Another love

— Я дома! Панталоне стоял, опираясь плечом о дверной косяк, и с минуты на минуты прожёг бы в Дотторе дыру, а потом и его всего, отставляя на полу прихожей кратер. — Вот даже не знаю, что тебе сказать, — банкир цокнул и был на грани закатанных глаз, но принял насквозь промокший целлофановый пакет из окоченевших рук. — Дотторе, милый, как с тобой жить? Ты же хирург, мать твою! Поберёг бы руки хоть раз в жизни! — Не оскорбляй мою мать, — улыбка до самых ушей, гаденькая такая, ядовитая. Он снимает пальто, старательно вытряхивает снег из капюшона. — Её уже вселенная обидела, подарив вот такое, — Панталоне махами сложенной ладони меряет фигуру любимого, продолжая говорить со смешанным негодованием. Злиться на кучерявое создание всё равно не мог, так, для приличия бурчал. Чтобы совсем не забывался, где грани, где голос банкира приобретал металлические нотки крови. Дотторе пусть выкобенивался, норовя каждый новой выходкой переплюнуть себя предыдущего, но границы не переходил, наученный один раз. О, это было совершенно чудесно: финансист впервые в их отношениях закатил скандал по поводу алкоголя в жизни доктора, а именно то, что тот напился до трясучки в руках и как ни в чём не бывало отправился на работу. Он поставил перед фактом — с убийцей спать не собирается. Белокурый мужчина не воспринял всерьёз, решив, что накричавшись любовник быстро отойдёт, как бывало почти всегда, но что-то щёлкнуло в голове Лоне, он больше не смотрел так окрылённо, не соглашался на секс без обязательств, стал тем, кого нужно было заслужить. Дотторе подписался на страшную игру. Не было ничего милее его виноватой мордашки, опущенной в пол, а в руках букет — свежая резка, всё, как любит банкир, в лучшем виде. Даже после щедрого подарка нос воротил первое время, не так быстро в губы целовать разрешил. И случай пошёл на пользу, доктор не собирался признавать, что ради него, но пить бросил. Даже курил всё реже, когда совсем тяжко бывало возвращался к побеждённой зависимости. У него нарисовалась новая, вполне живая и до одури притягательная. Её хотелось зацеловать до смерти, выпить с уст дыхание. Довести оргазмами, чтобы и думать не смел о других. Да он и не думал, когда уж. Дотторе занимал все время и нервы. Он ему нравился, чёрт бы драл паршивого докторишку. Нравился и всё, хоть вешайся. Панталоне на балки не засматривался и взгляды от крепкой груди в портупее старался в пол уводить. Не всегда получалось, правда, куда приятнее было под ремешки язык пускать. Банкир головой качнул: нет, про облегающую чернильную кожу на теле при мокром любимом лучше не думать. Лучше вообще не смотреть — доктор по звукам медленно отлеплял от себя рабочую рубашку. — Давай в душ быстрее, — он раскладывал продукты в холодильнике и искренне недоумевал на кой чёрт им два килограмма муки. — Что прям так? — игривый тон рушил все планы, заставлял обернуться и смерить взглядом. Панталоне медленно провёл языком по пересохшим губам, обходя глазами грудные мышцы, пресс и округлые бёдра. — Прям так, — это стоило всех закалённых работой нервов, — я искренне не понимаю зачем хирургу качалка. Пациентов, отказавшихся от наркоза, руками держишь? — Как зачем? Чтобы ты на меня так смотрел и облизывался, —Дотторе ухмыльнулся шире, хотя казалось бы куда ещё. Но пределы не предельны, как он сам говорил. — Я на тебя и худого щегла буду так смотреть, — расслабленно с яркими нотками всепоглощающей любви, — может есть поменьше станешь, а то это же невозможно просто! Я и так тебе кастрюлями готовлю! — Половина у рабов в подвале, ты же знаешь, милый. — Я тебе дам, — Панталоне угрожающе помахал половником и повесил обратно на кухонный гарнитур, скрывая улыбку за поворотом головы. — Дашь-дашь, — Дотторе облизнулся, подходя со спины и придерживая руками за талию, спуская чуть вниз — на резинку домашних штанов. — Ай, пусти, холодные же! — в этот раз огрел пачкой огурцов, зато сработало на отлично. Доктор пофыркал обиженно, чихнул на сквозняк с балкона и всё же ретировался в ванную комнату. Шум воды успокоил сознание, разыгравшиеся мысли свелись к скудным подсчётам трат за сегодня. Панталоне прожигал взглядом две пачки муки, обходил стол со всех сторон, но так и не придумал, что с ними сотворить такого. Кроме пожалуй... Банкир неспешно ножом открывал замок на двери. Это было привычное занятие, он входил, когда хотел, Дотторе продолжал закрываться из чистого принципа, хотя сам к любовнику вламывался и в квартиру, когда ещё раздельно жили и в прочие места, за что был строго наказан, но дверь в исключительных случаях оставалась по случайности открытой, мерцая