Another love

Пыль, вокзальная вонь, стук колёс и нескончаемый рейд поездов. Он позорно сбегал в обнимку с походным рюкзаком. Там было всё на первый месяц и немного сверху. Пара бутербродов, термос с крепким чаем, чтобы потом можно было кипятком разбавить. Панталоне прижимается носом к молнии, глядит исподлобья на заводские номера вагонов. В пять утра здесь почти никого, лишь одинокий дедушка с кроссвордами, подсевший к нему. Парнишка не охоч до разговор, но десятки минут пролетают, и он откладывает пожитки, пододвигаясь ближе, загоревшие на летнем солнцепёке руки указывают на нужные слова, диктует по буквам. Старичок счастлив, что с ним разговаривают, в пустой электричке они продолжают перебирать слова. Первые лучи глаза слепят, Панталоне подставляет им щёки, греется, пока может себе это позволить, почти не зажимается уже, подавая билет контролёру. Мерный стук колёс, остановки с громкими объявлениями станций, людской гомон наполняет вагон жизнью. Тяжело глаза оторвать от знакомых лесов, он прожил здесь столько лет и одним днём всё так круто перевернулось. Впереди ничего, сладковатая пустота и животный страх. Хлеб с сыром и колбасой, домашней, ещё не до конца остыла, ложится на язык, терпкая заварка успокаивает расшалившиеся нервы. Нет плеча для слёз, природа отзывается шелестом листьев, щебетом птиц, смотрит глазами бездомных кошек у вокзальных перил, прикормленных местными забегаловками, голос у неё родной, шепчет приевшееся «будь сильным». Натура у него другая — изнеженная перинами, тюлем у деревенских окон, ветвями вишни, клонившейся к самой раме так, что можно было, свесив ноги с подоконника, завтракать ягодами. Разве такой выживет в городе? Панталоне впервые смотрел на него из замызганной форточки электрички, раскрывались глаза от первичного шока. Нет, высокие здания он видел, но не настолько. Скромный деревенщина неловко добирался общественным транспортом, привыкая к искривлённым извечным недовольством лицам. Удивительная душа от рождения находила счастье и здесь. Руки с просвечивающей сеткой капилляров проходились по гладкой шёрстке собаки. Рот раскрытый, язык на бок пасти свесила, животное охлаждает организм. Ему так рассказывал недавний знакомый. Разговор с мужчиной тягуче сладковатый, вешает улыбку на губы до конца дня. Водитель по привычке ласково назовёт сыном за долговязость, тонкие запястья, плечи узкие. Перевалив за восемнадцать возрастом, тело не спешило оформляться и в мешковатой одежде Панталоне действительно походил на типичного подростка, коим, правда, давно не являлся. Строгие пальто заменили дутые куртки, на смену худи пришли выглаженные рубашки с пиджаками, полные брючные костюмы. В гардероб постепенно добавлялись новые детали, всё больше мелких, блестящих и драгоценных. Сначала водолазка, что показалась ужасно однообразной и поверх легла брошь, затем вторая и третья. Они вросли в ткань нитями, швеи плясали от полученных сумм. Мальчишка из детского общежития, подрабатывающий где только платили, остался в прошлом. Забылся выцветшими фотографиями в альбомах. Панталоне был слишком занят обретённой должностью, чтобы найти время их перелистывать. Тонкие пальцы увешивали кольца с каратами. Как дорого досталось это его сердцу, как пришлось давить сущность, мягкость внутренностей. Банкир уже и не вспоминал, тяжело выносил память об ушедших событиях. Какой ценой. Стоило ли? Горячий кофе обжигал ладони. Снежинки затмевали взор, беспощадно облепливали очки, что запотели быстрее, оставив хозяина в раздражающей слепоте. Он вздыхал тихонько, сбрасывал их на грудь, прятал во внутренний карман пальто и шагал по мостовой только вперёд. С аккуратным чемоданчиком мужчине предстояло прелюбопытное путешествие. Столь жестокое для души, что она пряталась в семечко, забывая показать выросшее дерево, обретенный стержень. Панталоне был бамбуком, что гнулся по ветру, но не ломался под страшнейшими ураганами. Он забылся, затерялся во времени, в бесконечных бумагах — договорах, деньгах. Это всё так важно — видят божества улыбку яркую, насмешливую над самим собой. Счастье было не в драгоценных шелках по белоснежной коже, оно осталось в вечном ожидании в поездах, на дальних станциях, где цветёт сирень, стуча ароматными гроздями в окна, проносилось ветром по пшеничным полям, щекотало колосья примятые — следы давние. Радость застыла в улыбках незнакомцев, в их помощи «за просто так», потому что все они были людьми — существами благочестивыми, не забывшими высокие выражения о доброте человеческой. Чувства были везде, ускользали