Another love

— Хозяин? — пальцы сегмента постукивали по корешку книги. — М-м? — Дотторе отозвался из-под ноги автоматона, скрепя гаечным ключом. — С каких пор вас интересуют традиции Ли Юэ? — С недавних, положи на место, — предвестник пошарил рукой около себя, нашёл нужный прибор и сбежал от диалога, опуская маску. — Хозяин, — срез не был намерен сдаваться так просто. Он в невинности опёрся о рабочий стол, доверху заполненный стопками бумаг в перемешку с книгами и тетрадями. Балаган принципиально не разбирался месяцами аккурат до квартального отчёта, тогда поднимались на ноги все, и за пару суток они составляли списки документов, которые нужно было делать месяц. Так уже сколько он себя помнит в Заполярном дворце. — Да чего тебе? — Дотторе хрустел шейными позвонками, разминаясь. Гаечный ключ давно отброшен, он стоял в полный рост, вытирая руки о перчатки от избытков машинного масла. — Разве господин Регратор не из Ли Юэ? — Ну, может и из Ли Юэ. Мне-то откуда знать? — защитная одежда закрыта в корзине для грязного белья, Доктор деловито обхаживает лабораторию, симулируя бурную деятельность, хотя по правде все дела на сегодня давно закончены и по глубоким сумеркам за окном следовало уединиться с чашкой чая или чем покрепче. Хорошей книгой например. Той, что нагло перебрасывалась из ладони в ладонь. — Почему если я ваше порождение, то вы держите меня за идиота? — о, этот отвратительный наклон головы и ядовитый сарказм, растекающийся по бледным губам в ухмылке, специально выделяющейся из-под маски. Он гарцует полученными знаниями, опираясь о несчастное собрание не менее несчастных традиций. — С чего вдруг тебя это так озаботило? — Дотторе входит в игру, скрещивая руки на груди, прислоняясь спиной к выбеленной стене. — С того, что вы никогда не заботились о подопытных, — то, что черты лица дрогнули от мерзкого слова в сторону Панталоне говорило о многом. Срез облизнулся. — Переспать с кем-то это не проведение эксперимента. — Просто переспать? — неизменная смешинка в хитрых глазах, ведёт носом по воздуху, почти физически ощущая собственное любопытство. Нет, он начинал понимать, но хозяин никогда ни за кем не ухаживал, брезговал даже обрабатывать жертв, бросая это срезам или другим предвестникам. А теперь он видите ли просто так интересуется государством, никак не связанным с высокими технологиями. — Просто переспать. — Тогда господин Панталоне должно быть в курсе? — вздёрнутая ладонь — первая ошибка. — Оу? — Что тебе нужно? — Дотторе вздыхает, едва заметно опуская подбородок, глаза закрывает, как бы отрекаясь от надоедливого сегмента в своём кабинете. — Мне? Совершенно ничего, — птицей кружит по маленькому свободному пространству захламленной лаборатории. — Простые скромные объяснения. Я, как часть вас, имею право знать. — Слишком много у вас прав, — неслышно шипит Доктор, но моментально меняет выражение лица, когда срез наклоняет голову, прислушиваясь к шёпоту под нос. — Что именно? — Почему? Не смотрите на меня так, у всего есть причина, — когда он теряет в игривости становится легче дышать, Дотторе отмахивается от мыслей и получает свою книгу обратно, в этот раз прячет надёжно, не спеша отвечать. — Он красивый, — легко ведёт плечами, отмечая, что нужно уменьшить мощность криокамер — до сюда уже достают. Мертвецы не стоят такого комфорта. — И это всё? Тогда почему бы вам... — А почему бы нет? — срез притихает в задумчивости от ответа. — Пробовать разные способы получения желаемого — удел учёного, — собеседник кивает на автомате. Это прописные истины, причина их создания. Перечить хозяину здесь не выходит, он пробует с другого угла. — Это не любовь? — в ответ не следует смеха, сегмент поднимает глаза на оригинал. — Ты знаешь, как быстро