Бог Виски и Бурбона

      Шхуна «Томока» направлялась из штата Мэн во Флориду без остановок. Пулемет на палубе, вспомогательный корабль по правому борту — Билл Маккой основательно готовился к перевозкам спиртного.       Вся эта трескотня о «сухом законе» и «Америке без алкоголя» разносилась так далеко, что даже до наших канадских захолустий долетела. Заяц прикинул свои шансы наживиться и повеселиться, и ради такого вылез из своей норы. Даже никому ничего не сказал, засранец, мы бы тоже были не против.       Серые уши с хвостом остались в пещере, Ахоут сменил их на костюм и лицо не то американца, не то ирландца, не то британца. Попробуй их разбери, везде одна кровь, только говор разный.       Где Ахоут нашел Билла Маккоя? Ну, где-то, что ты прицепился. Может, и не Маккой это был, а какой другой бутлегер, я на той палубе не стоял, пересказываю то, что сам слышал. Ах, недостоверный рассказчик, ну, не нравится, иди, спроси Зайца. Так он тебе и выложит все секреты своей бурной молодости. Тогда слушай дальше и не бухти мне тут.       Стоял Ахоут, значит, на палубе, слушал ветер, чувствовал перемены. С востока несло гарью и мерзостью, с запада — порохом и алкоголем. Выбор очевиден — нужно повеселиться, пока есть время.       Маккой остановился рядом, махнул шляпой в сторону берега, спросил, перекрикивая мотор:       — У вас тут семья? Друзья? Или ныряете в неизвестные воды?       Ахоут с секунду раздумывал.       — Друзья. Один друг точно есть.       О, если Ахоут назвал тебя другом, жди беды. Жаль, на Ист Бразер тогда этого не знали.       — Славно, — ответил Маккой. — Всяко лучше, когда есть где пришвартоваться.       — Должно быть, это сложно? — спросил Ахоут. — Ваша работенка?       Маккой поправил шляпу и сморщил обветренный лоб.       Так, слушай внимательно, еще раз перебьешь, ничего рассказывать не буду. И шампусик с собой заберу. И пиво. Ну и расписываю я в деталях, в чем проблема? Ах, меня там не было, откуда знать про шляпы и лбы. Для тебя же стараюсь, так же история интереснее? А за сухими фактами иди к документалкам.       На чем я так остановился…       — Работенка, говорю, у вас сложная, наверно?       — Нет, сэр. — «Р» затерялась в бесконечном «э-э-э». Ахоут с ними уже второй день плыл, привыкал к нью-йоркскому говору. Маккой продолжил с таким гонором, за который боги наказывают: — Если ты честный славный малый, тебе все ни по чем.       — Вы считаете себя честным? — спросил Ахоут без насмешки. Когда он в последний раз говорил с человеком? Когда не пытался напакостить, обокрасть, обмануть, использовать смертного в нашем пари?       — Конечно. Я честно нарушаю закон. — Маккой широко улыбнулся, и Ахоут понял, что тот сам себе верит. — Спросите, платил ли я кому за защиту.       — Платили?       — Нет, сэр! Ни цента. Ни гангстерам, ни политикам, ни нашей бравой продажной полиции. Нет, сэр! Не бывать такому. Я никому не позволю себя запугать и подмять. Знаете, что главное в этом деле?       — Что же?       — Крепко держаться за штурвал и не сворачивать с пути. Как бы волны не швыряли вашу шхуну, какие бы акулы не кружили, держитесь цели.       Да, я уверен, что Билл Маккой разговаривал именно так.       — И никому не платите?       — Именно, сэр!       Через несколько дней Ахоут сошел на американскую землю, а Маккой и его команда тотчас забыли, что брали кого-то на борт. Они ведь так никогда не делали, бутлегерская шхуна не место для пассажиров. Не вспомнили они и о плате, которую незнакомец им оставил.       А платил Ахоут удачей. Так, безделушка, пара монет, что он выиграл у лепрекона Сент-Джоне. Ахоуту ни к чему, у него четыре заячьих лапки (хе-хе), а команде Маккоя пригодится.       Еще четыре года «Томока» будет «честно нарушать закон», возить ром, виски, бурбон. Маккоя поймают только в 1923 году, отсидит он всего девять месяцев, а умрет аж в семьдесят один год. Неплохо для бутлегера, а? Всяко лучше бесславной смерти в какой-нибудь перестрелке.