временем сквозь пальцы, что сито. Панталоне жил по строгому размеренному графику, выверял выгоду из каждого шага, каждой секунды. Он добился чего хотел, выбился из оборванца в люди, в высокое общество. И какого же было разочарование, ведь там не было необходимого. Банкир смотрел сухими глазами на череду цифр — его личные счета. Треть шла на благотворительность, эти смехотворные поступки — единственное, чем он помог помочь, таким как сам. Всю остальную жизнь пожирала работа, на ней был дважды женат, всё собирался в третий поход. Планы оборвала красная нить необычайного знакомого. Всегда он мелькал то тут, то там, не проявляя себя во всей красе, не расправляя павлиньи перья. Как вдруг общее дело, вынужденное сотрудничество, знакомство близкое, излишне приторное. На удивление плодотворное, за вином слова лились реками безрассудства. Он рассказывал что-то бесконечное, жестикулировал, обгоняя речь, упивался вниманием единственного слушателя, всё говорил, говорил, так что язык начинал заплетаться, а рот смочить пришлось способом актуальным по-пьяни исключительно. Скользнули языки друг по другу, вылизали дёсна оппонента и остались довольны вкусом. Дотторе заходил ещё. Не было в жалких отношениях святости, Панталоне забыл о ней, перешагнув порог захолустной конторы по финансам. Он открыто наслаждался крепостью чужих рук и алкоголя, приносимого ими. Эти мышцы тягали его, как игрушечную гирю. После, подкупал заграничной наглостью. С языка сорвалось нечаянно. Лёгкая откровенность хуже самой грязной пошлости. Нет, вовсе не признание, кое-что похуже — честность, оголённая рёбрами грудины. Скребла прутья клетки, рвалась наружу. Дотторе был единственным, кто не растреплет, кто, пусть не даст достойного совета, но выслушать за определённую плату он мог. И впервые отказал от этого. Голову на бок склонял, закрывались глаза, будто в усталости, на деле он лишь чётче вслушивался, черкал кратко что-то в своём ненаглядном блокноте. — У вас точно не психотерапевтическое? — Панталоне посмеивался, ужасаясь совершенно искренне, тому, что открыл за один глоток свежего воздуха. И стало вдруг так легко, гири спали с плеч, только этого и ждали — человека нужного, доверенного и совершенно необходимого. — Нет, — усмешка мимолётная, непривычно быстро слетает с губ, Дотторе сосредоточенный и задумчивый, перебирает в голове варианты. Он, как медик, думает разрозненной системой, привыкший к причудам человеческой натуры и природы, Панталоне категорически слаб в этом, знающий чёткие расчёты, умножал двузначные в уме, вероятности всплывали отголосками недоученной школьной программы углублённого класса. — Но я врач. — Врач, — голова качнулась в кивке, выпавшие из хвоста пряди упали на щёки, пощекотали кожу. — И вы можете поговорить со мной, как с доктором. Панталоне улыбнулся кратко, смеясь про себя — будто он расскажет что-то. Рассказал. Всё под чистою выложил, но глаза были сухи, плечи расслабленные, смирение сквозит в осипшем голосе. Он не жаловался, его так научили. Это та жизнь, за которую приходилось высоко платить. А Дотторе, глупый Дотторе, протянул ему билет в один конец. Он всё знал, стены внимали заливистому смеху. Хватило же совести. Док всего лишь подводил к решению. И время было подумать, что с того должна быть великая выгода, но как же. Учёный бессовестно пожимал плечами, он здесь исключительно за Панталоне и его гаммой эмоций. Деньги его не интересовали отродясь. Метель жгла руки, банкир застыл статуей у входа. Зима танцевала на пике, лепила воронки, пускала снежных змей по ногам. Дотторе стоял рядом, смотрел, щурясь, на полную луну и сыпал комплиментами. Незначительными и глупыми, Панталоне натягивал шарф по глаза и жмурился, не мог вынести такого стыда, позвал к себе, забывая как-то аргументировать. Док согласился быстрее, чем предложение слетело с искусанных губ. Открыли старенькую бутылку — раритет. Хоть что-то хорошело в стенах элитной квартиры. Ему бы жену, детей, всё, как полагается мужчинам в возрасте. Банкир шёл аккурат мимо стандартов, ничуть не жалея, скрипел зубами лишь на то, что бумаги всё же пожрали его. Все типажи обошёл, на последнем споткнулся, работая 5/2 в офисе. — У тебя же псина была, — док постукивает пальцами по столешнице, лениво осматривает помещение. — Разве я говорил? — Панталоне оглядывается на секунду, смеряя Дотторе взглядом, тот лишь плечами жмёт. — Но была же, — хмыкает собеседник. И правда, не поспоришь. — Похоронил недавно. — Очень жаль, — Дотторе чешет подбородок, разливает вино по бокалам. В нём нет человеческого