Сны оружия

Приятный сумрак окутал стены приюта. Не успел он запустить свои тёмные щупальца во все уголки комнат, как языки огня в костре заиграли красочными всполохами, разливая свет на ближайшие дома. Жан, Конни, Армин и Эрен нарубили много дров, чтобы костёр сегодня был самым ярким из тех, что когда либо видели бывшие беспризорники. Они наспех соорудили несколько простеньких скамеек из срубов небольших деревьев, и семеро детишек уже поспешили занять свои места, весело суча ножками. Все предвкушали необычный вечер, ведь командующая Ханджи приехала с несколькими повозками провизии и гостинцев. Закончив с костром, Жан уже обхаживал повозки, пытаясь выяснить, не припрятано ли там что-то ещё из особых офицерских кладовых: кусочек сыра, вяленое мясо или самое желанное - бутылочка терпкого красного вина, а ещё лучше — ящик. Как любопытный кот он засовывал нос под плотную холщовую ткань, в поисках чем бы поживиться, но был схвачен рукой за шиворот. Конни осуждающе смотрел на него из под полуприкрытых глаз: — Жан, я думал ты мой друг. — Ты чего, Конни, конечно друг, да я только бутылочку стащу, не больше, — Жан растерянно почесал затылок и хотел было разворачиваться. — Друзья всегда стаскивают что-то ценное вместе, — Конни скрестил руки на груди и надул щеки. Оба смотрели друг на друга в молчании, а потом разразились громким хохотом. — Нет, ты и правда думал, что не будешь со мной делиться? — Я бы поделился со всеми, — Жан закатил глаза, — раз уж ты тут, то постой на стрёме, не хочу попасться капитану Леви и вылизывать языком пол в его кабинете. — Он ловко запрыгнул в повозку, отбрасывая ткань в сторону. Ночная тьма скрывала их маленькую шалость, а костёр был на приличном расстоянии, так что никто не смог бы их увидеть, если бы не подошёл вплотную. Перебрав несколько увесистых мешков с мукой и зерном, в самом низу на деревянных досках он наконец-то обнаружил заветные ящики. Низкие бутылки поблескивали, отражая слабые всполохи пламени вдалеке, а мутная жидкость так и манила попробовать себя на вкус. — Берём один. — Это не серьезно, — заговорщически прошептал Конни и показал два пальца. *** — Ну давай, стесняшка, — Ханджи подтолкнула Леви на кухню, где вовсю суетились девушки: Саша чистила картошку, Хистория варила похлебку, а Микаса рубила свежую ароматную зелень, между ними сновали деревенские — женщины, обычно помогающие в приюте. С его отрядом что-то было не так, Леви хорошо подмечал такие моменты. Странный блеск в глазах, у всех волосы на глаза опущены, никто на него даже голову не поднял. Будто боялись, что он что-то заметит. А главное, все старались не дышать. — Вот, — он швырнул коробку на стол и сразу поспешил выйти на улицу, под неодобрительный вздох Ханджи. Личную жизнь ему вздумала устраивать, очкастая, он прекрасно и сам с ней разберётся. Мимолетно повернувшись на Микасу, он встретился с ней взглядом, прежде чем тяжелая деревянная дверь успела захлопнуться. Леви поднялся в свой кабинет и плотно зашторил окна. Не хотелось ему участвовать в этом милом маленьком празднике: наверняка кто-то упадёт в костёр, кто-то заблудится в лесу, дети без пристального взгляда разбегутся кто куда, а кто-то точно напьётся хваленого вина Ханджи из офицерских кладовых. Напьётся, ах да… Так вот что так тщательно пытались скрыть от него отродья женского пола. Тцц. Паршивки несносные. Леви закрыл глаза и потёр переносицу; значит все остальные уже опьянели намного больше. Он тут в няньки не нанимался, чтобы носиться за каждым солдатом с плеткой правосудия, пытаясь призвать всех к порядку. Он откинулся в кресле и запрокинул руки за голову; свечка тлела на столе, бросая тени на перо и чернильницу. Отчеты будут всегда, даже если от мира останутся одни камни, кто-то должен будет все рассчитать и заполнить, чтобы отстроить его заново, и этим «кто-то» как раз был Леви. Вылазка к стене была уже близко, а форма для новобранцев, лошади и расходы на провизию сами себя не посчитают. Так что глубоко вздохнув, Леви принялся выводить строчки и столбцы своим идеальным почерком, а перо заскрипело по шершавой бумаге под его цепкими пальцами. Он бы и не заметил, что прошло уже несколько часов, если бы не звучный голос за окном, грустно напевающий песню на древний мотив. Леви нехотя поднялся из кресла, закатал рукава простой серой кофты и спустился вниз по ступеням навстречу ночи и яркому костру. Он встал поодаль, у одинокого дерева, чтобы ночная мгла скрыла его от глаз уже изрядно поддавшего отряда. Приютских