Another love

На его коленях валялся пьяный мальчишка, тянул ухмылку сытого кота и лез целовать обветренные губы. А ведь, когда Дотторе только вошёл юноша показался ему особенной сукой. В своих обтягивающих шортах, противной сетке по голым ногам, водолазке без рукавов. Его красота стоила пару апартаментов в центре, юное дарование поигрывало блестящими браслетами и стреляло глазами, тихонько кончиком языка по губам скользя, провоцируя. Подлец знал себе цену, вилял лисьим хвостом, позволяя зажимать себя у стенки, ускользая от серьёзных действий. Не говорил ни да, ни нет, вокруг тонких пальцев обводил, обыгрывая в карты, посылая воздушный поцелуй, демонстрируя коготки в чёрном. А Дотторе страшно хотелось пустить руки под латексную ткань, сжать да покрепче. Громкая музыка била по ушам, мальчишка под шафе ведёт бёдрами, вскользь касается накаченных плечей. Он откинет волосы за спину изящным движением в танце, выгнется в дугу и прогонит холодные пальцы с оголённой талии. За секс с такими чемоданами заносить надо. — Ты здесь хост? — приходится наклоняться к самому уху, чтобы собеседник расслышал хотя бы половину. — Обижаете, — голос ему подстать, едва ли не мурлычет, жмурясь сладострастно, накручивая прядь — строит невинность. — Сколько тебе, малец? — А сколько дадите? — игривость разрастается с каждым движением диджея, ритм бьёт по перепонкам, мигающий свет добавляет азарта, перед глазами череда фотографий, лишь бы запечатлят его изысканную порочность на сетчатке. — Раза три, — смех переливистый, оседает на стенках черепа, пробирается под мясо раскалённой плоти. — Сколько? — Дотторе наседает, теряя улыбку с губ, собеседник меняется всего на секунду, этого хватает, чтобы заглянуть в его чистейшие глаза. Док кивает — он не ошибся. — Ну, не зна-аю, — тянет гласные, как хочет, ведёт по кожаным ремням, уходящим под рубашку, оттягивает и отпускает, ресницы дрогнули, зрачки расширились, пуская рябь по водной глади радужки. — Ты ведь не простая блядь, — Дотторе оглаживает плавный изгиб позвоночника, останавливается на талии, прижимая к себе вплотную, слыша наигранный вскрик удивления. — С чего бы вдруг? Разве я плохо играю? — его удручённая гримаса стоит целого состояния. — Отвратительно, — ухмылка цветёт срезом свежих роз, рассыпается шипами, пьянит бордовым. О, парню, повисшему на его руках, пошёл бы такой, роскошный, чтобы лучше сочетался с бледной кожей на бархатных коврах гостинной, пока он радушно встречает одного единственного гостя. — Оу, — губы поджимаются, он поднимает глазки к старшему, строит беспомощного, выпрашивая пару коктейлей прямо на грудь, чтобы освежить вспотевшую кожу. — Кто? — Дотторе следит за каплями, исчезающими за тканью топа, ещё пару струек, и он прикончит водопад языком. — Кто «кто»? — Панталоне улыбается клубничным мохито, истинно женским, а ему так нравился вкус, или же он лишь притворялся, готовый принять из обожжённых ладоней всё что угодно. — Два миллиона, — и бровью не двинул, юноша лакает свою шипучку, мерно движется кадык, видно, что специально. Вся жизнь его «специально». Играется, жадный до денег, выпрашивает молчаливо, одни глаза смеются над доком, выдают его всего с потрохами, потому мгновенно веки прячут сокровенное, обнажая интимную дрожь ресниц в блаженстве — чует большой куш, не может сдержать себя в нетерпении нового знакомства. — Я не понимаю о чём вы, господин незнакомец. — Пятнадцать, — Дотторе мысленно вычитает цифры из бюджета. — Не могли бы вы объясняться чётче? — Пятьдесят, — выдох лёгкий, будто он не отдаёт за человека полугодовой оборот. Никогда жертвы не стоили столько. Жертвы? Панталоне бы рассмеялся. — Хм, кажется, я начинаю вспоминать, — он прикладывает пальцы к губам, раскачивается на высокой платформе туфель, будто в самом деле раздумывает. — Я бы мог отвести вас. Его невинность поражает, за улыбку открываются двери с тройной защитой, охранник лишь касается узкого плеча, но рука сброшена — мужчина не может дать столько, сколько нужно. Дотторе провожает его затаённым любопытством. Это вообще-то было типичным сценарием, но ножа в заднем кармане шорт он не учёл, что ж. Панталоне совершенно потрясающий с раскрытыми в азарте глазами, с улыбкой дерзкой, истинно острой. Он играет своё