проходит эрос, — Дотторе не выглядит озабоченным, обременённым этим. Влюблённым тоже не кажется, а срез видел таких — они теряют голову от силы гормонов в крови. «Хозяин никогда не пойдёт на подобную глупость», — убедившись в твёрдости сознания Доктора, можно было бы смело идти, но мелкая заминка оставляет его на месте. — Одиннадцатый предвестник, Чайльд Тарталья, много знает о Ли Юэ. Разные слухи ходят, будто бы он заимел связь с мужчиной. — Ты советуешь мне копаться в чужих личных делах? — Дотторе хмыкает. Нет, он не брезговал, ему попросту не было интересно. — Именно так, — срез невинно жмёт плечами, воспринимая столь обыденно, будто бы каждый день узнаёт с кем какой предвестник спит. — Это может помочь в изучении новой стези. Вы учили нас использовать все доступные способы. — Иди, — Доктор вздыхает, слегка раздражённо машет на несчастное по природе существо. Сегмент на удивление слушает, поскрипывают шестерёнки железной двери — меры безопасности. Выходили они всегда через крайнюю, потому что пока откроешь главную скончаться можно. Дотторе опускается за стол, лениво перебирает бумаги, не сосредотачиваясь ни на чём конкретно, лишь занимая руки работой, чтобы отпустить сознание. Глаза косят к автоматону, которого вообще-то можно было бы и сегодня дособрать, но всё валилось из рук и то, что раньше получалось с первого раза, не выходило вовсе. Док начинал считать себя проклятым, пребывая на грани того, чтобы заглянуть в систему звёзд. Может быть, на лживых небесах действительно затмение. Он скучал по холоду рассудка. Решения принимались с лёгкой руки без оглядки на будущее, а теперь занося скальпель над распоротым брюхом застигали совершенно глупые рассуждения. Мысли о том человеке. Это душило и сводило с ума, Дотторе курил тяжёлый натланский табак, выдыхая дым в распахнутое окно, ёжась от холода, раздумывал не замёрз ли он, выбравшись на вечерний визит к кому-то несомненно очень важному. На лицо смешной по фотографии. Один срез показал, сказал, что, как гусь, и в жизни с ним ещё забавнее. «Хотя бы развлечётся», — мысли неугомонные, за ними не угонишься, не вырвешь из сплетения канальцев. Он был готов разбить голову о кафельный пол, лишь бы это закончилось. Болезнь, зависимость, проклятье! Ему немедленно нужен лекарь. Смотрел на входную дверь и смеялся глухо. С обратной стороны на лакированном дереве аккуратно выведено: «Доктор Иль Дотторе». Доктор... он бы с превеликим удовольствием вылечил одного заносчивого банкира. Да тот не давался, шуршал по своим ненаглядным бумагам неслышно, по-змеиному. Единственная ошибка фатальна. Слишком гордый, чтобы подсказать, дать хоть один намёк. Он забавлялся, наблюдая за учёным, который смотрел на него кровью из-под маски и не знал куда деть руки, чтобы они перестали так дрожать. Он ведь хирург, они никогда... никогда. «Как так только вышло?» — вопрос застывший в прохладном кабинете стоял остро. На рабочем столе поверх документов свежая срезка цветов. Ни записки, ни примечательных деталей. Букет рассыпается веточками по вазе. Панталоне подпирает щёку рукой, любуется, усмехаясь — это его любимый сорт. А служащие такие сонливые, странно, говорят, никогда не просыпали, а тут вдруг. «Вдруг» заявилось и на следующий день с бутылкой элитного алкоголя, перевязанного ленточкой. С ней же и маленькой запиской он отправил младшего из срезов во дворце к Дотторе. «Время провести переговоры», — банкир смаковал выгодную сделку, тяжесть мешочков моры за душой, шарил руками по ящикам стола, выискивая штопор. — Не это потерял? — железка играет бликами в лучах уходящего солнца. Доктор ухмыляется слишком довольно, перебрасывая вещичку из руки в руку. Панталоне ловит одним движением, улыбается удовлетворённо и чуть глаза