детей уложили спать, и настало время для ночных развлечений. Так конечно думали эти оболтусы, а не сам капитан. Три деревенские девушки носили кружки с пивом и вином, а вокруг них увивались Жан с Конни. Саша стояла скрестив руки, то и дело оттаскивая за уши своих боевых товарищей от краснощеких девиц, чем сильно портила им праздник. Армин, Ханджи, Моблит, Хистория и Эрен сидели вокруг костра. Королева пела самую прекрасную песню на свете своим тонким красивым голоском. Заслушаешься. Леви прислонился к стволу дерева и наблюдал. Эрен подсаживался все ближе к девушке, то невзначай гладя её по коленке, то касаясь плеча, или «случайно» сталкивая их руки вместе. Йегер смотрел на Хисторию не отрываясь, только один раз бросив небрежный взгляд куда-то во тьму. Леви пригляделся — тонкий силуэт темноволосой девушки, сидевшей где-то поодаль на краю бревна. Микаса. Он был готов поклясться, что видит слёзы блеснувшие в её глазах. Пусть эти пьяные дебилы этого не замечают, но он физически почувствовал её боль в этот момент. Йегер знает, с чем играет. Он демонстративно наказывает Микасу за их общее с Леви приключение прошлой ночью, хоть о подробностях даже этот недомерок до конца не подозревает. Леви проходится подушечкой большого пальца по среднему и указательному… Она больше не твоя, Йегер. Это Леви подарил ей первое наслаждение, первый прижал её к себе и первым он собирается быть и дальше. Злость скрутила все внутренности в плотный комок, и Леви сжал кулак до побелевших костяшек. Ему хотелось подбежать к Эрену, дать тому с разворота по зубам и утешить Микасу, сжать в своих объятиях, так чтобы она не смогла дышать, так, чтобы она забыла раз и навсегда имя своего сводного брата. Он хотел, чтобы она выкрикивала только его имя, и не в приступе душевной боли, а в неге удовольствия. Хотел бы, он бы очень этого хотел. Да вот только опять эта девчонка разрывает его изнутри на части, не забудет ведь она так просто Йегера, не отречётся от своих клятв и душевных терзаний, а он попался в собственную ловушку и выбраться из неё будет крайне трудно. Сначала он её на дух не переносил, но сейчас понял, это потому, что они так похожи, такие верные своим принципам и идеалам. Лучше бы оставить её в покое, лучше никогда не смотреть в её большие серые глаза, лучше больше никогда к ней не прикасаться. Леви мрачнел с каждой новой мыслью и только он собрался развернуться и уйти, как заметил, что Йегер поднялся со своего места, выпуская Хисторию из своих рук, и направился прямо к нему. Что ж, по виду ему явно есть что сказать, так почему бы и не выслушать. — Капитан. Вы не присоединились к нам сегодня, — Эрен вскинул бровь и скрестил руки на груди. — Мне достаточно и того, что я вижу, — безразлично сказал Леви. Микаса кажется тоже заметила их разговор под деревом, и Леви уловил её далекий пристальный и напряжённый взгляд. — Верно, вы можете только смотреть, — понизив голос Эрен добавил, — это всё что вам остаётся. Я никогда её не отпущу. — Но и с ней не будешь. Ведь так? — Леви пристально сверлил взглядом зелёные глаза. Как у Йегера только наглости хватает. Может взять его за шкирку и в костёр швырнуть? Вот эту вот хренову надежду человечества. А ведь переживал же за него. — Решил, что она твоя вещь и неприятно смотреть, как кто-то её забирает? — Она должна любить только меня. А остальное вас не касается. Не лезьте к ней. — И что же ты мне сделаешь? Леви начал закипать, подстегиваемый соперничеством. И за каким же двуличным мудаком бегала Микаса все эти годы, сама хоть понимает? Что Эрен предпочтёт замучить её до смерти, нежели позволит ей быть с другим. Что будет равнодушно смотреть, как она страдает, отталкивая её каждый раз, лишь бы страдала по нему одному. Да и сам он — Леви, не лучше, та ещё мразь, лезет ей в трусы при каждом удобном случае, а чувств своих объяснить не может: что нужна она ему, что волнует, что кровь закипает при одном её взгляде, да хрен с ней, с бедовой, любит он её, пора уже себе в этом признаться. Но сказать ей гордость не позволит, слова комом застрянут в горле. Сам только и способен, что причинять другим боль. Блять. — Вам — ничего. А вот ей… — прошипел Эрен и стиснул зубы. Дальнейшие разговоры были излишни, так что они последний раз смерили друг друга презрительными взглядами и разошлись каждый в свою сторону. Микасы нигде не было видно, кажется, она ушла где-то на середине их перепалки. Леви прикрыл глаза и мрачнее тучи направился обратно в свой кабинет. *** Микаса трижды