — ты был великолепен. — Я проиграл. — Ты бы выиграл, если бы действительно хотел меня убить, — Дотторе говорит чистую правду и облизывается, чувствуя, как поджимается живот от переполненности чувств. — Разве что любовью, — смеётся патокой, и тянет на себя. Как же всё-таки приятно целовать его губы.