Another love

От бортика до бортика, плавные изгибы тела, пара сильных рук, чередуемые взмахи кистей. Успеть набрать воздуха, оттолкнуться в перевороте и достигнуть финиша первым. Очки слетели на шею, он дышал загнанным зверем, пока по щекам стекали остатки воды. Лучший, герой, молодец. И всё это только звоном в ушах. Дотторе садится на край и сдёргивает с головы шапочку, откидывает под скамью тренеров, тряся головой по-собачьи, намокшие пряди вмиг облепили щёки. Юноша продолжал стесняться своего лица, не принимать и носить маски в общественных местах. Но бассейн — это совсем другое. Особенно бассейн с Панталоне. Тот подплывает ближе, позволяет стянуть резину и с себя. Змеи шипят, расползаясь ореолом по водной глади. Будущий хирург не может насмотреться. Едва дышит, вот-вот сознание потеряет. А в ушах только гул. Лоне близко, критически близко. Ставит подбородок на острую коленку, его глаза чуть щиплет от обилия хлорки после очистки бассейна. Улыбается чему-то своему из воспоминаний. Все награды спрятаны в надёжном дедушкином шкафу. У него только он, вот у Дотторе полная семья, но его это совершенно не спасает. Мальчишка сбегал больше, чем находился дома. Почти прописался в лаборатории и у близкого, собственно единственного, друга. Панталоне не был против — тихий сосед со старыми учебниками биологии и химии никак ему не мешал. Бормотал себе под нос что-то и импульсивно записывал формулы. На удивление, даже мог прочитать это после, Лоне смеялся спустя несколько месяцев, когда и он сам начал в беспорядочных линиях узнавать буквы, слова. Дотторе имел привычку создавать хаос везде, где бы не находился, но то, как при Панталоне, он начинал покладисто убираться, стоило всех лавр мира. Всё ещё слишком нелюдимый для разговора за ужином — недооценивает дедушку. Проходят жалкие полчаса, как они уже с пеной у рта обсуждают советскую медицину. Лоне смеялся в своём углу в большом мягком кресле, что разваливалось от собственной старости, но держалось на металлических заклёпках родом из рук его друга. Сосед был ещё более тихим к ночи, кажется, боялся потревожить старческий покой — от Панталоне знал, что у дедушки проблемы со сном и частые кошмары. Военные воспоминания возвращались пылью прошлого, душили спёртым воздухом, криками давно забытых душ из братских могил. Страшно было, два неокрепших мальчика жались к друг другу, позабыв об образах. Тепла хотелось, родительского или дружеского — любого. Ведь конфорка не грела, а горячая вода такая дорогая. Привыкли мыться в ледяном душе после заплыва. Будущий финансист засиживался с книгами, считал трёхзначные числа в уме и пихал ногой юного лаборанта, чтобы потушил огонь радости от того, что кислород наконец уравнялся. Он был безмерно счастлив за него, но бег по всей комнате с тетрадкой не помогал свести активы и пассивы. Панталоне был идеальным мальчиком, пока речь не заходила о Дотторе. Он не мог согласиться ни с одним мнением про него. Идти против толпы с косой до копчика было не самым дипломатичным решением. Подростковая ярость бурлила в венах, дрался отвратительно и мазал, зато волосы рвал совершенно замечательно, рычал утробно, продолжая выкрикивать что-то мерзкое в адрес едва ли знакомых. Кто мог подумать, что тихий мальчик с химическими ожогами на щеках умел так бить? Наверное никто, и Лоне по глупости в их числе. Пугается крови и сдерживает друга скорее по привычке, спешно уводя его из грязной подворотни, в которой решили выяснить, что за драная недодевка не соглашается с правильными мыслями. Согласиться пришлось уже им. Дотторе разговаривает жестами. Не умел он через рот, хоть убей. Обрабатывает раны, сидя на новенькой табуретке, что они вдвоём на трудах сколотили. Пальцы все друг другу поотбивали, но так гордились взрослой поделкой, что едва не плясали вокруг. Проспиртованная салфетка мажет по окровавленной щеке. Дедушка одобрительно по плечу хлопал, бойцы — говорил. Герои. Те, что в детских книжках и любовных романах. Они оба читали иногда, посмеиваясь себе под нос, вслух было стыдно, а вот под одеялом с фонариком — это же совсем другое дело. По рукам бинты, на сгибах пластыри. Дотторе выглядит особенно помято, молчаливо вкладывает в ладони печенье, качает головой на предложение пополам. Заслужил, мол, кушай. Чай пили с сахаром, а он всё мялся, вытащить из себя слова пытался. Так и не вышло, осторожно сделанную химию в тетрадку подложил. Выведенную склейками идеально каллиграфичных букв — полночи корпел, пытался в чужой почерк попасть. С натяжкой вышло, но ведь улыбка Панталоне куда дороже. Заобнимал до хруста костей, чуть в вальсе не кружил, а юноша всё отмахивался. Фея, знаете ли, принесла, но никак не он. Ходили слухи, что какой-то альбинос целовал девчонку в школьном туалете. Шуму поднялось немало, Дотторе вызывали на ковёр к директору, однако мальчишка настолько складно лгал, что против высказать было нечего. Химик за него ручался головой. Талантливый, не губите будущее юноше за ничего. А девчонка с чернильной косой в мужской школьной форме губы кусала только, поглядывая из-под вуали ресниц изредка. Сосед по проходу покачивал головой — не сейчас, на