***

      В Нью-Йорке Ахоута никто не встречал, ведь он никому не послал весточку о скором прибытии. Он прогулялся по пирсу, послушал разговоры, поглазел на чудаковатые наряды и дурацкие шляпки. Уф, эта мода двадцатых. Водитель кэба чуть не оглушил Ахоута, крикнув, почти в самое ухо:       — Куда едем, сэр?!       Ахоут отпрыгнул от него и поплелся дальше, к магазинчикам, с вывесками которых не мог прочитать, к ржавым лестницам и тухлым подворотням. Здесь он и нашел, то что искал по всей пристани. Под козырьком какого-то кабака блестела от влаги паутинка. Ахоут оглянулся, не слышит ли, не смотрит ли кто, и буркнул так, что паутина вздрогнула:       — Передай Ананси, что старый друг приехал. Ахоут. Заяц. Нанабожо.       Прождать пришлось добрых пару часов, Заяц даже зашел в эту богадельню и отмахивался от каждого, пытающегося его напоить. Да, языка он не знал, но таким-то ерундовым чарам еще не разучился.       Когда на пороге кабака остановились двое рослых темнокожих парней в дорогих костюмах и с шляпами-цилиндрами, Ахоут уже знал, что это за ним. Сыновья Ананси были копиями папаши, только рты держали закрытыми, чего отец никогда не умел. Молча посадили Зайца в машину, молча увезли, даже имен не назвали. Заяц подумал, что это наказ Ананси — и не разговаривайте с незнакомыми дядями.       Ехали не спеша, будто давали Зайцу возможность рассмотреть город, послушать речевки и песни. Может, сегодня у них какой-то праздник? Откуда столько людей на улицах и почему им всем нужно высказаться и выкричаться?       — О чем они горланят? — спросил Ахоут. Водитель переглянулся с братом, не изменился в лице, будто общались они в мыслях, но все же ответил:       — О выпивке.       — Странные. — Ахоут откинулся назад. — Для людей, которые так бились, чтобы в их стране запретили спиртное, они слишком много о нем талдычат.       Кажется, водитель усмехнулся. Ну же, давай, посмейся, хорошая же была шутка.       За окном сменялись кварталы — от трущоб у порта до лощеных улочек в центре, к тихим жилым районам и снова в затхлость и уныние. Ахоут все следил за дорогой, старался запомнить маршрут, но на горизонте показался мост, окутанный туманом. Другие машины сворачивали на перекрестке, никто не въезжал в этот туман, никто не выезжал. Но сын Ананси руля не повернул — туман обволок авто, потонули дома, вывески, вода, прохожие, даже асфальт.       Заяц напряг зрение, а, надо думать, глаз у него был острее, чем у любого смертного, но туман был непроглядный. Даже шум волн заглушил.       — Ист Бразер, — предупредил тот, что сидел на пассажирском.       Зайцу эти слова ни о чем не сказали. Что это? Шифр? Прозвище? Название улицы? Района? Города? Острова? Целого мира, который Ананси втиснул в людской мегаполис? Заяц бы спросил, но вряд ли эти двое молчунов зачитали бы ему лекцию об основании… этого места.       И что еще за «Ист Бразер»? Почему «Восточный»? Чей «Брат»? А «Западный» есть? А «Северный»? Может, «Южный»?       Туман рассеялся мгновенно, будто стена осталась позади, а вот вид за окном не поменялся. Такие же дома, многоэтажные здания, затхлые подворотни, трубы фабрик и стройки, тротуары с пожарными гидрантами. Прохожих только было меньше, чем раньше, да многие фасады выглядели побитыми, а дома заброшенными.       Заяц видал миры духов и города мифов, и выглядели они не так.       Машина обогнула пустынный парк с дырявой оградой, проехала еще квартал и остановилась на повороте. Ахоут подождал, но сыновья Ананси не выходили, к нему не оборачивались и все так же молчали. Наверно, приехали, рассудил Заяц и выбрался из салона. Стоило хлопнуть дверцей, как авто рыкнуло, кашлянуло и покатило куда-то дальше.       Название «Алабама» было выложено не горящими лампочками над огромной железной дверью. Очередное таинственное слово, отлично. Здание не выглядело как бар или казино — Ахоут насчитал шесть этажей, окна огромные — от пола до потолка — трубы торчали из крыши, но дым из них не валил.       Заяц дернул тяжелую дверь — либо его здесь ждут, либо его здесь убьют.