прикрывает, на кошачий манер заигрывая. — Может быть и это, не подсобите? — пара мозолистых ладоней, на удивление без перчаток, накрывает чужие, куда тоньше, изящнее. Дотторе прислоняется со спины, ставит подбородок на плечо, корректируя наклон и начиная медленно прилагать силу. У него выходит всё так легко и гладко, что он сам удивляется. Пять минут назад по случайности отломал кусок стрелкового аппарата руинника прямо на ходу. На лакированной поверхности волшебным образом материализуется пара бокалов, Регратор с любопытством наблюдает за продолжающимися ухаживаниями — Док разливает, при том мышцы его рук столь напряжены, что кажется одно касание и... Капли остаются засыхать на столе, банкир смотрит на него хитрым котом, объевшимся сметаны, не выпуская плеча из-под пальцев, разминая лёгкими прикосновениями. — Нравится? — взгляд скользит вниз к ремню брюк и возвращается к предположительному нахождению глаз оппонента. Панталоне медленно кивает и в тот же миг отпускает, уделяя всё внимание алкоголю, пока Дотторе деловито не спеша пододвигает второе кресло. Регратор растекается в своём, медленно расстегивая пуговицы пиджака, вешая его на подлокотник лишь для того, чтобы спустя несколько минут ленивой светской беседы почувствовать тяжесть чужой шубы на плечах. «И где в нём только хранилась вся эта галантность?» — хмыкает, не отрываясь от переливов расправленных алмазов в гранёном стекле. Вообще-то, из таких горячую воду не пьют, но Док стоически молчит, а аристократичные руки теряли в своей красоте, обнимая стопку. — Вы знаете... — Панталоне кутается в мех, скрывает то, с каким глубоким удовольствием заполняет лёгкие запахом спирта и медикаментов. Машинное масло? Ему стоит расспросить срезов про новые изобретения. Имеет смысл подать лёгкий намёк. Он бы не отказался от певчей пташки, говорят, что в Фонтейне они имеют совершенную популярность, а ему давно не хватает не человеческого компаньона. — Всегда хотел спросить. Почему вас назвали доктором? — О, — Дотторе мимолётно хмурится воспоминаниям, отпивает жгучей жидкости, даже не морщится, а банкир не может оторвать глаз от движений кадыка. Впрочем, его самообладание и неизменная улыбка возвращаются на лицо, стоит чужому взгляду облюбовать его. Свободная рука от скуки играется с хвостом. Предвестник наблюдает за этим считанные секунды, как в бреду протягивает руку и тянет за конец ленты, распуская. Панталоне, слегка удивлённый и ошарашенный, раскидывает шёлк по узким плечам, придерживая шубу, отпустить нет желания — сквозняк целует в порозовевшие щёки и нос. — Так? — вопрос лёгкий и тяжёлый, как вода, его стихия. Дотторе бросает краткий взгляд на слабосветящийся глаз бога, не торопится отвечать. — Так решил Пьеро в нашу первую встречу, — начинает из далека. Банкир ёрзает в тёмном бархате кресла, прячет острые скулы в тени белёсого меха, готовится слушать, делая вид, что лишь соблюдает этикет, не отводя глаз от собеседника. Рассматривает допустимые части, особенно задерживаясь на розоватом кончике языка, что прошёлся по губам, смачивая их. — В большей степени потому что я изучал людей и их строение. — Машинные создания не интересовали? — Панталоне любопытствует и видно, как это приятно Дотторе, который аж плечи пошире расправляет, будто в самом деле гордится таким интересом. Подлинным, искренним, не из необходимости поддержать беседу. — Не так сильно, — он слегка качает головой, прикрывая глаза под маской, придаваясь размытым воспоминаниям. — Люди всегда были моим основном приоритетом. — Создание Архонта? — Любого божественного создания. Адепт — тот же Архонт, ёкаи Инадзумы — те же Архонты. — В самом деле? — взбрасываются брови, Панталоне оживает, отставляя бокал, теряя интерес к безусловно