зелёным сигналом. — Твой чай, дорогой, — шторка была нагло отодвинута, хирург, ни чуть не удивлённый, уменьшал напор воды и протягивал согретые ладони к чашке. — Мог бы извиниться за вторжение для приличия, — он жмурится по-кошачьи, делая большие глотки, обжигая горло кипятком. — Ты хоть раз извинялся, напомни? — Ой, всё! — Дотторе отдаёт кружку, смывает остатки шампуня, пока Панталоне выходит за свежим полотенцем, которое непременно будет пахнуть очередным цветным сбором, хвоей или другой дрянью, которую он выбирал по несколько часов, и не дай бог доктор не заметит перемен и не сделает комплимент «отличному выбору». — Вылезай, чучело, — родитель, что на деле был на пару лет младше, уже стоял у ванны, готовый щипать за мокрые бока и тянуть за уши, якобы помогая просочившейся воде выйти. — Я ещё и чучело? — Самое настоящее, — Панталоне улыбается по-доброму, трёт кожу головы полотенцем, старательно выжимая каждую прядку, перехватывает поудобнее, чтобы нанести пару смесей для кудрявых, про которые Дотторе знать не знал всю сознательную жизнь и разбираться не собирался. Банкир отлично справлялся с ролью няньки, подбирая шампуни им обоим. Так наслаждался запахом, что носом из корней волос не вылезал, док был совершенно не против. — Сильно продрог? — его голос становился тише, нежнее. Панталоне был ранимым, прижимаясь к размаху плеч и тычась носом в основание шеи, вдыхая приятный аромат родного тела. За его спиной быстро смыкались руки, поглаживали успокаивающе. — Не серьёзнее обычного, — Дотторе выучил моменты, когда все едкие шутки съедались глоткой и оставалась лишь оголённая душа, нашедшая приют в человечьем сосуде. — Не бузи, испечём шарлотку, сделаем глинтвейн какой-нибудь. Как твоя мать готовила, помнишь? — Мама, — вздохнул неслышно финансист. У хирурга были отвратительные отношения с семьей, родовыми врачами между прочим, от того и плохие, хоть он и пошёл куда следовало, но не тем путём. Грязным, порочащим клятву Гиппократу. От него отказались, как только всплыло. Полиции не выдали, но связи оборвали на корню, Дотторе не жалел. Совсем. Скорее, вздохнул с облегчением, сбросив с себя лишнюю ношу. Родители Панталоне принимали его озлобленным на мир мальчишкой, подрастающим гением с безумными идеями и выросшего состоявшегося мужчину, что по доверчивости показал тонкую работу из чистого серебра, спросил осторожно понравится ли их сыну. Вердикт был однозначный. Выбор одобрили, благословили по всем законам — банкир настоял, что хочет традиционно. Док посмеивался тихонько, ведь они были самой нетрадиционной парой с такой церемонией. Но смокинг он надел, исключительно ради любимого, а не потому что отец семейства пригрозил. Бояться всерьёз добродушного дядьку с седой бородкой не получалось, но Дотторе добродетельно делал вид и скрывал улыбку счастливую под ладонями. — Мы с тобой эту шарлотку до полуночи будем лепить, — Панталоне зевает откровенно, пригревшись на плече, выводит кончиками пальцев невидимые узоры на груди, глаза прикрывает в сонливой задумчивости. — В этом и смысл, — хирург неспешно перебирает выпавшие из неряшливого пучка прядки. Подобную небрежность заносчивый банкир мог позволить себе только дома, только с Дотторе. — Это тебе завтра никуда не надо, а мне с бумажками, ох, — он вновь зевает, трётся носом о кожу, смеживая веки. — Бумажки могут и подождать, согласись, — хирург такой соблазнительный, а в воздухе уже витает запах сладковатого глинтвейна, что Лоне долго не думает, усмехается про себя — опять он ведётся. Но время жалеть наступит только завтра. А завтра это так далеко. Дотторе рисует улыбку мукой, ест сырое тесто и очищенные яблоки, за что получает по наглым рукам, смеётся звонче обычного и сбегает, потому что Панталоне со скалкой — оружие массового поражения. Смех один на двоих, стоит уголку губ дёрнуться, второй подхватывает. Шутки летят незаметно за мерным тиканьем часов и сто грамм масла падают на противень «по ощущениям», а печка жарит отменно, как дети они сидят на полу, вплетая пальцы в ворс ковра, и зачарованно смотрят на поднимающуюся шарлотку. Панталоне лакает глинтвейн с чужих губ, причмокивая, а на столе книжка старая, потрёпанная, с рецептами, записанными каллиграфичным почерком любящей матери. По наследству досталась. «Как и её красота тебе», — Дотторе говорил и не мог насмотреться, жмурясь от переполняющих чувств. — Я тебя люблю, — слова такие лёгкие, звенит духовка. Пирог сваливался к правому боку, неказистый такой, док всё нахваливал, облизывая пальцы, и лез целоваться, смущаясь самого себя, признавался на всех языках, что знал. — Et je vous.