за этот день пыталась говорить с Эреном, переживала, изводила себя, без остановки теребила несчастный красный шарф, что удавкой скрутился на её шее. Чувствовала, что что-то не так. Мысли осиным роем крутились в голове, не замолкая ни на минуту. Она не знала, что он видел её на берегу озера, не знала, что видел её убегающей из конюшни поздней ночью, но холодная скользкая тварь уже сбежала по её спине, предвещая беду. Не спасала распитая вечером вместе с Сашей бутылка вина, не спасла и ещё одна позже, когда она сидела на чертовом срубе бревна переводя глаза то на Эрена, то на Хисторию. Он знал, что она это видит, он хотел, чтобы она видела всё своими глазами. Поэтому, когда он нежно проводил подушечками пальцев по ладони Хистории, Эрен смотрел на Микасу. В его глазах играл дьявольский огонёк, а в её, словно в двух озёрах, стояли горькие слёзы. Одного Эрен не понимал, что с этими слезами она хоронила свои последние надежды и мечты о нем. Что прощалась с той Микасой, для которой он был важнее всего на свете. Эти чувства останутся светлой памятью, пыльной статуэткой на полке прошлого, она никогда не перестанет его защищать, но она больше его не любит. Сегодня она впервые была свободна, словно сбросила с себя вековые цепи. Ей было горько от этого, она бы предпочла просто с ним поговорить, не играя в эти хреновы игры. Она утёрла слёзы и взглянула вдаль, под одинокое дерево, едва освещенное догорающим костром. Впервые она смотрела на кого-то ещё совершенно искренне, она смотрела на Леви и не могла оторвать глаз. В животе приятно кольнуло от нахлынувших воспоминаний… она ему точно нравится, теперь уж она в этом уверена, его руки тогда говорили за него, да и не нужно ей было других доказательств. Микаса расправила подол лёгкого летнего платья цвета морской волны. Жан сказал, что в нем она выглядит обворожительно. Она не знала, что значит завораживать, но сегодня впервые захотела попробовать. Сняв красный шарфик с шеи, она аккуратно сложила его на бревне и забежала в дом. В женской спальне никого не было, а на столе лежали несколько маленьких стеклянных баночек с алой помадой. Выпитое вино и так отдалось румянцем на её щеках, так что она решила накрасить только губы, аккуратно доставая содержимое баночки пальцем. Этот подарок Леви… он же не просто так его принёс? Такой хочет её видеть? Взрослой девушкой? Сердце забилось в предвкушении, а кожа отдалась мурашками при одной мысли о его горячем дыхании. Сейчас она пойдёт к нему, такая, какая есть: пьяная, в этом маленьком коротком платье, так удачно подчеркивающим грудь, и этой красной помадой — его подарком. И больше никаких Эренов в голове, только свобода. Прошмыгнув по двору, оставляя позади ребят сидящих у костра, она поднялась по деревянной лестнице, ведущей к двери капитана. Она занесла дрожащий кулак и тихонько постучала три раза. Внутренности скручивало от страха и предвкушения, а на глазах почему-то наворачивались слёзы, настолько это было волнительно. Поймёт ли он, зачем она тут? Прогонит ли от себя? Вслед за своей рукой задрожала и сама Микаса. Он не открывает…Микаса мнётся, но сдаваться не собирается. Она стучит настойчивее, пальцам больно, но она колотит и колотит, пока он наконец не открывает дверь. Оба замирают как вкопанные, слова не идут, а воздух электризуется так, что становится трудно дышать. Леви оглядывает её с ног до головы, взгляд скользит по стройным голым ногам, подолу светлого платья, он провожает глазами каждое движение её вздымающейся груди. Вблизи она выглядит ещё более прекрасно. Микаса первая делает осторожный шаг по едва освещённой комнате; половицы скрипят под её ногами, нарушая густую тишину, что повисла между ними. Она была такой плотной, что в ней застревали рваные выдохи обоих. Микаса смотрит не то с надеждой, не то со страхом, делает ещё шаг, а потом резко, почти с разбега влетает в Леви, трется щекой о его щеку, так близко, интимно, так просто. Он прикрывает глаза, не может поверить. Она поднимает руку и проходится дрожащими кончиками пальцев по его щеке, заглядывая в серо-синие глаза: «Не прогоняй меня». Леви все ещё молчит, даже не шелохнётся, его словно парализовало рядом с ней, только и смог пройтись большим пальцем по её нижней губе, указательным держа её подбородок. Красная помада слегка размазывается под его пальцами, и он медленно наклоняется поцеловать Микасу в краешек губ, словно извиняясь за это. Только касается губами — легко, невесомо, как она тут же вспыхивает и тянется к