хорошему алкоголю. Его легким движением затмевает собеседник. — Может быть слегка слабее, но чаще всего это следует из их собственного решения. Я тоже человек, просто я не остался в человеческих рамках, — Регратор кивает. Это он понимает предельно, среди предвестников была некая традиция ненормальности в плане достижений. — Значит ли это, что любой человек может? — Мне хотелось бы это доказать, но пока не представляется возможным. Есть бездарности, из которых ничего не слепишь при самом большом желании. Если действовать легально, разумеется. — А если отбросить? — Хм, — Дотторе обводит взглядом кабинет, медленно смакует капельки воды на лепестках подаренных цветов, уводит глаза в сторону быстрее, чем Панталоне мог бы отследить направление. — Монстра можно создать из любого. Сохранение сознания не гарантирую. — Любопытно, — удовлетворённый разговором, Панталоне возвращается к бокалу, наконец отворачиваясь, щадя вниманием предвестника. — Есть ещё что-то, что вы хотели бы узнать, господин банкир? — усмешка от обращения предсказуема, требуется несколько драгоценных секунд, чтобы унять дрожь тела от манерности. С каких пор ему нравится такое? Регратор сглатывает. — На самом деле много вещей, — чтобы занять руки он снимает очки на тонкой цепочке, усердно протирает, оставляя длинную паузу в речи. — Ваши срезы... — Что они вам наговорили? — раздражение проскальзывает сквозь металл маски, губы чуть дёргаются, на секунду обнажая клык. — Ничего такого, — спешит оправдать почти невиновных, — само их создание. Как вам пришло это в голову? — Хотите второго себя? — ухмылку Дотторе можно пощупать в воздухе. Она искрится довольством и возможностью снять образцы с объекта, что мучает его какой месяц. — О, нет! — Панталоне взбрасывает руками и отрицательно мотает головой, — я с собой иногда не могу договориться, что уж там. — Меня это не остановило, — хмыкнул Доктор, отводя взгляд на свой одинокой бокал с недопитой горячей водой, что уныло покачивалась в ожидании воли хозяина. — Есть желание вульгарно пошутить, — банкир накручивает прядь на палец, та змеей вьётся, шипит, показывая раздвоенный язычок наглецу, что смеет так заглядываться на чужие ключицы, рельефно выступающие из-под водолазки, тонкую шею, глаза смеющиеся. — Я с ними не спал, — почти разочаровано вздыхают напротив, — я себя люблю, конечно, но в не настолько прямом смысле. — Есть за что, — невинно отвечает Панталоне и моментально строит безучастный вид под жгучим взглядом. — Лесть? — голосовые связки работают быстрее, чем голова. — Что вы, — о, этот притворный тон. Дотторе сам не замечает, как хмурится. — Я ни разу не солгал вам сегодня. — В самом деле? — плечи идут назад, он входит в затеянную игру. — Конечно! Как бы я мог? — Панталоне продолжает представление, в котором он игривый заводила, излишне любознательный ребёнок, подбирающий ключи к запретному. — Так же, как вы всегда это и делаете, — Доктор хмыкает, дёргаются уголки губ в зарождающейся усмешке. Он ведь в первую очередь торговец, а продать — его работа. Они слишком в этом схожи, чтобы удивляться. Любые методы годны, если результат благоприятствующий. — Вам нравится? — ухмылка горделивая. Знает, что хорош и по праву гарцует природной красотой, греческим профилем. — Есть немного, — Дотторе нелегко признавать чьи-то достоинства, но оспаривать факты не имеет смысла. Ладонь накрывает чужой подлокотник, уменьшает расстояние меж телами, становится жарче. Панталоне не выглядит сильно сопротивляющимся, скорее наоборот, особенно податливым после выпитого. Очерчивает границы, послабляя давление, но голову на крепкое плечо укладывает охотно, устраивается поудобнее и вполголоса просит рассказать лекцию. Доктор выбирает темой биохимию любви.