сострадания от рождения. Дефектный ребёнок в теле хирурга накручивал чернь прядей на пальцы и целовал их. Ублажал хриплым баритоном, зная, чем заканчиваются такие вечера. Презервативы грели карман классических брюк. А на утро Панталоне собрал небольшой чемоданчик и ушёл ветром из бетонной клетки с отделкой. Не оставил записки, номера телефона, совершенно ничего, лишь дела перевесил на сотрудников, ошалевших от пропажи начальника. Дотторе лежал в его постели и задумчиво осматривал маленькую трещинку на потолке. Он знал, что так будет. Разглядел уникальность офисного работника ещё при первой встрече, начал копать и вытянул счастливый билет. Но эксперимент закончен не был, время приступить к новой стадии — ухаживания. Док усмехался отражению в зеркале на стене в прихожей. Гладил засосы и опускал глаза. Он его любит, любит так сильно, что всё существо содрогается от мысли о признании. Звонко смеялся в присутствии, ничуть не смущался трогать откровенно, целовать в губы, запрещая разговор о чувствах. Дотторе его не переживёт, всё было кристально просто. И сейчас сердце ныло, хотелось поймать банкира обратно в обласканную клетку, но он не мог. Любовь пройдёт, успокоются гормоны. Вернётся в удобный город Панталоне. И всё будет так складно, док никогда не скажет об ушедшем. Никогда. Усмешка цвела сиренью на губах. Весенний ветер мешал в кашу причёску. Перед ним стоял мужчина с тёмной косой по копчик, собачонкой на коротком повадке и счастьем в глазах. — Собак ты всё же не разлюбил, — смех стал задорнее, глубже с годами. Серьёзный дядька в очках на цепочке неловко заправлял кудряшку за ухо и протягивал свободную руку давнему знакомому. Ладони у того шершавые, изъеденные медикаментами и спиртом. — Как видишь. Сам-то как? — забылось вежливое «вы». Оно сейчас так не важно, так ни месту. Панталоне с улыбкой наблюдал за своей собакой, что с опаской обнюхивала лакированные туфли доктора. — Всё по-прежнему, — Дотторе склоняет голову на бок, звенит серёжка. Он смотрит и не может насмотреться, любит глазами, так звонко хохочет внутри себя. Один его вид, дыхание, голос вводили в транс, док шёл нога в ногу, слушал всё-всё про жизнь едва знакомого банкира, с которым они по-случайности переспали пять лет назад. Доктор добился ещё больших успехов, стоимость патентов превышала годовую зарплату президентов, награды, бесконечные премии спускались на новые механизмы. Он собирал подарки ко дню приезда возлюбленного. Утекло так много времени, песочные часы со скрипом перевернулись, Дотторе был с женщиной, но не смел дарить ей подарков, предназначенных для человека его сердца. Она всё видела, знала и понимала, учёный не выбрал бы существо ниже себя. Однако, не было того сжатия, вздоха восхищения пред обнажённым телом. Тупое возбуждение на грани животных инстинктов. Человеческие фрикции, бездушные, но удовлетворяющие. — Вижу ты женат, — он улыбнулся без всякой тяжести. Трепетали раскрывшиеся крылья за спиной, Панталоне внимал чужим словам, как родным, и верил в каждое. — Вполне сносно, — Дотторе был тем, кто отвёл взгляд, опустил глаза на собачонку, вертящуюся юлой у ног. Он мог думать лишь о разводе в тот момент. Банкир не предлагал себя готовому к измене мужчине. Видно было, что жена не расстроится даже. Док беззаботно рассказывал о её любовнике, добавляя, что их, должно быть, пять, по крайней мере, так было до его уезда. А у него... у него в голове всё так же оставались железяки и молодой парнишка в великоватом пиджаке, обнимающий папку с документами к стажировке. Они пили чай и продолжали говорить, пока часы не спугнули верного режиму Панталоне. В тот день учёный оформил документы на развод, ломбард принимал его удивлённо. Серебряное кольцо оценилось высоко, вырученные деньги тут же выброшены в кассу ювелирки. Новенькая блестящая цепочка и пышный букет с запиской ждали пробуждения Панталоне, ведь в этот раз неслышно ушёл Дотторе. Тонкие пальцы сжимали клочок бумаги у глаз, подушечки проходились по закорючкам букв, неверя. Сказать можно было так много, док сжигал те письма. Вульгарно откровенные, слишком искренние для лживого взгляда финансиста, что пустил бы их на растопку несуществующего камина в городской квартирке. Дотторе был глуп и импульсивен, рвал на себе волосы, роняя инородные для его создания слезы. Те, что сейчас тонкими реками стекали по щекам банкира, оставляя за собой мокрые дорожки. Его милая собака слизывала их, скакала по коленям и гавкала, она тянула куда-то, но Панталоне уже знал, куда идти, чтобы сказать краткое «я тебя тоже».