нему. Впивается в его губы, как в самый сладкий в мире фрукт, запускает тонкие пальцы в смоляные волосы и опускает ресницы, закрывая глаза, всецело отдаваясь этому действию. «Мне нравишься только ты» — говорит она своим телом, разводя его губы своим маленьким язычком. Леви не отвечает, но и не препятствует, просто завороженно стоит, словно в трансе, пока она не прижимается к нему так плотно, вжимая грудь в его, в этом коротком соблазнительном платье… Тогда руки сами тянутся к её спине, спускаются на крепкие ягодицы, остервенело их сжимая. Послать бы её сейчас к черту, обозвать бы всеми ругательствами мира, да только они застряли в горле и никогда не вырвутся наружу. Он на секунду поддаётся, запускает руку в её волосы, смотрит на открытые алые губы. Микаса сама тянется, будто нет ближе на свете сейчас человека: — Я вам нравлюсь? — подаётся вперед, осторожно оставляет след помады в уголке его губ, Леви тихо выдыхает. Тело его не слушается, а разум вопит, что она просто пришла забыться, что Йегер её послал, поэтому она ищет себе новую привязанность. Леви осторожно, но с силой сжимает её лицо, опять ведёт большим пальцем по губам, отстраняясь от поцелуя, он так близко, в миллиметрах от неё, чувствует её сбивчивое дыхание на своих губах. Смотрит, пожирает взглядом.. красивая она, но не его. Опять обставила его и переиграла, чертовка. Она подаётся вперёд, целует сама, стонет на выдохе и Леви отвечает, жарко, томно. «Моя» — все мысли скручиваются в одной, хочется её, всю. Но гордость стоит выше. — Ответьте мне, пожалуйста, — она запускает тонкие пальчики под низ его кофты, гладя наряженный пресс, поднимается выше — к груди, и он сам снимает с себя верхнюю часть одежды, прижимая раскрасневшуюся Микасу к себе. Снимает лямки с её изящных плеч, целует каждое, жадно прикусывая ключицы, а потом снова впивается в её губы, лишь бы ничего не отвечать. Он боится, что заговорит — и это видение пропадёт, рассеется как утренний туман. Хочет поверить, что хотя бы на секунду она принадлежит ему одному. Микаса стонет в его губы, чувствует его твердость между ног сквозь тонкую ткань брюк, опускает ладонь и начинает медленно поглаживать. Леви вздрагивает, остервенело сдёргивает верх её платья, сминает и целует полную белую грудь, больно зажимая соски между пальцев. Ей нравится он, такой какой есть — грубый и одновременно нежный, властный и полный сомнений, хладнокровный и такой горячий. Ей нравится, что она сейчас в его сильных руках, но она всё ещё не понимает, что же он чувствует к ней. В своих чувствах она уже точно разобралась, а вот его душа всё ещё потёмки… и Микаса боится, что это очередная игра, поэтому отстраняется и спрашивает более уверенно: — Леви, что ты ко мне чувствуешь? — сердце колотится, а потом и вовсе замирает, когда с его глаз спадает томная поволока. Вот и всё. Его мираж разрушен, Леви боится признаться больше всего на свете. Он не трофей побед Микасы, не хочет стоять на одной полке с кем бы то ни было. Не хочет быть простой заменой для разбитого, как он думает, сердца девчонки. Эти раны пусть она зализывает сама. Поэтому он грубо разворачивает её и толкает к двери, словно не было сейчас между ними этих чувственных ласк. Словно не он теряет голову от каждого её сладкого выдоха в его плечо, словно не его руки сейчас сжимали её, будто самое дорогое сокровище. — Нет! — она упирается в пол, а потом запрыгивает на него с ногами, так, что Леви приходится уложить их обоих на пол, чтобы не упасть прямо сейчас. Они все ещё полуголые, Микаса жмётся к нему с болезненной силой, утыкается носом в его плечо, хнычет и хватает его руки, которые пытаются её оттолкнуть. — Почему с тобой всегда так? — Я с тобой достаточно наигрался. Хочешь трахаться, зайди к кому-то из своих дружков, — он смотрит ледяным взглядом из под полуприкрытых век, — пошла вон. — шепчет, уже совсем не так уверенно как раньше, но не может не отталкивать её. В природе его поганой отталкивать от себя всех, кто может стать ему дорог. Не хочет быть запасным вариантом, слишком гордый. Проще отказаться самому, чем потерять то, чем он ещё не обладает. Микаса заливается слезами, затаскивая лямки обратно себе на плечи, стыдливо прикрывая грудь. Леви пытается столкнуть её с себя и это обидно вдвойне, не выдерживая, она отвешивает ему звонкую пощёчину, которая остаётся красным следом на его белой щеке. Вскакивая на ноги, она бежит что есть сил к двери, обратно по деревянной лестнице, что завела её сюда, в ночной прохладный сумрак.