Another love

Пиджак валялся на диванчике в прихожей, Дотторе медленно оттягивал пальцами галстук, смазано целовал в уголки губ. Панталоне прикрывал глаза, подрагивали ресницы. Ночь была тихой, прерываемая лишь свистом чайника. Кипяток разлился по фарфору, пару ложек сахара для банкира и ни одной для дока. Финансист смаковал горький шоколад на кончике языка и искренне недоумевал, почему в вечер пятницы он не валяется в хлам пьяный на барной стойке. — Брак пагубно влияет на мой досуг, — глаза его цвета сангины наполняются усмешкой. Так далёк и причастен к искусству, Панталоне любил целовать шероховатые подушечки пальцев и думать сколько жизней хранилось в этих ладонях, сколько могущества. Игра в богов, а он всего лишь глава финансового отдела, ничего интересного, только бутылки ликёра под дубовым столом, золотые слитки в последнем ящике стола с двойным дном. Он любил украшения, они ему ужасно шли на череду с обтягивающим шёлком, что ласкал изгибы фигуры, серебро блестело в лунном свете, и хотелось говорить нескладно, пуская на кончик языка манерность веков назад. Комплименты ему пространные, не хватит языков, чтобы описать, вырванных страниц старых книг классиков. Дотторе мастерил из них элегантную речь, коей был лишен перед ликом банкира. Мялся, запинался, изламывая руки за спиной. Становился до милости смешон, несмотря на все награды за плечами. Великим он был за дверьми этой уютной квартирки на этаже с двузначной цифрой. А здесь... здесь можно было не стесняясь ластиться к рукам, делиться самым забавным, лишь бы вызвать долгожданную искренность на устах. Панталоне любил печенье с шоколадом и Дотторе. Вот такого домашнего, с дыркой в носках, над которой он прелестно удивлялся, хотя по глазам видно, что всё он знал, просто малость брезговал общественными нормами. Получал игривый подзатыльник и любовные нравоучения, произносимые лишь для того, чтобы банкир имел удовольствие зарыться носом в копну волос. Расправлял вихры тонкими пальцами, играли блики от колец в желтоватом смягчённом свете лампы. Его мужчина пах совершенно потрясающе. Сам он говорил что-то про различный генотип и феромоны. Панталоне от души пропускал всё мимо ушей, зацеловывая чувствительную шею, оставлял засосы и укусы, поутру скрываемые горловиной водолазки. В ней он смотрелся профессором, заведующим кафедрой. Статный, в размахе плеч укрывался долговязый банкир, подставляя лоб и кончик носа для череды изнеженных поцелуев, кратким касание сбрасывались очки на грудь, губы касались век. Змеёй оплетал руки, Дотторе вжимал в обивку кресла. Смотрел в глаза поплывшие, улыбка привычно дерзкая стиралась новыми звуками. Соблазнительное чудовище, вертел мужчинами, как ему вздумается, выбирал кропотливо из бесконечности запасных вариантов. Всё было складно, расчетливо, пока в игривых пальцах не завертелся юлой гениальный учёный. Он очень полезен — бесспорно. Терять связь никак нельзя, только укреплять, только укреплять. Этим занялся сам начальник, обнимая ножку бокала, покачивая винную кровь в клетке стекла. Клялся, что не знал, каким чудным образом очнулся утром в чужой постели. Так незаметно в ванной две щётки, шампунь с жасмином и футболка растянутая вместе с кружевным нижним бельём в отдельном ящике. Серебряные цепочки гибли в недрах постели, не собирал колец, оставляя караты драгоценных камней россыпями, как аванс. Вновь делал себя выше, разводя бёдра. Дотторе посмеивался хриплым баритоном, ласково и надменно. Сломал, сломил, влюбил с нечеловечьей силой, до глубоких царапин в спине, до трепыхания дохлых бабочек в животе. Их не существовало, взыгрывали на струнных цепочки реакций. Панталоне проклинал от сердца, чьё наличие так страстно обещал проверить доктор. Когда страх дышал в затылок почувствовал сам. Стальные руки хирурга подрагивали, он прижимал к себе перевязанное тело, истерично исцеловывал лицо, сбиваясь с речи, умоляя не оставлять его здесь совсем одного. Мир был огромен, Дотторе как никогда ощущал собственную ничтожность, касаясь губами сплетения трубок. Медленно раскрывались веки, пока не успел испугаться выпалил краткое, драгоценное. Банкир после смеялся долго, пихая локтем в бок, обещался до гроба припоминать: «Мне нужно было всего лишь почти умереть, чтобы ты мне признался?» Восполняя потери, слова проклятые слетали с языка день ото дня. Дотторе задерживал взгляд на своём лучшем эксперименте, подопытном, что обвёл его вокруг пальца, завладел, женил на себе. И, что ж, это было не так плохо. Док ругался на подгоревшие тосты, всплёскивал руками и бросал это дело, позволяя ожившему таланту, заключённому в сосуде плоти, делать всё за него. Выходило так хорошо, что зубы скрипели, взгляды глаз рассерженных встречаются со смешливыми, наглость плясала языками пламени, ударяла в бубен, кружась в смерче любви. Той, что должна была закончиться пару лет назад. Всё никак не уходила, они справляли шестое рождество, Панталоне жаловался, что не знает, что дарить. Годы до того там всё было по работе, изредка колючие свитера, пробовал даже часы. Прелесть сверкала в закатных лучах, но на жилистых запястьях не прижилась. С перчатками, сказал, не удобно. На следующий же праздник в цветастой бумаге лежали они — кожаные, по чётким меркам. Как вор, пыхтел по ночам, вымеряя всё до миллиметра. Доволен был, получая вульгарность в ответ, надёжно упрятанную в коробку с пышным бантом. — Ведьма ты, — док смеялся, кратко чмокая в висок, заправляя вьющиеся пряди за уши, по обыкновению пятничного празднества одно из них будет украшено каффом. Серебряная элегантность делала любимого похожим на эльфа, хитрое божество других миров, чёрта, играющего в прятки до смертного изнеможения. Дотторе поддавался на детские игры, вскрывая упаковку конфет. Шоколада много не бывает, банкир скоро отведёт комнату под фонтан с переработанным какао. О, непременно, счета не выдерживали объёма сумм. А он продолжал работать, убивая подобных ему. Ухмылка звонче битого стекла, яркая, что раскалённое солнце. Подставит ему щёки, лучи обласкают дитя своего близнеца. Не идёт бледной коже с выступающей сеткой капилляров загар. Был слишком прекрасен и так, распуская шёлк волос, увиливал нитью с кончиков пальцев. — А сам, — щелчок по носу. Смех один на двоих. Любить его ужасно и неудобно до крайности, до смеха манили сладостные трудности, большой куш был поставлен на карту. Панталоне проспорил сам себе, главное ведь не влюбляться. Оступился с первого свидания, позволяя чужим шероховатым ладоням излишки вольности. А теперь они ласкали впалый живот, глубокий голос продолжал супружескую перебранку. Всё заканчивалось неизменно: — Но я тебе нравлюсь. — Даже слишком, — смешок у банкира едкий, съедаемый смазанным поцелуем губы в губы.