представление, играет роль богача, засыпая на золотых слитках, украшая юность драгоценностями с высшим каратом. Стоит всех их в трёхкратном и ещё малость сверху. И юноша отлично справляется, лишь на аплодисментах взгляд поплыл слегка. Косил, дрожа от обострённых чувств, от ласковых объятий на голой коже. Всё было кристально просто, нужно лишь сделать то, что он привык — опуститься на колени. Выстрел режет воздух, глушит хлопки. «Второго хочу сам», — и Панталоне добавил мимолётно ненавистное «пожалуйста». Его первая просьба к Дотторе, как он может ослушаться? — Всегда радостно смотреть, как милые создания режут кого-то, — ему отвечают не сразу, филигранно стирают кровь с лезвия, в заточенном оружии отражается пара черствых глаз. — Вы поэтому ставите эксперименты над детьми? — как же много он знал, столь чудовищно, что порой изрывало изнутри собственным знанием. Лишь бы не сорвалось с языка лишнее, личное. — О, нет, это была бы скучнейшая причина! Хочешь услышать весь перечень? — док веселеет, взмахивая руками, ничем не прикрытыми. Фигура учёного вальяжно расхаживает меж холодеющими телами. Он в своей стихии, он счастлив окунуть в неё Панталоне. — Избавьте меня от этого, — голос теряет бархатных нот, морозом несёт из распахнутого окна. К утру взыграется настоящая буря. — Ох, не порть это милое личико, я ведь могу его подправить, — бесит, тварь, и его высокие интонации. — Дотторе. — Панталоне, — улыбка довольная собственной шалостью, док подправляет голову одному из убитых мужчин и протягивает руку. — Машина ждёт. Он вёз его лесами и кругами, испытывал на прочность, забывая бояться слететь в отбойники, ведь кровь глаз не отлипала от зеркала заднего вида. Юноша был там, строил сонный вид, ловил на переглядках и в усталости показывал язык. Ему было шестнадцать, когда док предложил первую сделку. Зрачки сужались от вида размашистой подписи на документах. «Сумма удовлетворительная», — официоз, от которого кривило лицо, но Дотторе не мог стереть довольства и подрагивания железных хирургических рук. Сколько крови утекло, машина ждала внизу. Всё та же. Салон кожаный, элитный, пасёт тяжёлыми мужскими духами и чем-то спиртным, наглость его не знает границ, руки давно залезли под сетчатые гольфы. Те же. — Змею, — гладит пока ещё чистую кожу и не может не облизываться. Лоне не станет отвечать, у него всё так просто и ужасно сложно, на словах «смотря сколько предложишь», а на деле игры длились годами сотрудничества с доком. Не собирался говорить категорически ничего, с ухмылкой носил его работы на тонкой талии, игрался с сенсорным экраном милейшей бабочки, прячущейся в волосах, застывающей заколкой. «Это выгодно», — и плечами пожмёт непременно, а руками под пиджак полезет, развяжет галстук медлительно, повисая на шее. «Шансов нет», — рассмеётся Дотторе. Дотторе в хлам пьяный, потерявший заносчивость в подворотне у бара. Он заедет в бордель и выберет себе очередного мальчишку, похожего и улыбчивого. Заплатит за случайную смерть и больше не станет возвращаться на улицу красных фонарей. Они раскачивались на ветру, тлели в пожарах. Панталоне убить рука не поднималась. Блядь эта на смертном одре ему ни слова не откроет. Выводит по воздуху каллиграфичные линии и не даёт разгадать невидимый шифр. Смеётся переливами колокольчика, под дулом пистолета продолжит ядом ухмылок травить. Страшно? Нет, ему не было страшно. Никогда. Никогда кроме случайно брошенного «люблю». Док смотрел куда-то сквозь, не воспринимая ничего: — Что? А Панталоне на него не отрываясь: — Ничего. И это было самым искренним, что произносил лживый изгиб губ. Он не врал ему, нет, не зачем сейчас. Всё потом, а пока пора одним движением сорвать чеку с бомбы и бросить за спину. Будет, как в фильмах красиво и отвратительно слезливо на концовке. Мальчишка, вусмерть пьяный, целовал, собираясь с рассветом на собственную казнь. Глаза его мокрые, неприкрытые привычной пеленой, вчера исполнилось восемнадцать, не отмечал, забылся в билютенях документации. Дотторе поздравил с опозданием, с умирающим миром на кончике языка. Сколькие полегли под ремнями хирургического стола? Сколькие наблюдали застывшие океаны Панталоне перед кончиной? Оба они — убийцы. Убийцы, что дрожали от страха пред непокорной любовью.