следующей перемене. Ведь ни у кого не возникнет вопросов, если два друга зайдут в туалет в одно время. Скрипнет защёлка и к двери моментально прижмётся худощавое тело. Очки на старой цепочке, за которую его в детстве дразнили, упадут на грудь, губы в губы Дотторе. Дышит тяжело, как в припадке лезет под идеально выглаженную рубашку, оглаживает голое тело под ней. Панталоне вздрагивает от прикосновения ледяных рук, жмётся ближе, обнимает за плечи, что казалось росли всё больше. Он и правда вымахал за последние годы, ложась спать вместе, Лоне ютился в размахе окрепших рук, когда как два года назад всё было с точностью до наоборот. — Плаванье идёт тебе на пользу, — пальцы сжимали мышцы плечей, Дотторе специально играл ими, хвастался показательно, но не давал продыху, мучая лепестки губ до припухлости. Переходил на шею, разбалтывая школьный галстук, не мог насытиться. А дома страшно, дома дедушка с абсолютным слухом за картонной стенкой. Вот и обжимались по туалетам и переулкам, боясь засыпать в особенной близости, ведь руки Дотторе лезли под новые слои одежды, а Лоне хоть и вился змеёй, не мог отказать, принимая удовольствие из рубцеватых ладоней. Они росли плечом к плечу и поступали так же. Впервые слёзы были в океане глаз, когда Панталоне поступил, любовник не сдержал чувств, поднимая на руках вверх под звонкий смех. Доктор смог немногим позже, пришли результаты и он осторожно положил их на кухонный стол перед своей действительно родной семьёй. Старичок обнимал его дрожащими руками и гладил склонившуюся в посмертной благодарности голову. Финансист от нервов смог только попросить выйти — пройтись. В знакомой кабинке Дотторе получил свою первую награду. Рот полоскать пришлось на славу, а горло болело и после трёх кружек горячего чая, но под боком был млеющий от счастья старший лаборант и Лоне не мог сказать, что не разделял его чувств, помешивая медленно растворяющийся сахар. Было хорошо. Законные родители Дотторе окончательно отступили от него. Учиться по разные части города тяжело только сначала, люди ко всем привыкают, адаптируются. Панталоне оставлял завтрак и свежий кофе, не спавший медик будил поцелуями и запахом шоколада. Всё от девушек, которым он по секрету афродизиаки продавал. Кому для кого, а деньги нужны были позарез. Работать не получалось, жили едва ли не впроголодь. Дедушка умер накануне второго курса, последнее собрали, чтобы достойно похоронить. Были его старые друзья, товарищи и двое парней. Один в белизне медицинского халата, второй в тёплом драповом пальто и у обоих глаза красные, дождь смывал невыплаканные слёзы. Панталоне ёжился и намертво цеплялся за Дотторе, что с пугливостью нёс всё, что мог в дом. Бесполезные бутылки ликёра, один раз вяленую колбасу подарили за то, что он правильно сломанную руку сложил. По случайности — позже признавался. Он вообще в травму за знакомым заходил, а ситуация патовая оказалась, вот его под локоток и к страдающему. Лоне зарабатывал на аккуратных вложениях и спорте. Везде, где давали хоть немного денег он участвовал, устроился в ночную в ювелирный магазин консультантом. Ему говорили, что девушки любили украшения и элегантных юношей. Так и приняли, собственно, даже читать его резюме не стали. Личиком вышел, значит берём. Что ж, платили прилично, ещё и перепадало от замужних дам. Он не смел жаловаться, покупая набор колб из небьющегося стекла. Дотторе руки целовал. А потом...потом одно из вложений не окончившего институт финансиста выстрелило. Уже мужчина вошёл в чахлую двухкомнатную квартирку в хрущёвке, чуть пошатываясь. Док работал над исследованиями за скрипучим столом и по обычаю приветствовал долгим мычанием, не отрывая глаз от набора латинских символов. Поверх легли бумаги со счетами. — Мы можем купить квартиру, — бледный, как сама смерть, Лоне неверящими глазами смотрел в знакомый отблеск вина. — Ты...ты можешь, — Дотторе дышал ртом, хаотично пролистывая записи. Он уже почти возмутился, но нули на листках дали понять, что всё это не шутка. — Мы, — Панталоне помотал головой, поднимаясь на подкашивающихся ногах с их постели, и упал в стальные объятия, — это твои деньги я вложил первыми. То было правдой, юный учёный видел страсть в любимых глазах. И как он мог отказать? Прошли годы. На счетах банкира лежали миллионы, меж его пальцев серебряные цепочки. Теперь он может скупить всё, что есть в наличии в том захолустном ювелирном магазине. Но ему не нужно. Деньги льются рекой на изобретение мужа. Всё окупается. Патенты на миллиарды, клыкастая улыбка под железом маски. Он был талантлив, безумно и немного даже слишком. Но Панталоне любил его. И теперь показывал это не вызовом, стоя коленями в рваных джинсах на грязном полу туалета, а на нежном матрасе огромной постели, восседая на чужих бёдрах и прикрывая белозубую улыбку — не зря на спорт ходил, сильные бёдра пригодились. Лоне целует мокрую кожу пресса, заходит острым на колкости языком под резинку плавок и поднимает глаза к Дотторе. Не на долго хватает гениального учёного, красавец русалом утягивает под воду, накрывает холодными губами и забирает из лёгких последний кислород. Тот, что всё же уравнялся.